Дозволительное право

Рождение идеи. – Анализ философа. – На трудных путях освобождения от стереотипов. – Истоки. – Институты. – Общие дозволения и общие запреты. – О правовом статусе субъектов. – «Право на право»

Рождение идеи.

«права власти», а скорее – «права сильного» и даже «кулачного права».

169

Самое святое, что есть у Бога на земле

Эпоха Просвещения, как и вся возрожденческая культура, и в не меньшей степени революционные события конца XVIII века в Европе и Северной Америке, т.е. все нарастающие процессы, выражающие начало реального перехода человечества к либеральным цивилизациям, потребовали нового права и принципиально нового правопонимания. Это и стало предпосылкой взглядов Канта на право. В том числе – предпосылкой для выводов о праве как праве человека.

Но спрашивается, в чем реально, кроме общей постановки вопроса, непривычного терминологического обозначения и идеи первоначального договора, состоит то новое, что должно быть характерным для права в условиях либеральных цивилизаций, новое в самом принципе правопонимания?

И вот здесь мы встречаемся с самым главным переломом в мире правовых явлений и правовых представлений, происшедших в то время за всю человеческую историю, – с переходом от запретительно-ограничительного права к д о з в о л и т е л ь н о м у (дозволяющему) праву.

Осмысление этого глобального перехода, во всяком случае – подходов к нему, и выпало на долю Канта.

И что, быть может, самое примечательное здесь – это то, что такого рода крутой переход в правопонимании оказался у Канта столь же сложным и, пожалуй, даже мучительным, кажется, даже в чем-то неожиданным для автора (об этом уже упоминалось в начале книги), как связанная с таким переходом многосложная ломка правовых представлений в науке и юридической практике – долгий процесс, продолжающийся во всем мире до настоящего времени.

Анализ философа. В сочинении «К вечному миру» (1795 г.) Кант дает развернутый профессиональный философско-правовой анализ, опирающийся на догму права, на вытекающую из нее юридическую логику. Поводом к этому анализу стала частная и сугубо специальная юридическая проблема, затронутая в работе, – обоснование того, что «запрещение» по рассматриваемой в сочинении ситуации касается только способа приобретения владения, а не самого владения, которое основано хотя не на действующем позитивном праве, но на праве обычном. И вот в связи с характеристикой правомерности владения и способа его приобретения Кант обращается к самой сердцевине правовой материи, к одной из ее «тайн» (наукой до сей поры в полной мере

170

Глава четвертая. Право человека

не постигнутой) – к ее трем фундаментальным элементам, ее «сгусткам» – запрещениям, предписаниям, дозволениям, рассматриваемым под углом зрения закона, его трех видов, обозначенных им с помощью специальной юридической терминологии: предписывающих (leges praeceptivae), запрещающих (leges prohibitivae), дозволяющих (leges permissivae).

Указав на эти три вида законов, Кант начинает анализ с того, что подвергает сомнению обоснованность существования дозволений, содержащихся в дозволяющих законах, как юридических категорий1.

А теперь самое знаменательное. Кант, подвергнув сначала сомнению обоснованность существования дозволений в области права, все же в самом ходе своих рассуждений, рассуждений сложных (на мой взгляд, на грани внутренней ломки), в конце концов именно с ними, с дозволениями, связывает последовательное законодательство, всеобщие законы – то, что «требует понятие закона». Кант пишет даже, что обоснованность выделения дозволений и соответственно – юридическая оправданность формулы о дозволяющих законах «есть единственный настоящий критерий последовательного законодательства,

1 Кант И. Сочинения на немецком и русском языках. Т. 1. C. 369.

2 Там же. С. 371.

3 Там же. С. 369.

171

Самое святое, что есть у Бога на земле

без которого всякое так называемое ius certum останется лишь благим намерением.

Путь рассуждений, проделанный Кантом при формулировании приведенных выводов (да и слово «по-видимому»), – пожалуй, лишь свидетельство трудности, своего рода драматичности неотвратимо наступившей ломки сложившихся в феодальную эпоху фундаментальных представлений о праве, принципиального изменения в его понятии. А по сути дела перед нами – поворотный пункт в самом существе этого круга проблем. Если дозволения и дозволяющие законы представляют собой единственный критерий последовательного законодательства и лишь при таком критерии могут реально существовать всеобщие законы и именно этого требует «понятие закона», то, значит, речь должна идти о качественно ином праве, резко отличающемся от права запретительно-ограничительного характера. Речь должна идти о д о з в о л и т е л ь н о м праве.

