ГЛАВА 18 ЛЕСТНИЦА В КОЛОДЦЕ

Если бы ход истории и развитие права протекали без осложнений, то обшее право, однажды возникнув, приступило бы к выработке системы формальных средств, направленных на обеспечение справедливого и действенного разрешения им своей задачи.

Древнейшие правовые системы были тесно связаны с отправлением культа и колдовством, и соблюдению установленной процедуры придавалось большее значение, чем отправлению правосудия. Применительно к английскому праву это обшее положение уже задолго до норманского завоевания в значительной мере утратило свое значение, однако еще сохранялось представление о том, что право священно, тесно связано с религией и образом жизни народа и что соблюдение традиционной процедуры является жизненно необходимым. Не было недостатка и в практических соображениях в пользу та- о представления. В эпоху слаборазвитых средств сообщения, неграмотности и (даже если это было не столь частым явлением) взяточничества простые люди видели

гарантию против несправедливости именно в тщательном соблюдении процессуальных форм.

Процессуальные формы были главным фактором при определении юридических прав и средств судебной защиты, и чем более высокое положение занимал суд и чем значительнее было дело, тем в большей мере это имело место. Когда право отставало от потребностей времени, реформаторы направляли свое внимание на преобразование процесса и таким образом содействовали развитию права в целом.

Процессуальные нормы, независимо от того, заимствованы ли они из древних обрядов или созданы заново, всегда имели целью разрешение трех проблем. Во-первых, как убедить стороны принять вмешательство суда? Во вторых, как свести дело к определенным спорным положениям и заранее поставить в известность суд и стороны о вопросах, подлежащих разрешению? В-третьих, как наилучшим образом организовать суд. чтобы спор был разрешен справедливо?

Первая из этих проблем в свою очередь распадается на гомилетические [21] «три части». Судам надо было убедить истца передать свою жалобу судебным властям, а не прибегать к самоуправству; им надо было заставить ответчика явитья в суд, чтобы ответить на эту жалобу;

и. наконец, нм нужен был способ, посредством которого они могли бы принудить обе стороны подчиниться решению, раз уж оно вынесено. В те времена, когда органы управления еще недостаточно окрепли, а средства сообщения были слабо развиты, наилушчий путь для достижения первой цели состоял в том, чтобы наряду с разрешением спора по существу сделать суд организованной формой выражения естественных чувств истца. (Даже в наше время, как известно каждому практикующему юристу, имеются истцы, менее озабоченные выигрышем дела, чем тем, чтобы «все рассказать судье».) Это, в соединении с назначением особо суровых наказании правонарушителям, застигнутым на месте преступления, побуждало разгневанных истцов чаще обращаться к помощи суда, чем прибегать к самоуправству.

Отучив истца от самоуправства, суды с давних времен обязывали его к выполнению ряда формальностей, которые, по-видимому, сознательно были направлены на замедление движения дела, с тем чтобы дать возможность ответчику предупредить вмешательство суда путем добровольного удовлетворения требований истца. Если, однако, стороны не могли сами уладить свои разногласия. следующим шагом был вызов ответчика в суд. Эго и есть «вторая часть» проблемы. Трудность принуждения ответчика к явке в суд, по*видимому, была устранена посте того, как суды нашли решение «третьей части» и

могли принуждать к исполнению вынесенного решения. Ибо в этом случае суд, установив, что ответчик извещен о слушании дела, может произвести разбирательство в его отсутствие, и тогда единственным пострадавшим окажется сам ответчик, который упустил возможность изложить суду свои доводы. Но на практике английские суды очень неохотно обращались к такому способу решения вопроса. В давние времена, несмотря на тщательно разработанную процедуру вызова ответчика в суд, всегда могло случиться, что его задержали непредвиденные обстоятельства и он не имел возможности сообщить об этом суду. Поэтому на каждой стадии дела допускалось значительное промедление. «...Наши упрямые предки,— замечает Блэкстон,— считали ниже достоинства свободных людей являться или вообще что-либо делать в точно назначенное время» !.

