Основные права человека в толковании Европейского Суда

Общая характеристика системы прав, гарантируемых ЕКПЧ, рассматривается в главе 18 учебника. В рамках настоящего па­раграфа, в целях выяснения основных особенностей примене­

ния ЕКПЧ и реализации полномочий ЕСПЧ, рассматриваются ст.

Ниже в качестве примера приводится системное изложение содержательных аспектов права на жизнь и права на справедли­вое судебное разбирательство, как они вытекают из практики толкования и применения ЕКПЧ. Это те права, без которых немыслимы все остальные.

Для западного правосознания человеческая жизнь обладает высшей ценностью. Бережное отношение к ней отождествляет-

ся с европейской традицией. В нем зачастую видят отличитель­ную особенность европейской цивилизации. Европейский Суд отводит праву на жизнь центральное место в иерархии гаранти­руемых ЕКПЧ прав человека. Он исходит из того, что от его реализации зависит возможность пользования всеми остальны­ми правами. Защите права на жизнь должно уделяться повы­шенное внимание. К случаям его нарушения государствами следует относиться с особой непримиримостью.

Пункт 1 ст. 2 ЕКПЧ устанавливает: «Право каждого лица на жизнь охраняется законом». Здесь же содержится положе­ние о смертной казни. В п. 2 ст. 2 приводится ограниченный перечень случаев, когда лишение жизни при определенных обстоятельствах может быть оправданным. Его дополняет п. 2 ст. 15, посвященный правам, отступление от соблюдения ко­торых не допускается даже при объявлении чрезвычайного по­ложения.

Европейским Судом было вынесено несколько десятков по­становлений по делам, связанным с нарушением ст. 2. Они ка­сались отказа в правосудии при расследовании случаев насилия со стороны властей, гибели людей при задержании или аресте, ошибок при проведении специальных операций, неприятия мер по обеспечению безопасности отдельных лиц и некоторых других ситуаций. По большинству из них государством-ответ­чиком выступала Турция, широко использовавшая в свое время военно-полицейские репрессии для усмирения юго-восточной части страны с преобладающим курдским населением. Относи­тельно много дел было возбуждено против Великобритании.

Согласно постоянно развивающейся практике Европейско­го Суда, положение п. 1 ст. 2 ЕКПЧ, устанавливающее, что право каждого лица на жизнь охраняется законом, накладыва­ет на государства ряд взаимосвязанных обязательств. Прежде

всего от них требуется не допускать насильственные действия, влекущие за собой произвольное лишение жизни. Это общая норма. Она должна быть четко отражена во внутреннем зако­нодательстве. В частности, национальное право должно строго контролировать и ограничивать обстоятельства, при которых человек может быть лишен жизни представителями государст­ва, действующими от его имени. Причем важен не столько текст соответствующих формулировок. Главное, указывается в п. 152 постановления по делу Макканн, чтобы национальное законодательство по существу обеспечивало охрану права на жизнь.

Одновременно государство обязано обеспечивать уголовное преследование и наказание за преступное лишение жизни. Этим целям служат деятельность государства по обеспечению правопорядка, выстраиваемая им система правоохранительных органов, принимаемое им уголовное, уголовно-процессуальное и уголовно-исполнительное законодательство. Важно, чтобы гарантиям защиты личности от любых посягательств на ее жизнь, преследованию и наказанию за такие посягательства был придан конкретный и эффективный характер.

Помимо осуществления позитивных мер общего характера, направленных на охрану жизни всех и любых лиц, находящих­ся под его юрисдикцией, государство, в лице своих компетент­ных органов, обязано адекватно реагировать на возникновение мнимой или реальной опасности для жизни конкретного чело­века и предпринимать отвечающие ситуации необходимые пре­дупредительные и защитные меры.

возложенные на него общие функции поддержания порядка и обеспечения безопасности. Но лица, опасающиеся за свою жизнь, в свою очередь, должны представить доказательства то­го, что угроза, которой они якобы подвергаются, является ре­альной и непосредственной.