На трудных путях освобождения от стереотипов. Характеристика права в условиях перехода к либеральным цивилизациям в качестве «дозволительного» вовсе не означает того, что на уровне национальных юридических систем оно сплошь состоит из одних дозволений или что последние вытесняют все другие компоненты правовой материи. На всех этапах развития человеческого общества в принципе неизменной остается функция права по обеспечению общественного порядка, необходимой общественной дисциплины, борьбе с правонарушениями, когда, помимо иных моментов, сохраняется значение государственного принуждения, действие карательных методов, сочетаемых с моральными принципами и нормами. А потому и в условиях развитого гражданского общества, реализации последовательно демократических и гуманистических начал в общественной жизни значительное место в правовой материи занимают отрасли и институты публичного права, включая административное и уголовное право, другие примыкающие к ним подразделения правовой системы.

Положения о дозволительном праве означают лишь то, что весомое и все более определяющее место в действующих юридических системах начинают занимать правовые дозволения, в том числе общие дозволе-

172

1 Кант И. Сочинения на немецком и русском языках. Т. 1. C. 371.

Глава четвертая. Право человека

ния (о них у Канта тоже есть замечания, об этом – дальше), а также то обстоятельство, что дозволения через всю совокупность свойственных им институтов, способов и типов регулирования придают принципиально новый облик праву в целом, сообщают ему черты «чистого права», делают дозволительные начала ведущими правовыми принципами. Между тем неизменное существование в праве того слоя правовой материи, который по-прежнему имеет предписывающее, запретительно-ограничительное назначение, острота возникающих в этой связи правовых и социальных проблем, повышенное внимание к ним со стороны общества – все это и ныне поддерживает устойчивый стереотип, в соответствии с которым право, как и раньше, во все века, имеет преимущественно властно-запретительную, предписывающую природу. Этот стереотип довольно основательно укрепился в общественном мнении, в правосознании людей, в науке – правоведении, философии, других отраслях знаний. Здесь приходится высказать сожаление в связи с тем, что и взгляды Канта на право нередко интерпретируются и комментируются в науке под углом зрения такого рода стереотипа. А это как раз и не позволяет увидеть то принципиально новое, что открылось в понимании права на пороге XIX века и что, по всем дан-

ным, должно быть соотнесено с именем великого философа.

Так, Ю.Я. Баскин, сопоставляя правовые представления знаменитого древнеримского правоведа Ульпиана и Канта и отмечая, что Кант, как и Ульпиан, определяет сущность права через юридические обязанности, приводит такую сопоставительную таблицу:

Ульпиан Кант

1.

2. Не вреди другим. Не поступай с кем-либо не по праву.

3. Воздай каждому свое. Каждому сохрани свое1.

Между тем, сделанное Ю.Я. Баскиным сопоставление вовсе не свидетельствует о том, что Кант, как полагает автор, «следует Ульпиану», а как раз об обратном. О том, что Кант весьма решительно преодолевает вековые представления о праве как «обители обязанностей», которые к тому же неотделимы от моральных категорий, характерных в немалой степени для взглядов древнеримских юристов и их последователей. Во взглядах Канта – даже в том виде, в каком они изложе-

1 См.: Баскин Ю.Я. Кант. М., 1984. С. 24–25.

173

Самое святое, что есть у Бога на земле

ны Ю.Я. Баскиным, красной нитью проходит мысль о самостоятельной ценности собственно правовых явлений, когда определяется то обстоятельство, совершаются ли поступки «по праву» или «не по праву», и когда, следовательно, критерием такой оценки становятся субъективные права, позволяющие каждому «сохранить свое».

