Ключ к пониманию

Во время гражданской войны многие большевистские лидеры находили очень заманчивой для будущего идею замены денежной зарплаты натуральной. A posteriori эта политика была оценена как проявление экстремизма, навязанного конъюнктурой войны, но между 1918 и 1921 гг.

Составной частью «плана всеобщей рационализации производства и распределения» было экспериментирование с заработной платой или «тотальная натурализация оплаты труда»7. А.Гольц- ман, один из ведущих профсоюзных работников и главный теоретик натуральной оплаты труда, защищал мысль о том, что потребление в соответствии со вкусами и привычками должно уступить место научной классификации «способностей к потреблению». Всякое физиологически неоправданное потребление представлялось, по его теории, растратой, пагубной для продуктивных сил общества. Государство должно было взять на себя распределение натуральной зарплаты, прежде всего в виде обеда на производстве.

Вновь созданный в 1919 г. Экспериментальный институт физиологии питания должен был вести исследования, с тем чтобы заменить традиционные блюда научно разработанными суррогатами. Увеличивать производство при минимальном энергетическом обеспечении рабочего казалось в то время верхом научных достижений в области организации труда.

К середине 1920-х гг. еще ранее отмененная натуральная зарплата и фактически вышла из употребления, кроме привил егиро- ванных пайков. Свободный рынок взял верх над тождеством между «философскими высотами» и «потребностями организма»8. Однако идеи, согласно которым следует кормить только для того, чтобы увеличить производительность труда, остались в силе. В переходный период (конец 1920-х — начало 1930-х гг.) при всеобщей эйфории от наступления «технической эры» А. Гастев, основатель и директор Центрального института труда, пионер и энтузиаст НОТа, оставался в моде со своими призывами к «социальному нормированию», то есть жесткому рационалистическому упорядочению всех сторон бытия, усвоению новых культурных установок: труд—сила, организация—сноровка, режим—воля9.

Можно выделить два этапа в развитии такого рода идей. Первый, с 1924 по 1928 г., характеризовался дискурсом, ищущим научное обоснование для особого отношения к партийным активистам: ведь они — движущая сила партии нового типа, выполняющие историческую миссию по освобождению трудящихся масс от эксплуатации. Являясь профессиональными революционерами, они пострадали при царском режиме, пройдя через тюрьмы, пытки, ссылки, каторжные работы. Считавшаяся тогда естественной для них моральная готовность к самопожертвованию ради дела позволяла их организму успешно сопротивляться внешней агрессии. Революция и гражданская война также делали их жертвы само собой разумеющимися, вызывая тем самым защитную реакцию организма. Но при НЭПе ситуация изменилась: сильная концентрация воли и высокое нервное напряжение уже были не нужны этим борцам, так как в мирное время они руководили делами из своих кабинетов.

И вот эти «железные люди», резко, без всякого перехода, включенные в административную рутину, стали сдавать, проявляя склонность к самоубийству, нервным депрессиям и всякого рода болезням. В 1921 г., когда вводили новую экономическую политику, «количество самоубийств партийных товарищей на идейной почве, на почве того, что они не умели войти в эту новую полосу, было значительным»10. Сильное впечатление произвела болезнь и смерть Ленина. Столь же преждевременная кончина Дзержинского, Ногина, Бобровского, самоубийство Бош, инсульт двадцатичетырехлетнего лидера комсомола Варлаамова и много других подобных случаев обеспокоили специалистов и руководство партии. Получалось, что авангард, необходимый для борьбы за «светлое будущее всего человечества», находится под серьезной угрозой преждевременного вымирания.

Проблема казалась серьезной и требовала срочного решения11. На специальную комиссию ЦК под руководством JI.М.Кагановича была возложена задача выяснить вопрос о перегрузке ответственных работников. Комиссар здравоохранения, высокочтимый профессор Н.А.Семашко развил этот сюжет в прессе и призвал партийных активистов к благоразумию.

В начале 1925 г. врач и психолог А.Б.Залкинд изложил перед Центральной контрольной комиссией (ЦКК) и Рабоче-крестьян- ской инспекцией (РКИ) свои соображения о нервных последствиях политической активности12. В своем докладе он постарался разъяснить некоторые аспекты биологической гигиены партии, которую он рассматривал как живой организм.