В эпоху лучших средств сообщения и более эффективной деятельности полиции суды полностью отказались от института объявления вне закона и при разбирательстве гражданских дел приняли альтернативу вынесение решения в отсутствие ответчика, хотя за последним все же сохранялось право поставить вопрос о пересмотре [22]

и потребовать нового рассмотрения дела, если он докажет, что его неявка произошла по причинам, действительно от него не зависевшим. Но уголовный суд по-прежнему неохотно выносит приговоры, не заслушав объяснений обвиняемого. Приговоры в отсутствие обвиняемого иногда выносятся по делам о менее тяжких преступлениях, когда обвиняемый признает себя виновным, но если может быть применено наказание в виде лишения свободы или обвиняемый не признает себя виновным, суд почти всегда требует его присутствия. По делам же о фелониях существует правило, согласно которому обвиняемый должен находиться на скамье подсудимых в течение всего процесса. Тем самым не только суд удостоверяется в том, что обвиняемый слышит, в чем его обвиняют, и дает такие объяснения, какие считает нужным дать, лишаясь, таким образом, возможности впоследствии ссылаться на какое-либо непонимание предъявленного ему обвинения, но и сам обвиняемый проникается сознанием серьезности своего преступления и значения уголовного закона.

После того, как обе стороны явились в суд и представили свои доводы, тот, кто проиграл дело, может, конечно, считать, что противник обошел его и что ему следовало бы обжаловать решение суда. Однако, как правило, он проникается достаточным уважением к закону, чтобы не оспаривать вынесенного решения. Обычно проигравшая сторона признает, что суд, даже если он и был введен в заблуждение, все же добросовестно стремился справедливо разрешить дело, и не пытается оказывать сопротивление. Но иной раз незадачливый тяжущийся, не проникшийся сознанием величия и беспристрастия закона, может задать себе вопрос: «А что, если я не выполню решения?» Если это случится по уголовному делу, ответ будет резким и действенным. В тех случаях, когда вме сто заключения в тюрьму суд приговорил подсудимого к штрафу или иному наказанию и он не подчинился решению суда, оказанное ему снисхождение немедленно будет отменено, и никакое упорство не спасет его от тюрьмы.

Но по гражданскому делу упрямец, проигравший де-

ЛО, может доставить своему противнику серьезные хло- поіы, снова и снова обращаясь в суд, пока решение еще не приведено в исполнение. Если вынесено решение об уплате денежной суммы, средства, применяемые против уклонения от платежа, могут показаться устрашающими. Самым дешевым и наиболее обычным из них является вызов в суд графства повесткой об исполнении решения. В таком порядке можно обращаться также и в Канцлерское отделение, но ввиду того, что решение Высокого суда может быть приведено в исполнение судом графства, обычно применяется этот более дешевый способ. Если судья удостоверится, что должник обладает достаточными денежными средствами для уплаты долга, но сознательно скрывает их. он может заключить его в тюрьму; однако, поскольку судьи проявляют крайнее нежелание применять столь крутые меры, если нет явного неповиновения, должника обычно ожидают лишь повторные предупреждения и предложения произвести уплату в рассрочку, пока терпение суда не истощится.

Вторая проблема, возникшая перед правом, состоит в выработке процедуры, которая давала бы возможность суду и сторонам ясно понять точное содержание спорного вопроса. Этим устраняются длинные объяснения, исключаются не относящиеся к делу обстоятельства, и никто не может жаловаться на то, что он застигнут врасплох. До норманского завоевания никакого предварительного производства нс существовало. Истец, которому процессуальными средствами, убеждением или грубой силой удавалось доставить своего противника в суд, тотчас приступал к пространному изложению обвинения, согласно одной из установленных форм, подходящей к данному случаю Ответчик, если он оспаривал свою ответствен- иосгь, отвечал ему, придерживаясь той же формы. Таким образом, выяснялось, чтб именно утверждается и чтб отрицается Но здесь еще нс было четкой грани между утверждением и доказыванием. Указанные формальные заявления делались под присягой и вследствие этого сз- ми являлись одним из доказательств. После их обсужде-