Некоторые замечания по рассматриваемому вопросу могут быть высказаны и в отношении трактовки кантовских взглядов, предложенных Э.Ю. Соловьевым – философом, впервые в кантоведении, настолько мне известно, основательно осветившим эти взгляды по вопросам права. Например, автор, характеризуя развитие философии Канта его последователями, пишет, что у неокантианцев «кантовское ригористическое «я должен» (ich soll) необходимым образом полагает на другом полюсе не менее энергичное «мне можно» (ich darf). И происходит это, – как полагает автор, – именно вследствие того, что по «сильной версии» универсализации максим в области безоговорочного долженствования оказываются только запреты (негативные предписания) и притом только такие, которые могут мыслиться в качестве общеобязательных, равноприемлемых для всех и соотносимых с условия-

ми первоучреждения человеческого общежития»1.

Между тем такое двухполюсное соотнесение «я должен» и «мне можно» происходит не вследствие плюсов и минусов одной из версий универсализации максим, характеризующей этическую сторону проблемы, а по другой причине – потому, что здесь, как и в других случаях, у Канта и его последователей все более и более раскрывается юридическая суть проблемы. Ибо двухполюсное соотнесение указанных категорий – это уже не что иное, как правоотношение, в котором «мне можно» представляет собой субъективное право, которое как право действительно является носителем значительной социальной энергетики управомоченного лица. Впрочем, нетрудно заметить, что и здесь, и в других суждениях Э.Ю. Соловьева доминирующей линией при оценке взглядов Канта является все же акцент на право и правосознание (жаль только, что автор в одном из таких, весьма примечательных, высказываний мимоходом обронил слова о будто бы «узкоправоведческих интересах» философа2).

1 Соловьев Э.Ю. И. Кант: взаимодополнительность морали и права. С. 143–144.

2 Э.Ю. Соловьев пишет: «В тексте «Метафизики нравов» есть удивительное место, свидетельствующее о том, что основные установки фрагмента «О свободе» и эссе

«О поговорке...» продолжали определять все узкоправоведческие интересы Канта. Вот как оно звучит: «Под благом государства подразумевается не благополучие граждан и их счастье – ведь счастье (как утверждает и Руссо) может в конце концов оказаться

174

Глава четвертая. Право человека

Истоки. Формула «дозволительное право» не имела бы никакой реальной ценности или, более того, служила бы – как это нередко случается – лишь пропагандистским прикрытием совсем иной политики и иных реалий, если бы она – как и положение о праве человека (праве людей) в целом – не шла дальше общих деклараций и объявленных намерений. Или – даже сопровождалась время от времени законодательными акциями властей, будто бы сообразующимися с подобными намерениями.

Вот почему после констатации самой сути идеи о дозволительном праве как важнейшей, определяющей черте той юридической системы, которая должна утвердиться в человечестве с его переходом к либеральным цивилизациям, требуется углубление этой идеи – рассмотрение ее истоков.

Самое существенное здесь – это понимание того, что особенности права человека как преимущественно дозволительной юридической системы строятся на началах естественного права, притом – на началах той его стороны, которые характеризуют свободу отдельного, автономного индивида, человека. А именно эта сторона естественного права – коль скоро понимать его в кантовском смысле (в смысле «идеи разума и образца для нас») – является в мирозданческом отношении, с точки зрения сущности и назначения человеческого бытия наиболее важной, перспективной, решающей для будущего людей, всего человеческого рода.

Долгие-долгие века в обстановке традиционных цивилизаций – азиатских, рабовладельческих, феодальных – доминирующее значение в общественной жизни имели природно-социальные требования, которые отражали необходимость корпоративной организованности, построенной на властно-иерархических, авторитарных началах, и которые выражались в свободе (произволе) власти и, следовательно, в праве власти.

В обстановке же перехода к либеральным цивилизациям естественно-природные требования свободы отдельного индивида, человека, заслоненные и деформированные в предшествующей истории власт-

гораздо более приятным и желанным в естественном состоянии или даже при деспотическом правлении; под благом государства подразумевается высшая степень согласованности государственного устройства с правовыми принципами, стремиться к которой обязывает нас разум через некий категорический императив» ([Кант И. Соч.] Т. 4. Ч. 2. С. 239–240). Совершенно очевидно, – заключает автор, – что Кант говорит здесь

«категорическом императиве права»» (Соловьев Э.Ю. И. Кант: взаимодополнительность морали и права. С. 179).