По его словам, партактивист был типичной жертвой расхождения между ритмом своей работы и ритмом своего организма. Эмоциональное напряжение и чувство ответственности перед партией и государством заставляют его часто забывать об усталости. Не обращая внимания на симптомы усталости, партактивист накапливает ее, и его организм вскоре не выдерживает перегрузки. Перегрузка, жертвой которой он является, чревата не только последствиями, она постоянно подтачивает организм, вмешивается в биологические процессы индивида, который весь день занят интеллектуальным трудом, игнорирует свое тело, остается в закрытом помещении своего кабинета, ест плохо и нерегулярно, спит мало... В этих условиях неудивительна повышенная смертность.

Далее Залкинд перечисляет характерные признаки заболеваний, которые поражают партактив. Это «профессиональные болезни», утверждает он, преимущественно двух типов: либо товарищ погибает от истощения, либо он страдает от бессонницы и нарушений пищеварения. Недостаток движений, рационального питания, а также другие недостатки гигиены являются причинами болезней сердца, гипертонии и метаболического нарушения функциональной деятельности. Набросав такую картину биологического состояния активистов партии, Залкинд изложил программу борьбы с болезнями партактива. Одним из главных пунктов этой программы было рациональное питание.

«Если бы наш типичный партиец, — этот, в общем, великолепно целеустремленный организм, — был введен в обстановку, способствующую научно-правильному развертыванию его работоспособности, правильным заменам работы отдыхом, периодическим приемам пищи и пр., — его биологическая устойчивость проявила бы буквально чудеса»13.

Нарком здравоохранения Н.А.Семашко внес свой вклад в проект общего циркуляра ЦК по вопросу о партнагрузке. Его «Азбука партгигиены» предписывала строгий режим питания, часовой отдых после обеда, прогулки перед сном, 7—8-часовой сон и особенно «химическую спецификацию питания: основной его качественной частью должны быть белки и витамины»14.

Такого рода забота и предписания вписывались в оживленные дискуссии середины 1920-х гг. о том, каким должен быть коммунистический быт и люди нового поколения15. На собраниях и съездах говорилось о необходимости выработки новой морали, способной поддержать борьбу здоровых сил личности со «сплошным бытом», этим «косным, затхлым и ядовитым наследием прошлого». О необходимости обрести ясные нравственные основы и критерии поведения говорилось в «Письмах к трудящейся молодежи» А.Коллонтай, первое из которых было озаглавлено «Каким должен быть коммунист»16. В 1925 г. президиум и секретариат ЦКК создали специальную комиссию для разработки общих принципов партэтики. Ярославский, Сольц, Гусев, Крупская и Шкирятов занимались этими вопросами17. Залкинд, Семашко и другие главнокомандующие медицинского фронта активно призывали вписать правила здорового образа жизни и работы в этический кодекс партии. «Для того, чтобы идеологическая чистота и коммунистическая честность стали синонимами здоровой жизни», повторяли они, эти правила должны «органично включать в себя гигиену». Руководство не осталось глухо к доводам медиков. Отметив в специальном докладе увеличение среди коммунистов физически больных людей, в том числе туберкулезом, СТО предложил ввести в партийные карточки рубрику, характеризующую состояние и динамику здоровья коммуниста18.

Каждая государственная и партийная организация, так же как всякий коммунист, могли понять из научного дискурса, нормализующего стихию жизни, что сохранение классового авангарда является высоким этическим долгом партийного руководства. На его выполнение партия обязана отпускать все необходимые материальные средства. Таким образом, существование Лечебно-санитарного управления в Кремле было полностью оправдано теориями органицизма и новейшими теориями научной организации труда и быта. Пропагандистская пресса комиссариата здравоохранения часто упоминала это управление как образцовое с точки зрения новой организации медицины и гигиены. Но не комментировала его успехов в области питания19.

Второй этап в развитии идей о достоинствах и ценности высших партийных кадров связан с кризисом начала 1928 г. На этот раз научный дискурс А.Б.Залкинда возник в ответ на «многочис ленные запросы читателей “Правды”». Страдая от нехватки хлеба и дороговизны продуктов питания, напуганные слухами о приближении войны и голода, читатели завалили редакцию газеты письмами, настаивая и даже требуя, чтобы им рассказали о жизни руководителей.