поскольку лишает его заработка и, таким образом, уменьшает его средства. Это неубедительно, если по поведению должника видно, что, каковы бы ни были его средства, он не желает обращать их на исполнение решения. Да и на кредитора часто не производит впечатления замечание о том, что «вам не поможет, если его отправят в тюрьму». По свойству человеческой натуры мы иногда готовы примириться с потерей денег, лишь бы быть уверенным, что «над нами не смеются». Именно мысль о том, что должник смеется над ним. может больше всего подорвать доверие кредитора к судебному процесс), го в равной мере относится к аналогичной процедуре в магистратском суде по исполнению предписания об >плате алиментов, известной под названием повестки о взыскании просроченных платежей.

Вместо обращения к повестке об исполнении решения

«ИЯ суд решал, каким образом должен быть окончательно урегулирован спорный вопрос. В наши дни аналогичный порядок можно наблюдать при разбирательстве

дел о разводах, когда от сторон требуется до слушания дела представить сделанные под присягой письменные заявления о правильности их утверждений. После норманского завоевания описанная выше процедура претерпела изменения, причем новаторами явились, по-видимому, общинные суды. Присяга сторон была отменена, и всякое утверждение заканчивалось обязательством его доказать (когда вопросы были выяснены и суд переходил к их разрешению).

Вскоре возник новый элемент процесса. Это был приказ. Первоначальная история приказа как административного мероприятия уже была освещена в главе 4. В истории процесса он имеет двоякое значение. Во-первых, к концу XII столетия дли возбуждения дела в королевски х судах стало необходимо избрать соответствующую форму приказа и (независимо от того, что в тот или иной период в дальнейшем развитие этого института происходило под контролем судов или клерков Канцлерства) ни один иск не мог возникнуть из каких бы то ни было обстоятельств, если не удавалось найти соответствующую форму приказа. Развитие права отождествлялось с развитием приказов, и материальные права определялись по процессуальным основаниям. Юрисдикция суда по каждому отдельному делу основывалась на приказе. Во-вторых, ответчик, вызывавшийся посредством приказа, теперь уже был до явки в суд осведомлен о форме иска, избранной его противником, и мог соответственно подготовиться. Первого из этих двух обстоятельств уже не существует, поскольку по Закону о судопроизводстве в судах общего права 1852 года истцу нет необходимости связывать себя выбором какой-либо определенной формы из многих форм приказов. Теперь в приказе истец своими словами излагает сущность того права, на которое ом претендует, а вопрос о том, существует ли это право, составляет предмет судебного спора В соответствии с М3' териальным (в отличие от процессуального) правом. Но второе изменение, вызванное введением системы приказов,—письменное предупреждение ответчика о ТОМ, 41'

ему угрожает,— сохранилось, и к концу XV столетия оно было развито и разработано.

В эпоху всеобщей неграмотности и недостатка письменных принадлежностей официальные записи редко применялись в административной деятельности, и прошло не менее ста лет после норманского завоевания, прежде чем в судах стало обычным делать записи об их производстве. Но коль скоро эта практика возникла, записи становились все более пространными и формальными. пока к началу XIII столетия «свиток», или протокол, судебного производства, не превратился в окончательное доказательство того, что было сказано обеими сторонами. Сплошь и рядом на его содержании основывалось решение суда, и в производстве в порядке приказа об сшибке апелляционный суд обращал внимание исключительно на протокол. Поскольку стороны и их представители не могли проверить и, как правило, не знали о содержании протокола, прения часто велись вслепую, так как ни одна сторона точно не знала, в чем, в соответствии с протоколом, заключается спорный вопрос. Эта трудность была преодолена чисто английским способом, поскольку выход был найден в несколько неофициальном сотрудничестве клерков, ведущих протокол, с адвокатами. Адвокатам сообщалось, что занесено в протокол, и даже разрешалось указывать желательную нм форму протокола. К 1360 году содержание протокола .(за исключением самого вердикта) формулировалось в результате словесной перепалки в судебном заседании между соответствующими представителями сторон, иногда с вмешательством судей. В то время искусство адвоката состояло в умении так сформулировать спорный вопрос факта, чтобы в полной мере соблюсти интересы своего клиента, и на страницах «Ежегодников»1 этого периода мы видим, как величайшие в истории Англин адвокаты в пылу спора, в горячей схватке с противником, к тому же на «судебно-французском» языке2, излагали свои доводы в такой форме.