175

Самое святое, что есть у Бога на земле

но-иерархическими, авторитарными началами, приобрели приоритетное, первенствующее значение в жизни людей, как бы прорвались в главные пласты жизни людского сообщества. Они-то, эти истинно гуманистические требования естественного права, и предопределили необходимость коренной смены вех в самом построении правовых систем – переход от преимущественно запретительно-ограничительной юридической системы к дозволительному праву – праву современного гражданского общества.

Институты. Рассмотрение истоков принципиально нового феномена в либеральную эпоху – права человека (права людей) призвано углубить представления об этом феномене. Вместе с тем нужно видеть и то, ранее уже упомянутое, обстоятельство, что о существовании права человека как реального явления, в полной мере отвечающего своему назначению в современном мире, можно утверждать лишь тогда, когда в условиях развитого гражданского общества в самой органике действующей юридической системы, в ее собственном содержании происходит качественная перенастройка. Такая перенастройка, которая фактически делает право и с сугубо юридической стороны (в том числе – в юридической догматике) принципиально иным, чем право в обстановке господства властно-иерархических начал в организации общества, – правом, по самому своему юридическому содержанию настроенным, подготовленным и целеустремленным на служение человеку, людям.

Характеристика права человека (права людей) как дозволительного права представляет собой уже известную конкретизацию приведенного положения. Но ее следует довести до логического конца. А это значит, что формирование и бытие права человека как дозволительного права должно быть выражено, найти свою жизнь в институтах, т.е. в объективированных через закон юридических установлениях – в нормах, иных положениях объективного права, их структурных комплексах, механизмах.

Эти нормы, их комплексы, структурное построение и механизмы затрагивают все стороны, все компоненты, образующие объективное право, ту или иную национальную юридическую систему. О ряде важнейших из них уже шла речь, когда объективное право было соотнесено с категориями чистого права, а в этой главе – с принципом первоначального договора.

Напомню о таких сторонах, компонентах. Это: частное право;

диспозитивное построение правового материала;

176

Глава четвертая. Право человека

юридическая структура собственного содержания права, характеризующаяся тем, что центром правового регулирования являются субъективные права;

общедозволительное регулирование;

приоритет договорного регулирования, прежде всего – первоначального договора.

Перечень этих институтов – стоит только провести обстоятельный теоретический анализ – вне сомнения, может быть существенно пополнен, в том числе – указанием на ряд отраслевых институтов (скажем, на принципы саморегулирования на муниципальном уровне по конституционному праву или односторонне сделочного регулирования в гражданском праве). Но такой анализ уже значительно выходит за рамки настоящей работы. И сейчас, пожалуй, можно ограничиться тем, чтобы отметить несколько узловых пунктов в собственном содержании права, где дозволительная направленность права в условиях гражданского общества нуждается в воплощении в виде определенных институтов, механизмов регулирования.

Внимание науки и практики, по все данным, должны привлечь прежде всего два из подобных узловых пункта (отчасти – потому, что здесь также могут быть использованы философские соображения Канта, имеющие ценность для юридической науки): во-первых, институты, обеспечивающие всеобщность права, и, во-вторых, юридическое обеспечение высокого правового статуса человека.

Общие дозволения и общие запреты. Суть вопроса по первому из указанных пунктов – вот в чем. Для права, в особенности для права человека, должно быть характерно – о чем уже говорилось – не просто регулирование при помощи норм, т.е. общих правил, а всеобщее регулирование, которое в этом случае изначально является одинаковым, юридически равновесным, юридически равным для всех субъектов, всех людей.

Но как достигнуть такого всеобщего регулирования, когда общественные отношения бесконечно разнообразны и создать общие правила для бесчисленного множества жизненных случаев, казалось бы, невозможно? Развитие человеческой культуры и история права подсказали, по-видимому, единственный путь для решения такой проблемы: это повышение уровня нормативных обобщений, которое нашло выражение в ряде институтов – таких, как институты типизации юридических отношений, общих юридических конструкций, норм-дефиниций.

177

Самое святое, что есть у Бога на земле

Ныне становится очевидным, что первостепенную роль в повышении уровня нормативных обобщений в праве призван сыграть институт общих дозволений и общих запретов, и соответственно два типа регулирования – общедозволительный и разрешительный (о них ранее, в связи с другими проблемами, уже упоминалось; их краткие формулы – «дозволено все, кроме прямо запрещенного законом» и «запрещено все, кроме прямо разрешенного законом»).