Систему обязательств по обеспечению права на жизнь до­полняет материальная ответственность государства за действия своих представителей, приведшие к произвольному лишению жизни, выражающаяся в выплате родственникам погибших справедливой (если это понятие применимо к таким ситуаци­ям) денежной компенсации. Правда, об автоматическом возме­щении речи не идет. Вопрос о присуждении компенсации за материальный и моральный ущерб и ее размерах решается ЕСПЧ в зависимости от обстоятельств дела. Так, в постановле­нии по делу Макканн он отклонил требования заявителей о возмещении вреда и справедливой компенсации на основании того, что убитые подозревались в террористической деятельно­сти и прибыли в Гибралтар для подготовки и осуществления взрыва.

Провозглашая право на жизнь в качестве общей максимы, ЕКПЧ излагает узколимитированный перечень обстоятельств, при которых лишение жизни может считаться правомерным. Первоначально ею допускалось умышленное лишение жизни в качестве санкции за особо тяжкие уголовные преступления.

Таким образом, единственными действующими изъятиями из права на жизнь, допускаемыми ЕКПЧ, следует признать те, которые связаны с правомерным применением силы. Они при­ведены в и. 2 ст. 2. Им устанавливается: «Лишение жизни не рассматривается как нарушение настоящей статьи, когда оно является результатом абсолютно необходимого применения си­лы: а) для защиты любого лица от противоправного насилия; Ь) для осуществления законного задержания или предотвраще­ния побега лица, заключенного под стражу на законных осно­ваниях; с) для подавления, в соответствии с законом, бунта или мятежа». Список изъятий дополняет п. 2 ст. 15, относящий к ним гибель людей «в результате правомерных военных дейст­вий», оправдываемую как отступление от соблюдения обяза­тельств по ЕКПЧ в условиях войны, чрезвычайного или воен­ного положения.

В свете этого особую весомость приобретает правовая пози­ция Европейского Суда, по мнению которого нужно учитывать общий контекст ЕКПЧ и протоколов к ней. Тогда становится очевидным, что п. 2 ст. 2 определяет не столько те случаи, ко­гда кто-то может быть намеренно лишен жизни. Прежде всего он описывает ситуации, в которых допускается применение си­лы, а обращение к ней может привести к непреднамеренной гибели людей.

Но условия допустимого применения силы должны толко­ваться строго ограничительно. Ведь оно чревато самым серьез­ным посягательством на достоинство и физическую неприкос­новенность личности. Ее разрешается использовать только тогда, когда это вызывается абсолютной необходимостью. При­чем жесткость формулировки об абсолютной необходимости требует более тщательной, чем обычно, проверки того, являют­ся ли действия государства «необходимыми в демократическом обществе». Другим критерием правомерного применения силы является соразмерность. Является ли оно строго соразмерным, определяется исходя из характера ставящихся целей, опасности для жизни людей, степени риска того, что предпринимаемые действия повлекут за собой человеческие жертвы, и анализа со­путствующих обстоятельств. В разряд последних ЕСПЧ вклю­чает планирование предпринимаемых акций и надзор за их осуществлением.

Гарантией того, что сила будет применяться властью сугубо в рамках закона, строго пропорционально и когда это абсолют­но необходимо, служат процедуры, позволяющие контролиро­вать правомерность ее использования государственными орга­нами и лицами, действующими от их имени. Давая обстоятель­ное толкование данного требования, выводимого им из ст. 2 в сочетании со ст. 1 ЕКПЧ, Суд в постановлениях по делам Мак­канн (п. 161), Кайя (п. 86—87) и в последующих прибегает к следующей логике рассуждений. Конвенция запрещает лицам, действующим от имени государства, произвольно лишать кого- либо жизни. Запрет должен быть эффективным. Для этого нуж­но, чтобы он был подкреплен процессуально. Отсюда необхо­димость в национальных процедурах рассмотрения законности применения силы государственными органами или их предста­вителями, особенно в случаях, когда оно сопровождается чело­веческими жертвами. Под такими процедурами подразумевают­ся эффективные официальные расследования, вынуждающие власть отчитываться за действия, приведшие к смертельному исходу. В отсутствие возможности их проведения право на жизнь становится эфемерным.