' «Year Books» — сборники судебных отчетов в средневековой Англии — Прим. ред.

3 В течение длительного времени после норманского завоевания в английском судопроизводстве применялся французский язык, •а котором говорили завоеватели — Прим. ред.

которая могла бы сделать честь их преемникам, излагающим свои объяснения по-английски, в тиши кабинетов.

задолго до того, когда будет произнесено первое слово в судебном заседании.

К концу XV столетия эта процедура уступила место новом практике, состоявшей в том. что клеркам передавались объяснения, которые каждая сторона желала бы занести в протокол в качестве формулировки ее доводов по делу. Эта практика быстро развилась в ныне существующую систему, при которой каждая сторона до слушания дела в судебном заседании письменно излагает доводы, которые она имеет в виду представить. Такая перемена не встретила общего одобрения, поскольку она привела к усилению формализма, использовавшегося для того, чтобы устраивать ловушки для людей недостаточно осмотрительных. Однако новый порядок настолько экономил время, что укоренился очень прочно, и реформаторы XIX столетия, хотя они упразднили многие формальности, сохранили сущность этой системы.

Но в наибольшей степени внимание общества привлекают те правовые нормы, которые регулируют ведение процесса и вынесение судебного решения. Они-то и составляют решение третьей проблемы. Наибольшую трудность для судей и присяжных и в наше время представляет выбор одной из двух противоположных версии, каждая из которых излагается со всей убежденностью и согласуется с установленными фактами. Порядок, применявшийся до возникновения общего права, основывался на обращении к сверхъестественным силам, поскольку признавалось, что разрешение соответствующего конфликта превышает человеческие способности. Для того, чтобы получить право на дальнейшее производство по делу (на профессиональном языке адвокатов — «чтобы дать делу ход»), истец, как правило, должен был в определенной форме, описанной выше, подтвердить под присягой свое заявление. Если он запинался или делал ошибку, это само по себе могло быть принято за доказательство ложности его версии. Если это препятствие было успешно преодолено, от него могли потребовать представлення определенного числа «соприсяжннков» (обычно 12). Это были друзья, готовые клятвенно подтвердить его правди*

вость. Они совместно приносили присягу по определенной форме, и, если любой из них не мог воспроизвести формулу слово в слово, это также приводило к проигрышу дела их другом. Если успешно оканчивалось и это испытание, истец получал право выслушать объяснение ответчика. Оно также излагалось в определенной форме, под присягой, с темн же роковыми последствиями в случае обмолвки.

Именно на этой стадии суд выносил решение не о том, какая из сторон говорит правду, а лишь о том, каким образом должен быть разрешен спорный вопрос. Он мог предоставить ответчику возможность «очиститься» путем представления 12 сопрнсяжников, и если ответчик был умен и обладал достаточной известностью, он конечно являлся в сопровождении необходимого числа друзей, чье присутствие было бы достаточно внушительным, чтобы подсказать суду быстрейший способ разрешения дела. Если соприсяжники приносили присягу правильно, ответчик был свободен. Эта процедура была известна как «очищение». Она могла претендовать и на некоторое психологическое обоснование, поскольку в тот век, когда религиозным обрядам придавалось большое значение, даже самые нечувствительные люди, лжесвидетельствуя иод присягой, могли запнуться. Но это соображение, по всей вероятности, даже и не приходило в голову судебным деятелям средневековой Англии. Оно является продуктом наблюдений более просвещенного века и применимо не столько к «очищению», сколько к современному институту перекрестного допроса. Далее процедура «очищения» в гораздо большей мере, чем перекрестный допрос, вызывает то очевидное возражение, что даже честные люди, приходя в суд, бывают подвержены приступам страха, и этим создавалось определенное преимущество для закоренелых лжесвидетелей.