Представляется несомненным, что праву человека сообразно его дозволительной природе должны быть характерны общие дозволения и основанный на них – общедозволительный тип регулирования. Такие, например, дозволения, как свобода предпринимательской деятельности, свобода договора, общее дозволение автономного договорного регулирования. Содержащиеся в законах исключения из указанных и иных общих дозволений (такие исключения вместе с общими дозволениями и образуют общедозволительный тип регулирования) позволяют и здесь реализовать важную особенность права – строгую определенность регулирования по содержанию.

Но какова в этом случае роль в праве (и прежде всего в дозволительном праве) общих запретов и основанного на них разрешительного типа регулирования (например, общих запретов на свободный оборот наркотических веществ, на использование в нормальной гражданской жизни боевого оружия)? На первый взгляд может сложиться впечатление, что для дозволительного права они – всего лишь «особые случаи», тоже своего рода исключения из общего дозволительного построения объективного права.

Но это не так. Характер существующих здесь институтов более сложен, в конечном счете и он в идеале в принципе по логике чистых правовых начал «выводит» на дозволительную природу права. И вот как раз по этой, исключительно важной стороне проблемы должны быть приняты во внимание философско-правовые суждения Канта.

Прежде всего, примечателен сам факт того, что Кант в сложном процессе постижения права, приведшем его вопреки исходным посылкам к обоснованию роли дозволяющих законов как «единственного настоящего критерия последовательного законодательства» и всеобщности законов, по сути дела говорит о разрешительном типе регулирования, общем запрете. То есть говорит о положениях из самых глубин юридической теории, к пониманию которых только-только сейчас, спустя два столетия после кантовских работ, подошла современная теория права. Кант пишет: «Запрещающий закон формулирован сам по себе, дозволение же включается в этот закон не в качестве ограничивающего усло-

178

Глава четвертая. Право человека

вия (как это должно было бы быть), а как исключение...»1 («исключение» – свидетельство того, что запрет является общим).

Но как понимать, что дозволение в запрещающем законе «должно быть» не исключением, а «ограничивающим условием»? В этом случае, поясняет Кант, дозволение добавляется к запрещающему закону

«не на основе принципа», и оно вследствие этого включается в «формулу запрещающего закона», а «тем самым» запрещающий закон превращается «и в закон дозволяющий»2.

Исключительно важный, по меркам юридической теории – утонченный, ювелирно отточенный и вместе с тем – философски перспективный вывод! Помимо всего иного, он подводит к мысли о том, что общие запреты и разрешительный тип регулирования могут вполне совмещаться с природой дозволительного права. И это происходит как раз тогда, когда противостоящее общему запрету дозволение выступает не в виде одного из исключений («разрешения»; вспомним общую схему разрешительного типа регулирования – «запрещено все, кроме прямо разрешенного законом»), а в виде ограничивающего условия. Скажем – условия, в соответствии с которым общий запрет на оборот наркотических средств не конечен: он установлен при том условии, что свободный оборот всей суммы лекарственных средств находится в режиме общего дозволения. Тем более, что, как поясняет Кант, исключения это – вообще не принцип, на основе которого должно строиться юридическое регулирование: таких исключений может быть неопределенное множество – «до бесконечности; ибо здесь дозволения добавляются к закону лишь случайно, не на основе принципа, а в результате подыскания подходящих случаев»3.

1 Кант И. Сочинения на немецком и русском языках. Т. 1. С. 371.

2 Там же.

3 Там же. – Заверяю, что не допущу преувеличений, если замечу, что соображения Канта об «исключениях» и об «условиях» в отношении общих запретов носят с точки зрения юридической теории поистине фантастический характер. Мне, автору этих строк, занимавшемуся в течение нескольких лет подробным, с использованием данных современной науки и практики, исследованием общих дозволений и запретов (Общие дозволения и общие запреты в советском праве. М., 1989), представляются совершенно поразительными приведенные соображения Канта в отношении проблемы, которая в то двухсотлетней давности время даже не была поставлена юридической теорией. Соображения, которые, могу добавить, существенно расширяют, казалось бы, подробные представления по этой сложной проблеме. Только, пожалуй, тем обстоятельством, что взгляды Канта по вопросам права опираются на основательное знание юридической конкретики, а главное, носят глубокий, истинно философский характер и намного опередили время, можно объяснить такое основательное проникновение мысли философа в тонкости современной юридической теории, причем по материалам, добытым и обобщенным юридической наукой в ее позитивистском понимании.