Форма расследований и условия их осуществления могут разниться. Важно, чтобы соответствующие процедуры в случае гибели людей в результате применения силы отвечали базовым требованиям публичности, гласности, беспристрастности и добросовестности, а достоверность полученной информации (свидетельских показаний, данных экспертизы и т. д.) могла быть проверена родственниками пострадавших или их предста­вителями с соблюдением процессуальных гарантий состяза­тельности. Согласно устоявшейся практике ЕСПЧ, неспособ­ность или нежелание компетентных властей провести надлежа­щее эффективное расследование обстоятельств лишения жизни является безусловным нарушением обязательств соответствую­щего государства об охране права на жизнь.

В том, что касается вопросов о субъектах права на жизнь и пределах этого права, широко дискутируемых на страницах пе­чати и в научной литературе, для практики ЕСПЧ они остаются более чем маргинальными. Суд считает, что ст. 2 регулирует взаимоотношения между личностью и государством. Соответст­венно подводить под нее запрет на аборты или выяснять с ее помощью объем прав, который может быть признан за еще не

родившимся ребенком, по его мнению, было бы некорректно. Аналогичным образом ЕСПЧ не намерен ставить знак равенст­ва между правом на жизнь и правом отказаться от нее. На это указывает постановление, вынесенное по делу Претти против Соединенного Королевства. В нем ЕСПЧ отказался поддержать обвинения заявительницы, полностью парализованной тяжело больной женщины, утверждавшей, что, лишив ее возможности прибегнуть к эвтаназии, английские власти нарушили тем са­мым ее право на жизнь.

Согласно сформировавшемуся в Европе правосознанию, го­сударство является правовым только тогда, когда оно предос­тавляет всем, находящимся под его властью, правосудие, спо­собное восстановить нарушенное право. В демократическом обществе в свете понимания Конвенции, — подчеркивал ЕСПЧ в постановлении по делу Делькур против Бельгии от 17 января 1970 г., — право на справедливое судебное разбирательство зани­мает столь значительное место, что его ограничительное толко­вание противоречило бы целям и назначению посвященной ему ст. 6. В ней устанавливается: «Каждый в случае спора о его гражданских правах и обязанностях или при предъявлении ему любого уголовного обвинения имеет право на справедливое и публичное разбирательство дела в разумный срок независимым и беспристрастным судом, созданным на основании закона» (п. 1). Это положение дополнено перечнем конкретных прав обвиняемого в совершении правонарушения (п. 3 ст. 6 Конвен­ции и ст. 2, 4 Протокола № 7 к ЕКПЧ), закреплением презумп­ции невиновности (п. 2), а также допустимыми изъятиями из принципа публичности судопроизводства (п. 1).

Положение п. 1 ст. 6 чрезвычайно концентрированное. Вме­сте с тем при его текстуальном прочтении остается впечатле­ние, что оно применимо лишь к сравнительно ограниченной сфере правового регулирования. ЕСПЧ придал ему гораздо бо­лее общий характер. Действуя по аналогии, исходя из необхо­димости всеобъемлющей защиты прав человека, добиваясь конструирования понятийного аппарата, общего для всех госу­дарств-участников, ломающего межгосударственные перегород­ки, преодолевающего государственную обособленность, Евро­пейский Суд утвердил максимально расширительное толкова­ние права на справедливое судебное разбирательство. Прежде всего он установил, что действие п. 1 ст. 6 распространяется на