Во всяком случае, до того как возникло деление права на гражданское и уголовное, этот порядок давал правонарушителю слишком легкую возможность избежать ответственности, и поэтому, за исключением тех случаев, когда описанная процедура прямо предписывалась правом или обычаем, суды относились к ней неодобрительно. Полое распространенным способом испытания были ор-

лалнн. Они могли принимать различные формы» но во всех случаях обвиняемый (или иногда обвинитель) становился объектом «небесного знамения», причем испытание производилось после длительной религиозной церемонии. Излюбленным видом ордалии был «заклятый кусок». Испытание состояло в том, что сторона должна была проглотить целиком кусок хлеба с сыром, в котором могло быть что-либо несъедобное, например перо. Тот, кому удавалось сделать это без затруднения, признавался невиновным; если же он давился, его признавали виновным. Эта процедура была неудовлетворительной даже с точки зрения сторонников ордалий как средства раскрытия истины, поскольку должностное лицо, нарезавшее хлеб, не было, как правило, недоступно для подкупа, и поэтому размер куска мог определяться не обычаем, а иными соображениями. Другим видом ордалий было испытание водой, состоявшее в том, что обвиняемого связывали и осторожно опускали на поверхность воды. Если он держался на поверхности, это означало, что вода его не принимает, и его признавали виновным. Если он погружался в воду, он признавался невиновным — поплатившись за это тем, что выходил из воды промокшим, а иногда и совсем не выходил. Поскольку нет основании считать, что толстые люди более склонны к совершению преступлений, чем худые, постольку попыток научно обосновать этот вид испытания не было. Некоторые виды ордалий были похожи скорее на наказание, чем на способ судебного расследования. Один из них состоял в том, что обвиняемый должен был взять в руки раскаленный утюг или погрузить руки в кипящую воду. Если ожоги и повреждения проходили бесследно в течение трех дней, его оправдывали.

Как ни примитивны были эти приемы, они все же оставляли суду некоторый простор для применения здравого смысла (быть может, бессознательно) при распределении доказательств, поскольку одни испытания с большей вероятностью приводили к осуждению, чем другие. Это исключалось при новом методе разбирательства, введенном норманнами. В те времена всем нравилась добрая драка, особенно тем, кто был искусен в этом деле, її она могла быть оправдана как способ испытания бла-

гочестивой теорией, что право — это сила. Сообразно с этим норманский метод разбирательства состоял в том, что между сторонами или свидетелями сторон устраивался поединок и победитель признавался говорящим правду. Не вызывая симпатии со стороны людей низших классов, которым их повседневный труд оставлял мало досуга для упражнений с оружием, что являлось, во всяком случае, дорогим удовольствием, судебный поединок пользовался большой популярностью среди дворян, которые, даже если они сами не принимали в нем участия, находили это зрелище более увлекательным, чем сухие судебные прения. Судебный поединок стал обычной процедурой по делам о серьезных преступлениях, особенно когда спор происходил между двумя дворянами, а также применялся, вплоть до введения Больших ассизов в середине XII столетия, для разрешения наиболее важных гражданских споров — о праве на землю.

Однако ордалиям суждено было продлить свое существование. Вплоть до XII столетия уголовные преступники привлекались к суду только частными лицами, по обыкновению, конечно, потерпевшими. Это был явно не- ѵдовлетвориіельиый способ борьбы с преступлениями, и, поскольку многие преступники оставались безнаказанными, это причиняло ущерб и королевской казне. Поэтому в 1166 году Кларендонекимн ассизами было предусмотрено назначение двенадцати дворян от каждой сотни и четырех достойных людей от каждого городского поселения, которые должны были встречать приезжающих судей, объявлять под присягой обо всех преступлениях, совершенных на территории сотни, и обвинять тех, кто, по общему мнению, является виновным в них. Это была система выездов, описанная в главе 16. В связи с этим возникла, однако, серьезная проблема, поскольку даже в те времена представлялось немыслимым, чтобы кто-либо был подвергнут наказанию в результате одного лишь предъявления обвинения, без всякого подобия суда. Как же в таком случае надлежало судить обвиняемых? Судебный поединок не годился, поскольку он был способом испытания истинности утверждений обвинителя. Присяжные «предъявительного жюри», учрежденного Кла- рендонскими ассизами, показывали не обязательно о том.