179

Самое святое, что есть у Бога на земле

А отсюда – еще один, кажется, еще более основательный для философии права вывод. В зависимости от того, является ли общий запрет

«конечным», а значит, вписывается он или нет через «ограничительное условие» в общедозволительное регулирование, в зависимости от этого можно предельно точно установить природу действующего права. Если запрет, например, в виде разрешительного порядка проведения демонстраций, собраний и митингов «конечен», выражен в общем запрете и не имеет в качестве условия общее дозволение на свободу демократических действий, то перед нами надежное свидетельство того, что действующая юридическая система имеет характер права власти, что и саму-то власть характеризует по меньшей мере как авторитарную. Напротив, если разрешительные элементы в порядке проведения демонстраций, собраний, митингов, связанные с необходимостью соблюдения, допустим, правил уличного движения, вводятся при том ограничивающем условии, что существует общее дозволение на свободу демократических действий, то такого рода разрешительные элементы и связанные с ними запреты, пусть и общие, вполне согласуются с дозволительной природой действующей юридической системы. И это, наряду со всем другим, – крепкое свидетельство демократич-

ности существующих общественных порядков в данной стране.

О правовом статусе субъектов. Обратимся ко второму из указанных ранее узловых пунктов, характеризующих институты дозволительного права. Дозволительная природа объективного права проявляется не только, а быть может, даже не столько в построении действующей правовой системы, в доминировании в ней тех или иных типов и способов регулирования, сколько в статусе субъектов, прежде всего – физических лиц, граждан, т.е. в их правовом положении – тех правовых позициях, которые они занимают по отношению друг к другу, к государству. Здесь имеются основания вернуться к той обозначенной Кантом трехмерной характеристике правового положения субъектов, в соответствии с которой статус лица в гражданском обществе определяется через его свободу как человека, равенство как подданного, самостоятельность как гражданина1. И в этом отношении еще раз обратим внимание на третье звено – самостоятельность субъекта как гражданина, где философ обоснованно поменял эмоционально-этический лозунг французской революции «братство» на более строгую, юридически

значимую категорию – «самостоятельность».

180

1 Кант И. Сочинения на немецком и русском языках. Т. 1. С. 285–299, 379–381 и др.

Глава четвертая. Право человека

Продолжая освещение этого звена правового положения гражданина, существенно важно сказать о том, что именно в рамках его правовой самостоятельности и может быть реализовано то решающее, что требуется для обеспечения дозволительной природы права, – возвышение правового статуса гражданина. С тем, чтобы гражданин, отдельный, автономный индивид с его высоким статусом и неотъемлемыми правами, занял в соответствии с требованиями гражданского общества центральное место в общественной жизни, возвысился над властью и другими социально-политическими институтами общества в целом.

Каковы механизмы и пути такого возвышения? Ответ на этот вопрос как будто бы осложняется тем, что автор обособления самостоятельности среди особых качеств статуса гражданина связывает ее, и по некоторым формулировкам – чуть ли не исключительно, с участием гражданина в законотворчестве, с «подачей голосов»1.

В действительности же представления Канта о самостоятельности гражданина – более основательны, они затрагивают фундаментальные основы бытия людей как свободных личностей, обладающих высоким правовым статусом. Исходный пункт такой широкой трактовки самостоятельности гражданина – в том, чтобы каждый человек «был сам себе господин (sui iuris) и, следовательно, имел какую-нибудь собственность»2. Особо примечательно в приведенном суждении Канта – это слово

«следовательно». Выходит, по Канту, именно собственность, обладание ею делает человека «самим себе господином» и потому «гражданином государства», обладающим, в частности, правом голоса в законодательстве. Причем пусть не останется незамеченным и то, что речь идет лишь о «какой-нибудь» собственности, и, стало быть, величина собственности не определяет объем прав, уровень статуса гражданина. Плюс к тому в собственность, по кантовским воззрениям, входит «всякое умение, ремесло, изящное искусство или наука», дающие средства к существованию3.