Это внезапное вторжение «снизу» произошло в политически трудный для большевиков момент, но обещало некоторую гласность, поскольку совпадало по времени с широкой пропагандистской кампанией за культурное переустройство быта. С одной стороны, газета должна была публиковать подробную информацию о госзаготовках и продаже промтоваров крестьянам. С другой — она пыталась нивелировать эти тревожные новости короткими статьями, внушавшими читателю, что пришло время «рационализировать повседневную жизнь», в частности, бороться за новую культуру быта и питания.

Так, например, 4 января 1928 г. специалист Института физиологии питания Н.Егоров констатировал большой разрыв между наукой и привычками в питании населения и выразил сожаление, что, несмотря на «определенные противопоказания медицины, мясо по-прежнему доминирует в рационе обывателя»20. Он объявил, что его коллеги намерены преобразовать свой институт, имеющий до сих пор теоретическую ориентацию, в Пищевой институт, которому в срочном порядке будет поручено «проработать давно уже назревший вопрос об установлении пищевых рационов для различных профессиональных групп».

В начале января на протяжении десяти дней «Правда» доносила до читателей информацию о кампании «За советскую чайную!». Старые заведения такого типа были грязными, в них подавали алкогольные напитки и «тяжелые» для желудка блюда. Всем советам, кооперативам и другим соответствующим инстанциям предстояло изменить эти привычки. Надо было преобразовать чайные, эти пережитки капитализма, в опрятные, хорошо освещенные места, где снимают пальто и головной убор, прежде чем сесть за стол, где пьют чай и едят, читая газету, слушая радио или разговаривая с товарищами.

В интервью газете «Правда» Семашко подчеркнул культурную значимость советской чайной21. Включаясь в диспут в клубе рабкоров, Халатов определил советскую чайную как «одну из важнейших батарей на культурном фронте, как младшую, но многообещающую сестру советской нарпитовской столовой»22.

В феврале Н.Егоров вернулся к теме в статье, озаглавленной «Оздоровление питания». Речь шла о недоброкачественных продуктах, проникающих на рынок из-за головотяпства хозяйственников: 6 вагонов мяса и свинины, зараженных сибирской язвой;

хорошо, что нижегородский губздрав вовремя забил тревогу. В Костроме — 89 бочек ржавой селедки и т.п. На самом деле редакция нашла броский заголовок и повод, позволивший наконец соединить продовольственную катастрофу с саботажем, и все вместе — с пропагандой культуры быта.

Таким образом, с начала года читатель уже был неплохо подготовлен к ученым ответам А.Б.Залкинда по поводу образа жизни руководителей, публикация которых началась с 4 марта. В этом номере под рубрикой «Партийное строительство» была напечатана его первая статья «За рационализацию быта коммунистов». Редакция объяснила, что серия очерков Залкинда «О работе и быте партактива» будет выходить по воскресеньям, что предпринята она по инициативе «Правды», так же как и цикл более широких бесед, проводимых по заданию Московского совета. Все это будет скромным вкладом в первую часть общего плана «рационализации повседневной жизни».

На основе запросов с мест программа очерков освещала следующие темы: бюджет времени партактива; гигиена повседневного быта и специально половая гигиена и методы использования отдыха, и все это в связи с основными законами работы мозга; главные правила рационализации умственной деятельности партактива; неврозы и борьба с ними. К каждому очерку был обещан список специальной литературы.

Отправной точкой научного дискурса Залкинда была «культура работы мозга». Он напоминал, что в России из-за невежества трудящихся масс такая культура практически отсутствовала. В СССР культурная революция позволит воспитать массы. Она даст возможность членам партактива и всем трудящимся открыть способы управления мозгом.

«Имеются псевдомарксисты, утверждающие, что лишь голод и жадность являются толчками для мозгового роста. Послеоктябрьская социалистическая культура должна освободить трудящиеся массы от этого поклепа. Мы докажем, что в стране освобожденного труда массовый человеческий мозг вырабатывает невиданные в человеческой истории качества, мы докажем, что пришедшая к власти трудовая масса в первые же десятилетия развертывает мозговую жадность во всяком случае не меньшую, чем жадность брюха. Надо научить массу наслаждаться мозговыми процессами, упиваться чтением, слушанием, беседой, разжечь ее аппетит на мозговые блюда, [...] надо, чтобы мозг массы приобрел ту же “хищническую”, “жадную” установку, какой обладают ее пищевые тяготения»23.