что было нм лично известно, а о том, что утверждала общая молва. Вступать в поединок король и его чиновники не могли, поскольку они не были свидетелями. Возрождать порядок «очищения» правительство не желало. Единственным возможным методом оставались ордалии, и в течение почти полустолетия они широко применялись по всей стране.

Однако и этот метод часто обнаруживал свою несостоятельность. Уже в очень давнее время Вильгельм II, сын Вильгельма Завоевателя, выразил недовольство, когда 50 человек, обвиненных в том, что они охотились на его оленей, освободились от обвинения посредством ордалии. Король объявил, что на будущее время юрисдикция по такого рода вопросам изымается у бога и будет осуществляться им самим. В 1216 году ордалии были осуждены католической церковью, и судьям в Англии тотчас же было запрещено их применять.

Однако документ, предписывавший судьям соблюдать это постановление церкви, содержал лишь весьма туманные указания относительно альтернативной процедуры и объявлял, что решение вопроса оставляется на их усмотрение. И судьи оказались на высоте положения. То было время, когда возникало полное сил общее право и судьи были теми людьми, которые его создавали. В течение нескольких лет им удалось найти новую форму процесса. На заседаниях ассизов собиралось известное число присяжных «предъявнтельных жюри». Решение проблемы состояло в том, чтобы присоединить к этим присяжным, предъявляющим обвинение, несколько достойных людей из других жюри и поставить перед этой коллегией вопрос о виновности подсудимого. Точный порядок применения этой системы мог время от времени меняться, так как делались различные эксперименты, но общий принцип определился очень скоро. В связи с тем, что вновь включенные присяжные почти всегда получали сведения от присяжных первоначального состава «предъявительного жюри», которые находились под угрозой штрафа, если их обвинения не подтверждались, у несчастного подсудимого было мало надежды на оправдание, а король соответственно был вполне удовлетворен.

Таково происхождение суда присяжных, впоследствии

объявленного одной из гарантий прав гражданина против посягательств со стороны властей. Эта система была разумнее древних форм процесса, но она была еше весьма далека от тщательно разработанного механизма нашего времени. Еще не существовало ясного различия между присяжными и свидетелями. Присяжные выносили решение на основании своих собственных сведений или на основании сведений тех из них, кто был осведомлен о фактических обстоятельствах дела. Когда никто из присяжных не был в курсе дела, им разрешалось самим собирать сведения, где им будет угодно. К середине XV столетия присяжные уже не отбирались по признаку осведомленности о содержании дела, но еще и в XVI стсь легки с ними в любое время могли иметь свободное общение все заинтересованные в деле лица и они имели право выслушивать все, что им сообщалось. Современное требование, заключающееся в том, что присяжные заранее ничего не должны знать о содержании дела, а затем могут выслушивать только те показания, которые допускаются законом, и только з открытом судебном заседании, было ясно сформулировано лишь в XIX столетии.

Таким образом, институт присяжных своим происхождением, по-видимому, мало обязан положению Великой хартии, провозглашавшему принцип ссуда равных». Но слова эти были подхвачены позднейшими поколениями и в значительной мере обусловили конституционное значение, впоследствии приданное суду присяжных. Этот суд в отличие от чиновничьего судит по здравому смыслу У рядового человека нет, как праваго, ни личной заинтересованности. ни предвзятости, порождаемой длительной практикой соприкосновения с уголовными делами. Бывали периоды, когда присяжные отступали от закона во внимание к общественному мнению к отказывались выносить обвинительный вердикт в связи с деяниями, которые они. создавая, таким образом, свою собственную форму юридической фикции, не считали заслуживающими морального осуждения. В 1670 году по делу Бушеля было закреплено положение, что присяжные не обязазы следовать указаниям судьи и могут настоятъ на собственной точке зрения по вопросам факта. В целом, однако.

слдьи и присяжные работают согласованно, причем присяжные с благодарностью используют опыт н юридически е познания судья.