Но, как бы то ни было, в гражданском обществе человек непременно должен быть носителем собственности – такой, которая дает чело-

1 Кант И. Сочинения на немецком и русском языках. Т. 1. С. 297.

2 Там же. С. 297–299. С этой точки зрения требует к себе внимания мысль Канта о том, что «нет такого правового действия (своего ли или действия другого), в силу которого человек перестал бы быть собственником себя самого» (Там же. С. 293).

3 Там же. С. 299. Особый, этический ракурс в кантовском понимании собствен-

ности придает мысль философа – небезынтересная с точки зрения нынешнего состояния дел в России – о том, что собственность данного лица охватывает получение чего-то от другого субъекта, но «только путем отчуждения того, что ему принадлежит... следовательно, чтобы он не служил (в собственном смысле слова) никому, кроме общества» (Там же. С. 299).

181

Самое святое, что есть у Бога на земле

веку собственную опору в жизни, обеспечивает ему самостоятельное существование (в том числе в виде обладания профессиональными знаниями и навыками, что, по всем данным, охватывается понятием

«интеллектуальная собственность») и которая вследствие этого ставит человека в положение лица, независимого от власти и, более того, способного при наличии других предпосылок обладать в отношении власти императивными публичными правомочиями.

Фундаментальное значение собственности для статуса гражданина, его самостоятельности в странах со сложившимися институтами гражданского общества – общее место, сама собой разумеющаяся норма, исходная идея для признания определяющей функции в обществе

«среднего класса».

А вот в отношении России, ныне с трудом вырывающейся из пут тоталитарного строя, приходится вновь и вновь высказать сожаление насчет того, что запись в первоначальных проектах российской Конституции о собственности как основе гражданских прав («частная собственность – неотъемлемое право человека») после чиновничьих проработок проекта непосредственно перед конституционным референдумом так и не увидела свет.

Впрочем, в реформируемой России есть основания и для другой, не менее серьезной тревоги. В результате широко разрекламированной официальной приватизации большинство российских граждан оказались по-прежнему, как и при коммунистическом режиме, отчужденными от собственности, не имеющими «собственно собственнической» основы для своего независимого статуса, экономической и правовой самостоятельности. Это и стало предпосылкой не только бедственного положения многих людей, униженного положения перед чиновниками и сказочно обогатившимися новорусскими богатеями, но и позорного для общества явления, когда чуть ли не центральным фокусом социальной и правовой жизни стала проблема «неполучения» зарплаты и пенсий (и чуть ли не великим подвигом властей их «выплата в какие-то отдаленные сроки»). И еще один момент, в отношении кантовских воззрений о стату-

се гражданина, необходимости его возвышения в гражданском обществе. Это – то поистине великое значение, которое придает Кант при оценке положения человека в обществе человеческому достоинству. По его представлениям, нужно достигнуть такого положения, чтобы правительство считало «для самого себя полезным обращаться с человеком... сообразно его достоинству»1.

182

1 Кант И. Сочинения на немецком и русском языках. Т. 1. С. 147.

Глава четвертая. Право человека

Достоинство с этих позиций – это вообще категория мировоззренческого порядка. Кант пишет: «Похоже, природа больше рассчитывала на его (человека) разумное самоуважение, нежели на его благополучие»; «кажется, – продолжает философ, – что природа заботилась не о том, чтобы человек хорошо жил, а о том, чтобы вследствие глубокого преобразования самого себя, благодаря своему поведению он стал достоин жизни и благополучия». И такая же мысль: главное, по Канту, не то, как стать счастливым, а то – как «стать достойным счастья»1. И вновь приходится говорить о том, что философские представления о достоинстве человека и, стало быть, о месте достоинства в статусе человека появились на свет с немалым опережением во времени. Только спустя более чем полтора столетия, после 1950-х годов в конституциях и других законах передовых демократических стран запись о достоинстве человека стала не дежурной формулой, используемой при констатации критериев правонарушений (например, при защите чести, недопущения пыток и т.д.), а исходной нормативно-гуманистической основой признания за человеком всей суммы неотъемлемых прав – основополагающей нормой в составе норм о правах и свободах

человека. Пример тому – Конституция Германии.