По мере того как Залкинд продвигался в этой логике, его аргументация скользила от одного объекта к другому, в частности, от «массового мозга», «массового советского мозга», «мозга массы» к «мозговому активу», воплощенному членами партактива. О здоровье и питании именно этого последнего мозга шла речь в пятой статье, появившейся 1 апреля. Объяснения и советы Залкинда касались химического состава продуктов, режима питания и пищеварения. Такие принципы, как преобладание углеводов над жирами и белками (приблизительная пропорция 40:6:7), разнообразие продуктов и наличие среди них богатых витаминами, таких, например, как черная икра, источник витамина А, следует уважать, потому что это не «буржуазная роскошь, но необходимое горючее» для работы мозга. Благоприятный режим для хорошего пищеварения предполагает прекращение работы за полчаса до еды и часовой отдых после приема пищи. В этом случае работа мозга удваивает и даже утраивает свою продуктивность.

Конечно, Залкинду не удалось удовлетворить читателей «Правды»24. Они не имели права на гласность в отношении жизни руководителей как до, так и после этой воскресной кампании. Напротив, именно в это время негласно устанавливались сети распределения специальных пайков. Места производства, хранения, продажи и потребления продуктов питания скрывались за ложными вывесками и находились под надзором агентов безопасности в штатском.

Однако Залкинд, так же как Егоров и другие, снабдил потребителей специальных пайков аргументами в оправдание их исключительного положения в трудных условиях индустриализации. Они получили доводы, подкрепленные авторитетом науки. Для совестливых коммунистов было важно знать, что доступ к определенным материальным благам развивает их способность к труду, тем самым делая их полезнее для общества.

Таким образом, формулы, которые встречаются сегодня в архиве, — «лечебные мероприятия», «лечебное питание», «лечебное пособие» и т.д. — восходят к такому дискурсу, который должен был побуждать работника, включая ответственного, наращивать производительные силы — залог успешного построения коммунизма. Партия была призвана оберегать каждую единицу производства, в том числе и те, которые находились в ее собственных рядах. Именно на нее возлагалась эта обязанность и ответственность за здоровье, а значит, и хорошее питание этих единиц. Если посмотреть, откуда брались средства, необходимые для «лечебных мероприятий», приходится констатировать, что в Твери партия отпускала на это средств в пять раз больше, чем местный совет25.

Графа «лечебные мероприятия» встречается во многих бюджетных отчетах и дает представление о расходах, но, судя по одному документу 1952 г. из Тверского архива, в повседневной практике, должно быть, было много ситуаций, когда расходы на питание не оставляли следов. Речь идет об одной анонимной жалобе, которая сообщала в контрольную комиссию о том, что служащие столовой Высшей партийной школы присваивают себе продукты. Они вписывали их в фиктивные счета таким образом, будто продукты были выданы слушателям школы в обмен на талоны. Талоны выдавались на весь период обучения, включая день приезда и день отъезда, по три талона в день на человека. Использованные талоны отправлялись в соответствующую службу райкома партии, оплачивались через банк и, наконец, сжигались26.

Мне показалось логичным искать следы упомянутых талонов в виде цифр. Это позволило бы знать, во сколько обходилось партии питание будущих кадров. Однако ни документация ВПШ, ни документация райкома ничего не дали в этом смысле. Судя по финансовому отчету ВПШ, преподаватели и служащие получали зарплату, учащиеся — стипендию, учебники и материал для практических работ. Деньги расходовались на мебель и материю, растения и портьеры, на транспорт, взаимопомощь, премии, награды и даже на то, чтобы научить учащихся водить грузовики и трактора. Но не видно было, чтобы слушатели питались. Однако ясно из анонимного письма и без него, что они ели. Приходится заключить, что документация такого рода подчинялась какой-то иной логике.

Ко времени этого тверского документа логично было не писать и не говорить ничего лишнего о предмете, который уже давно сделался тайным и к тому же верным средством «кормления от дел». Послереволюционные дискуссии о пайках ответственным работникам остались в прошлом. Читатели «Правды» уже не задавали нескромных вопросов, или, скорее, газета не выносила их на обсуждение.