Таким образом, в наше время право бьггъ судимым

судом присяжных составляет привилегию подсудимого. Но мы не должны удивляться тому, что подсудимые более давних времен противились этому нововведению, видя в нем ухищрение королевских чиновников, направленное на то, чтобы обеспечить осуждение. В течение столетий суд присяжных рассматривался как посягательство короля на права граждан, и. поскольку прибегать к нему против ваіи подсудимого считалось несправедливым, он существовал далеко ие везде. Вестминстерский статут 1275 года счел необходимым установятъ, что подсудимые, пользующиеся «дурной славой» (многозначительное условие!). обвиняемые в совершении фелонии, в случае их отказа от суда присяжных должны быть подвергнуты в качестве альтернативы строгому и суровому тюремному заключению. Со временем это было догюлнено пыткой и к XVI столетию «строгое и суровое наказание» (реіпе forte et dure) состояло в том, что подсудимого клали на пол и нагромождали на него тяжести до тех пор, пока он или соглгшался предстать перед судом присяжных, или умирал. Преимущество для того, кто выносил эти мучения, состояло в том, что он умирал неосужденным. и в результате его имущество оставалось его семье, в то время как после осуждения оно подлежало конфискации в пользу короны. В 1772 году остальные формы уголовного процесса практически перестали существовать, а «строгое и суровое наказание» было упразднено. Вместо этого было предусмотрено, что. если подсудимый не дает согласия на суд присяжных, это считается равноценным признанию им своей вины. В 1828 году это правило было отменено. Если подсудимый отказывался защищаться перед присяжными, это рассматривалось как непризнание своей вины, и слушание дела продолжалось — с его согласия или без такового. И лишь сравнительно е ед а ви о подсудимые получили возможность представлять присяжным свои доказательства.

Использование института присяжных при рассмотрении уголовных дел развивалось параллельно с его про- ннкновеннем в область гражданского процесса. Когда Генрих II ввел процедуру больших и малых ассизов по делам о восстановлении прав на землю, было установлено, что соответствующие вопросы должны разрешаться вердиктом 12 дворян данной местности. Они стали называться «признавателями в ассизах» («the recognitors to the assize»), или проще — «ассизами». Столь смелое нововведение, разумеется, вызвало противодействие, и король счел себя вынужденным разрешить ответчику ставить ряд дополнительных вопросов в качестве «исключений», которые не входили в компетенцию «ассизов». Эти вопросы могли разрешаться в порядке любой из старых форм процесса и часто разрешались путем поединка. Поскольку в% их число могли войти все существенные спорные вопросы, постольку старые формы прочно удерживали свои позиции. Но суд присяжных получил поддержку со стороны поколения, которое было свидетелем рационализации управления во многих областях, и королевские судьи стали утверждать (без всякого правового основания), что «исключения» должны разрешаться присяжными. Последние отличались от «ассизов» так же, как присяжные «предъявительного жюри» по уголовным делам отличались от присяжных, выносящих решение в суде, поскольку «ассизы» состояли из дворян, отобранных именно потому, что они знали обстоятельства дела, в го время как присяжные могли знать или не знать их и пополняли свои сведения как им было угодно. Тем не менее. поскольку «ассизы» находились на месте, они очень часго составляли коллегию присяжных для этой цели и выносили решения об «исключениях».

Королевские судьи гордились этим «изобретением» и применяли его при каждом удобном случае, до тех пор пока рассмотрение дел с присяжными не утвердилось по гражданским делам столь же прочно, каки по уголовным. Но старые формы разбирательства отмирали с трудом, и некоторые виды исков по-прежнему могли рассматриваться только в порядке одной из этих форм. Готовность истцов прибегать к юридическим фикциям Суда королевской скамьи объясняется главным образом тем, что этот Суд охотнее, чем Суд общегражданских дел, применял разбирательство с участием присяжных. И лишь в

1818 году попытка одной из сторон по делу, находившемуся на рассмотрении суда, настоять на назначении судебного поединка явилась причиной законодательной отмены этой процедуры.