все типы судебного процесса, в ходе которого определяются гражданские права и обязанности или определяется (оспарива­ется) ответственность за правонарушение. Конструирование су­допроизводства на каких-то иных началах, нежели те, которые следуют из права на справедливое судебное разбирательство, недопустимо. Требования п. 1 ст. 6 должны быть положены в основу как гражданского и уголовного, так и административно­го, арбитражного и даже конституционного процесса (поста­новления по делу Йохансен против Норвегии от 27 июня 1996 г. и по делу Моннелл и Моррис против Соединенного Ко­ролевства от 2 марта 1987 г.), а равно процедур рассмотрения дел в иных органах, уполномоченных осуществлять функции, являющиеся по своему содержанию судебными. Кроме того, ЕСПЧ предложил такое понимание гражданских прав и обя­занностей и уголовной ответственности, которое исключает произвольное сужение национальными властями предметной сферы действия гарантий справедливого судебного разбира­тельства. В итоге «гражданско-правовая сфера» ст. 6 приобрела столь широкое толкование, что ее сейчас легче определять че­рез то, что в нее не входит.

С учетом сформировавшегося в практике ЕСПЧ комплекс­ного видения права на справедливое судебное разбирательство можно говорить о том, что оно складывается из четко очерчен­ного набора взаимосвязанных и взаимодополняющих элемен­тов. Каждый из них неотъемлемо присущ данному праву. В от­сутствие любого из них право на справедливое судебное разби­рательство становится иллюзорным. Констатация отсутствия любого из этих элементов с необходимостью влечет за собой вывод о нарушении данного права в целом. Соблюдение же то­го или иного требования, согласно устоявшейся практике Ев­ропейского Суда и доктрине европейского права, должно оце­ниваться применительно ко всему производству в его совокуп­ности.

Условно систему элементов, из которых складывается право на справедливое судебное разбирательство, можно подразде­лить на четыре группы: органические, институциональные, процессуальные и специальные.

Под органическими имеются в виду элементы, обеспечи­вающие эффективное пользование данным правом и его реали­зацию. Это доступ к правосудию и исполнение судебных реше-

ний. Понятно, что без доступа к правосудию ни о каком спра­ведливом разбирательстве не может быть и речи. Как отмечается в постановлении по делу Гольд ер против Соединен­ного Королевства от 21 февраля 1975 г., «из того, что право на справедливое, публичное и скорое судебное разбирательство, естественно, приложимо только к ведущемуся процессу, одна­ко, не следует, что право на возбуждение судебного дела тем самым из него исключается» (п. 32). «Верховенство права в гра­жданско-правовых делах трудно себе представить без возмож­ности получить доступ к правосудию» (п. 34).

Точно так же вынесение судебного решения утрачивает смысл, если не созданы механизмы и не предусмотрены гаран­тии его надлежащего выполнения. ЕСПЧ дал подробное обос­нование этой позиции в постановлении по делу Хорнсби про­тив Греции от 19 марта 1997 г., указав, что «право на суд... ста­ло бы иллюзорным, если бы правовая система государства позволяла, чтобы окончательное, обязательное судебное реше­ние оставалось недействующим к ущербу одной из сторон. Трудно себе представить, что ст. 6, подробно описывая предос­тавляемые сторонам процессуальные гарантии — справедливое, публичное и скорое разбирательство, — оставила реализацию судебных решений без защиты. Если считать, что ст. 6 говорит только о доступе к правосудию и судебном процессе, то это, ве­роятно, привело бы к ситуациям, несовместимым с принципом господства права, который Договаривающиеся Государства обязались соблюдать, когда они ратифицировали Конвенцию... Выполнение решения, вынесенного любым судом, должно, та­ким образом, рассматриваться как неотъемлемая часть «права на суд» в смысле ст. 6» (п. 40).

Институциональные элементы права на справедливое су­дебное разбирательство образуют критерии, которым должна соответствовать как судебная система государства в целом, так и каждый национальный судебный орган в отдельности. При этом в качестве судов рассматриваются органы, осуществляю­щие юрисдикционные полномочия, то есть уполномоченные выносить путем применения норм права и следуя определен­ной процедуре обязательные для исполнения юридические ре­шения по спорам между носителями прав и обязанностей (по­становление по делу Белилос против Швейцарии от 29 апреля 1988 г.).