Попытки конструирования конституционного текста в такого рода направлении в России, увы, опять-таки не увенчались успехом. Соответствующие положения, содержащиеся в первоначальных проектах, не сохранились в окончательном варианте: запись о достоинстве человека, как и в былые времена, оказалась соединенной с одним из правонарушений – недопустимостью пыток. Что, впрочем (как это рассказывалось в начале книги), не стало препятствием для подобных отвратительных явлений на практике, когда реализовались кардинальные меры в борьбе с организованной преступностью.

«Право на право». Несколько слов об одном предположении, требующем и критической проверки, а при признании, понятно же, доработки.

Речь идет вот о чем. Если феномен права имеет глубокие природные корни, то, по всей видимости, одним из его естественных выражений в условиях цивилизации становится «право на право», реализуемое главным образом в чувстве права, в требованиях правосудного решения, в других конституционных правах в области юстиции, правосудия.

1 Кант И. Сочинения на немецком и русском языках. Т. 1. С. 89, 251.

183

Самое святое, что есть у Бога на земле

Наиболее яркое из них – право человека на решение конфликтной ситуации, в которой оказался человек, в правосудном порядке. Решения – не всемогущим чиновником, не вердиктом общественного мнения, не неким высоким собранием, а именно судом – независимым, компетентным, обладающим достаточными правомочиями, притом в строго процессуальном порядке с соблюдением всех законных гарантий для участников процесса.

Отказ от такого права, от его использования не только упречен в моральном отношении (и об этом, вспомним, прямо говорил Кант в своих лекциях в Кенигсбергском университете в 1780–1782 гг.), но и существенно подрывает сами основы правового статуса гражданина, лишает его истинно правового значения. Когда, скажем, в России в связи с вооруженными событиями 1991 и 1993 годов были освобождены из предварительного заключения видные их участники, а заведенные юридические дела прекращены на основе «амнистии», то это стало, помимо всего иного, свидетельством покорности пострадавших людей перед «милостью силы», а по существу – прямым попранием идей верховенства права в обществе. Отрадно все же, что один из участников указанных событий (Варенников) отказался от «амнистии», потребовал суда и в условиях соблюдения надлежащих судебных процедур добился положительного для себя решения. И этот, пусть и единичный, факт – независимо от нашего отношения к существу такого решения и личности участника этой акции – подтвердил облагораживающее значение и юридическую значимость правосудных начал в жизни общества, весомость конструирования категории «право на право».

Такое «право на право» выражает, надо полагать, важнейшие стороны назначения права в жизни людей, его качества как права человека – саму возможность утвердить свое высокое положение в обществе, отстоять каждым свое человеческое достоинство, иметь надежное убежище от произвола, самодурства чиновников.

В связи с рассматриваемой категорией могут быть в порядке обсуждения обозначены и новые подходы к решению ряда существенных теоретических проблем в области права. Как уже упоминалось, «право на право» уходит своими корнями, можно обоснованно предположить, в биосоциальное прошлое человека, в природные основы естественного права и в этой плоскости выражается в первородном чувстве права. А если это верно, то, возможно, чувство права имеет опережающую функцию в цепи явлений правовой действительности: оно не отражение и следствие действующего права, как это принято считать (хотя

184

Глава четвертая. Право человека

известное влияние, идущее от юридических реалий, здесь наличествует), а наоборот – исконное для человека правовое чувство предшествует и во многом предопределяет позитивное право.

С этой же точки зрения (и в связи с ней) есть основания для признания весьма упрощенным взгляда, в соответствии с которым констатируется односторонняя императивная зависимость позитивного права от начал справедливости. Связь здесь, можно предположить, более сложная, двусторонняя. Справедливость в исходно-цивилизационном и тем более современном понимании – не только порождение глубоких трансцендентальных начал совести и добра, но в довольно существенных гранях складывается под влиянием чувства права и утверждающихся на его основе правовых принципов.

Справедливость, возможно, в самой себе несет как интуитивные ощущения глубинной ценности права как цели, так и – известный негативный момент – возвеличенные представления о «равенстве». Те представления, которые являются отражением качества права как

«равной меры», имеющей в юридической области ограниченно регулятивное значение, но через мораль возводимое в некий социальный и моральный абсолют – основу утопических социалистических и коммунистических воззрений.

4.