На первых порах спорный вопрос ставился на разрешение присяжных в полном объеме, поскольку Англия XII столетия еще не была искушена в таких тонкостях более позднего времени, как различие между вопросами права и вопросами факта. И, по-видимому, это обстоятельство было осознано прежде всего самими присяжными. Некоторые из них иногда отказывались выносить вердикт в пользу истца или ответчика, но констатировали определенные факты, которые были установлены ими, и просили судей сделать из них юридические выводы. Это различие стало еще более заметным с введением порядка подачи письменных объяснений сторонами, поскольку адвокаты получили возможность утверждать, что, даже если присяжные признают доказанными факты, на которых настаивает противная сторона, эти факты с точки зрения права все же не составляют основания иска или не могут обосновать возражение против иска. Это могло побудить судью изъять решение вопроса из компетенции присяжных. В результате к концу XIII столетия установилось, что вопросы факта относятся к ведению присяжных. а вопросы права — к ведению судьи. Как по гражданским, так и по уголовным делам утвердилась (и сейчас существует) практика, состоящая в том, что судья разъясняет присяжным закон, подлежащий применению к фактам в’том виде, в каком они их могут установить, предоставляя им вынести вердикт. По-видимому, было бы более последовательно предоставить присяжным установление фактов и дать судье право выносить основанный на них вердикт. Но считалось, что суд по здравому смыслу требует именно указанного порядка, и в настоящее время этот порядок прочно установился во всех судах с присяжными.

Однако Королевская комиссия, выработавшая проект Закона о судоустройстве, принятый в 1873 году, указала, что многие виды гражданских исков не подходят для разбирательства с участием присяжных. Сообразно с этим она рекомендовала предоставить истцу право по любому

делу отказаться от такой формы процесса, возлагая решение вопросов факта также на судью. Закон и изданные на его основе правила упразднили практику, требовавшую суда присяжных по всем делам, но вместе с тем не предоставили решение этого вопроса целиком па усмотрение истца. Нынешнее положение таково, что разбирательство в суде присяжных может быть предписано судебным распорядителем, если он найдет это необходимым, а по некоторому ограниченному числу дел этого может потребовать любая сторона. Однако практически суд присяжных но гражданским делам в настоящее время составляет скорее исключение, чем правило, поскольку связанная с ним затрата времени и средств явно значительнее, чем при разрешении дела единоличным судьей. Иски с участием присяжных никогда не рассматриваются в Канцлерском отделении, и очень редко в Отделении по делам о завещаниях, о разводах и адмиралтейства. В судах графств рассмотрение дел с присяжными еще возможно, но судебные издержки, как правило, оказались бы несоразмерны с предметом спора. И только по уголовным делам, в связи с которыми возникает угроза для личной свободы, принцип суда присяжных остается незыблемым.

Но и здесь этот институт не избежал критики, в особенности по той причине, что, поскольку вынесение вердикта возможно только при единогласии, постольку наличие несогласия среди присяжных влечет потерю времени и затраты на повторное рассмотрение дела. По гражданским делам стороны часто соглашаются принять вердикт большинства. Подобно этому и коронер имеет право при определенных обстоятельствах обойтись без единогласия, а большая часть уголовных дел рассматривается в суммарном порядке в магистратских судах, выносящих решение на основании вердикта большинства.

В ноябре 1953 года, выступая на церемонии принесения присяги лорд-мэром, лорд-главный судья высказался за то, чтобы принятие вердикта большинства стало общим правилом, при условии если меньшинство не превышает одного или двух голосов, и таким путем были бы устранены задержки и затраты, в настоящее время связанные с разногласием среди присяжных. В качестве

альтернативы он предложил восстановление правила военного времени о сокращении состава присяжных до семи. Общая реакция на это предложение не отличалась энтузиазмом. То положение, что никто не может быть лишен свободы, если хотя бы один из двенадцати случайно отобранных здравомыслящих людей выразит сомнение в его виновности, признается важной гарантией гражданской свободы. Если изменению системы оказывается столь упорное противодействие, ее отмена в целом представляется весьма маловероятной. В конечном счете вопросы факта не могут разрешаться путем обращения к одним лишь формальным правилам, и англичане не расположены вверять свою свободу чиновникам.