Требованиями, которым должен удовлетворять «суд» в смысле ст. 6 Конвенции, являются создание суда и формирова­ние состава суда на основании закона, достаточная продолжи­тельность полномочий судей и их несменяемость в течение срока полномочий, независимость (ни от кого, в том числе и от исполнительной власти) и беспристрастность (в том числе га­рантии против предвзятости и предубежденности). Кроме того, к таким требованиям относятся публичный характер функцио­нирования суда, контроль за судебной властью со стороны об­щества, признание юридической обязательности выносимых судом решений, недопустимость их изменения внесудебными способами, обоснованность и мотивированность судебных ре­шений.

В специальной литературе обращается внимание прежде всего на условия обеспечения независимости национальных судебных органов в их взаимоотношениях с исполнительной властью. Вместе с тем не следует забывать о том, что ЕСПЧ настаивает на понимании независимости суда и в более широ­ком смысле. Так, в постановлении по делу Ле Конт, Ван Левен и Де Мейер против Бельгии от 23 июня 1981 г. он указал, что заслуживает названия суда орган, отвечающий ряду требова­ний, в числе которых прежде всего «независимость по отноше­нию как к исполнительной власти, так и к сторонам в процес­се» (п. 55).

Указанным выше требованиям должны соответствовать не только отдельные органы правосудия, но и вся система орга­нов, принимающих участие в разбирательстве конкретного дела. Если первоначально разбирательство осуществляется ка­ким-либо квазисудебным органом, скажем в дисциплинар­ном, административном или в каком-то ином порядке, то либо этот орган должен полностью соответствовать требова­ниям ст. 6, либо в отношении его решений должен действо­вать обычный судебный контроль. Когда законодательством предусматривается возможность обжалования, недостаточно, если лишь суд первой инстанции действует в полном соот­ветствии с требованиями справедливого отправления правосу­дия, надо, чтобы и вышестоящие инстанции, вплоть до кон­ституционного суда, отвечали этим требованиям. ЕСПЧ по этому поводу высказывался часто и вполне определенно. Так, в постановлении по делу Экбатани против Швеции от 26 мая

1988 г. разъясняется: «Производство по уголовному делу — это единое целое, и защита, предоставляемая ст. 6, не пре­кращается с решением по делу суда первой инстанции. В со­ответствии с устоявшейся практикой Суда к государству, где действуют апелляционные или кассационные суды, «предъяв­ляется требование обеспечить привлеченным к ответственно­сти перед законом лицам возможность пользоваться в этих судах основополагающими гарантиями, которые содержатся в [этой] статье» (п. 24).

Процессуальные элементы права на справедливое судебное разбирательство обеспечивают реальное участие лица или его представителя в рассмотрении дела, стороной которого оно яв­ляется, состязательность процесса, равенство тяжущихся сто­рон на всех стадиях судебного разбирательства и разумные сро­ки разбирательства.

Согласно практике ЕСПЧ, требованиям равенства, состяза­тельности и разумной продолжительности должна соответство­вать вся совокупность действий в ходе процесса, включая раз­бирательство во всех вышестоящих инстанциях. В частности, в постановлении по делу Моннелл и Морис против Соединенно­го Королевства от 2 марта 1987 г. ЕСПЧ специально указал: «Надо принимать во внимание процесс согласно внутреннему правовому порядку в его совокупности» (п. 56).

Под равенством сторон понимается возможность отстаивать свои права на всем протяжении процесса в условиях, которые бы не давали какой-либо из сторон в деле существенных пре­имуществ.

При оценке разумных сроков судебного разбирательства ЕСПЧ исходит из того, что задержка с правосудием равнознач­на отказу в правосудии. Основное внимание он обращает на то, чтобы длительность процесса не подрывала ни его эффектив­ность, ни доверие к правосудию (постановление по делу Мо­рейра де Азеведо против Португалии от 23 октября 1990 г.). По общему правилу разумная продолжительность судебного про­цесса определяется с учетом сложности дела, его значимости для сторон, их поведения, действия компетентных судебных и административных органов.

Что касается специальных элементов права на справедливое судебное разбирательство, указанных в п. 2 и 3 ст. 6 и Протоко­ле № 7, то они представляют собой дополнительные гарантии,

призванные обеспечить соблюдение универсальных требований справедливого правосудия с учетом особенностей уголовного процесса.

Национальная судебная система, судебные органы и произ­водство в них должны эффективно обеспечивать соблюдение всех рассмотренных выше требований. Как разъяснил Европей­ский Суд в постановлении по делу Колонна против Италии от 12 февраля 1985 г., «государства-участники пользуются широ­ким усмотрением в том, что касается выбора средств, рассчи­танных на обеспечение соответствия их судебных систем требо­ваниям п. 1 ст. 6. В задачу Суда не входит предписывать эти меры государствам; он лишь определяет, был ли достигнут ре­зультат, предусмотренный Конвенцией... Для этого имеющиеся во внутреннем законодательстве средства должны быть эффек­тивными» (п. 30). Под эффективностью же, как уточняется в постановлении по делу Франческо Ломбардо против Италии от 26 ноября 1992 г., понимается организация отдельных судебных органов и всей судебной системы в целом таким образом, что­бы они «соответствовали каждому из предписаний», устанавли­ваемых ст. 6 ЕКПЧ.

Поскольку право на справедливое судебное разбирательство в толковании и применении ЕСПЧ полностью интегрировано во внутреннее право Европейского Союза (см. главу 18 учебни­ка), естественно встает вопрос о том, насколько внутренние средства правовой защиты, предоставляемые ЕС лицам, нахо­дящимся под его юрисдикцией, ему соответствуют.

В распоряжении любого субъекта права ЕС, иного, нежели институты и органы Союза и государства-члены, есть призна­ваемый за ними комплекс средств обжалования мер (действий или бездействия), предпринимаемых либо собственно ЕС, либо от его имени. Это иски об аннулировании актов ЕС, преюди­циальная процедура и иски о возмещении вреда из внедоговор- ной ответственности. Среди них иски об аннулировании кажут­ся наиболее перспективными. Теоретически они позволяют любым физическим и юридическим лицам, подпадающим под юрисдикцию ЕС, прямо и непосредственно противостоять ин­ститутам и органам Союза, выдвигая против них обвинения в своеволии и самоуправстве.

Подача исков об аннулировании является прямой мерой правовой защиты интересов, обеспечиваемых правом ЕС. В от­

личие от такого косвенного инструмента, как запрос Суда ЕС в порядке преюдициальной процедуры, использование которого зависит от усмотрения национального судебного органа, иски об аннулировании могут быть инициированы самими физиче­скими и юридическими лицами, заинтересованными в отмене нормативного акта ЕС. Преимущество исков об аннулирова­нии, по сравнению с исками о возмещении вреда из внедого- ворной ответственности, также вполне очевидно. Их предна­значение заключается в том, чтобы предотвратить наступление отрицательных правовых последствий. Это всегда выгоднее, чем добиваться восстановления нарушенного субъективного права.

Но подача исков об аннулировании возможна лишь при со­блюдении ряда крайне жестких условий. Они сформулированы в учредительных договорах таким образом, чтобы не допустить превалирования индивидуальных интересов, какими бы весо­мыми они ни были, над потребностями развития интеграции. Согласно ст. 230 Договора о Сообществе, любое физическое или юридическое лицо может обратиться в Суд ЕС с иском об аннулировании только решения, адресованного этому физиче­скому или юридическому лицу, и решения, которое, хотя и принято в форме регламента или решения, адресованного дру­гому лицу или кругу лиц, затрагивает это лицо непосредственно и индивидуально.

Правда, в целях защиты лица от нарушающих его интересы законодательных и распорядительных действий Союза, Суд ЕС существенно расширил объектную сферу возможных индивиду­альных исков об аннулировании нормативных актов Союза. В практике Суда ЕС к такого рода актам отнесены также реше­ния, которые хотя и адресованы государству-члену или госу­дарствам-членам, тем не менее затрагивают истца непосредст­венно и индивидуально (постановление по делу Плауманн и другие против Европейской комиссии от 15 июля 1963 г.). Та­кие акты, например, имеются в виду, когда Комиссия осущест­вляет учет последствий применения адресованного государству- члену решения к ситуации, в которой оказываются отдельные частные лица.

Аналогичным образом в число актов, в отношении которых возможны индивидуальные иски об аннулировании, Суд ЕС включил акты общего характера (регламенты), которые, будучи

по форме актами общего применения, воздействуют, однако, на истца избирательно в силу определенных атрибутов, являю­щихся характерными именно для данного лица, или в силу об­стоятельств, из-за которых это лицо выделяется из числа других лиц. Это, например, регламенты, представляющие собой, по сути дела, комплекс индивидуальных решений.

Тем не менее расширительное толкование Судом ЕС актов, в отношении которых физические или юридические лица мо­гут возбудить иски об аннулировании, не снимает главную для потенциальных истцов проблему доказывания того, что акты затрагивают их непосредственно и индивидуально. Перелом в этом отношении чуть было не наступил в 2002 г. в связи с по­становлением Суда первой инстанции по делу Хего-Куэре и другие против Европейской комиссии. Однако Суд ЕС восста­новил статус-кво, подтвердив, что сложившуюся практику он менять не будет. Истцом в Суде первой инстанции выступала рыболовецкая компания. Она была учреждена во Франции и вела лов в водах южнее Ирландии. Регламент Комиссии № 1162/2001 больно ударил по ее экономическим интересам. Целью Регламента было предотвращение хищнического вылова рыбы хек и восстановление ее численности. Статья 3(d) Регла­мента, в частности, предусматривала запрет на использование мелкоячеистых сетей. Пункт 1 ст. 5 определял акватории, на которые распространялись общие и специальные запреты. Компания подала иск об аннулировании указанных статей. Кроме того, компания заявила, что не может прибегнуть ни к каким иным эффективным средствам правовой защиты, поми­мо аннулирования, поскольку Регламент обладает прямым действием и национальных имплементационных актов, кото­рые можно было бы оспорить, не существует. Таким образом, признание иска неприемлемым лишило бы ее эффективных средств правовой защиты. Суд первой инстанции поддержал позицию Комиссии, согласившись с тем, что Регламент, в от­ношении которого заявлен индивидуальный иск, является ме­рой общего характера: его положения выражены в абстрактных терминах, адресованы неопределенным категориям лиц и при­меняются к объективно детерминированным ситуациям. Далее он проанализировал, оказывает ли данный нормативный акт непосредственное и индивидуальное воздействие на компа­нию-заявителя в смысле абзаца 4 ст. 230 Договора о Сообще­

стве. Суд констатировал, что акт оказывает на истца непосред­ственное, но не индивидуальное воздействие. Однако Суд не ограничился этим выводом и подробно проанализировал ут­верждение, что признание иска об аннулировании неприемле­мым сведет на нет право истца на доступ к эффективным средствам правовой защиты и, соответственно, право на спра­ведливое судебное разбирательство, лежащие в основе евро­пейской системы защиты прав человека и правового порядка ЕС и государств-членов. Суд счел, что путь косвенного обжа­лования с использованием преюдициальной процедуры ввиду отсутствия национальных имплементационных актов был для истца недоступен, во всяком случае, до нарушения им предпи­саний Регламента. Использование иска о возмещении вреда в принципе не могло повлиять на его правовое положение. С учетом этого, Суд пришел к выводу, что при оспаривании акта ЕС общего применения, прямо затрагивающего интересы истца, в отсутствие национальных имплементационных актов обращение в Суд ЕС в рамках преюдициальной процедуры и иск о возмещении вреда из внедоговорной ответственности не обеспечивают реализацию права частного лица на эффектив­ные средства правовой защиты. Следуя такой логике рассужде­ний, Суд первой инстанции признал иск об аннулировании приемлемым. Тем самым он фактически снял четко проводив­шееся ранее различие между требованиями непосредственного и индивидуального воздействия актов ЕС на потенциального потерпевшего как составляющими правовые основания для их обжалования. В более общем плане Суд установил, что мера ЕС общего применения, оказывающая на частное лицо прямое воздействие, признается оказывающей на него также и инди­видуальное воздействие, если она влияет на его правовое поло­жение определенным и непосредственным образом. Такое влияние проявляется через ограничение его прав или возложе­ние на него обязанностей, вне зависимости от круга лиц, на которых эта мера оказывает подобное воздействие.

Решение Суда первой инстанции представляло собой суще­ственный отход от устоявшейся практики. Получит ли он за­крепление или же, напротив, возобладает «классический» под­ход, зависело от Суда ЕС. С этой дилеммой Суд ЕС столкнулся очень скоро при рассмотрении в порядке апелляции дела Сою­

за мелких сельскохозяйственных производителей против Сове­та ЕС.

При подготовке предложений по данному делу генеральный адвокат Суда ЕС Ф. Дж. Джекобс высказался в пользу новатор­ского подхода. Он рекомендовал Суду ЕС отказаться от строго ограничительной трактовки требования индивидуального воз­действия. Суть обосновываемого им подхода заключалась в том, чтобы изъять из-под действия этого требования ситуации, когда потерпевшая сторона в случае признания меры Европей­ского сообщества не оказывающей на нее индивидуального воздействия лишается эффективных средств правовой защиты, которые ей должны были предоставить судебные органы либо государств-членов, либо ЕС. По мнению г-на Джекобса, лицу, на которое оспариваемая мера Европейского сообщества ока­зывает непосредственное, но не индивидуальное воздействие, должен быть предоставлен доступ к судебному механизму ЕС, чтобы не допустить лишения его эффективных средств право­вой защиты из-за трудностей, связанных с оспариванием дан­ной меры в национальных судах. Таково веление времени. Оно обуславливается прямым, постоянным и глубоким влиянием права ЕС на интересы и права частных лиц. Чтобы их защи­тить, необходимо снять ограничения на использование меха­низма индивидуальных исков об аннулировании, предусмот­ренные ст. 230 Договора о Сообществе. Предложения адвоката Джекобса могли иметь далеко идущие правовые последствия. Однако Суд ЕС с ними не согласился. Суд ЕС отказался вос­пользоваться судебным нормотворчеством для корректировки абзаца 4 ст. 230. Он прямо указал, что внесение изменений в механизм оспаривания актов Европейского сообщества физи­ческими и юридическими лицами относится к компетенции ЕС и государств-членов. Вплоть до внесения таких изменений кри­терии приемлемости остаются прежними и они должны строго соблюдаться. Обязательство по созданию системы средств и процедур, обеспечивающих реализацию права на справедливое судебное разбирательство и эффективные средства защиты, возложено на государства-члены. На уровне ЕС такая система создана и функционирует. При подготовке Конституции ЕС Конвент и МПК прислушались к мнению Суда и снизили по­рог доступа в судебные инстанции ЕС для физических и юри­дических лиц.

Для обеспечения единообразного толкования и применения права на справедливое судебное разбирательство в рамках Ев­ропейского континента «зигзаг» в правоприменительной прак­тике судебных инстанций ЕС имел очень большое значение. Он подтвердил чрезвычайную близость правовых систем СЕ и ЕС в понимании особой роли и значения данного права для ут­вердившегося в Европе правосознания и целей европейского строительства, продемонстрировал отсутствие различий между ними в интерпретации системы элементов, из которых это пра­во складывается. Проявленные судебными инстанциями ЕС колебания вновь показали, что, с точки зрения защиты прав человека, именно ЕКПЧ в толковании и применении Европей­ского Суда остается главным ориентиром для всех действую­щих на континенте судебных органов, вне зависимости от их статуса и признаваемой за ними юрисдикции.

20.4.