СХЕМА РЕЧИ

Изучив предварительное следствие указанным образом, то есть уяснив себе факты, насколько возможно, и внимательно обдумав их с разных точек зрения, всякий убедится, что общее содержание речи уже определилось.

Выяснилось главное положение и те, из которых оно должно быть выведено; выяснилась и логическая схема обвинения или защиты и боевая схема речи; чтобы точно установить последнюю, стоит только сократить первую, исключив из нее те положения, которые не требуют ни доказательства, ни развития: те, которые останутся, образуют настоящий план речи.

Предположим, что подсудимый обвиняется в ложном доносе. Логическая схема обвинения такова:

1) донос был обращен к подлежащей власти,

2) в нем заключалось указание на определенное преступление,

3) это указание было ложно,

4) донос был сделан подсудимым,

5) он был сделан с целью навлечь подозрение на потерпевшего.

Если каждое из этих положений допускает спор, все они войдут в боевую схему обвинения и каждое положение составит предмет особого раздела речи. Если состав преступления установлен бесспорно и в деле нет других существенных сомнений, например предположения о законной причине невменяемости, вся речь может быть ограничена одним основным положением: донос сделан подсудимым. Если защитник признает, что каждое из положений логической схемы обвинения хотя и не доказано вполне, но подтверждается серьезными уликами, он

1 Заказ 4л і

цам судебной драмы. Ораторам следовало бы иметь это в виду, чтобы не терять доверия слушателей.

Изучая участников события для их характеристики, оратор должен отрешиться от всяких предвзятых взглядов. До поры до времени его единственная задача — понять человека. Пусть не думает он о возможных выводах из того, что поймет подсудимого так, а не иначе. Конечно, один и тот же человек, преступник или жертва, укрыватель или зачинщик, в большинстве случаев будет представляться неодинаковым, смотря по тому, вглядывается ли в него обвинитель или защитник.

Это естественно и неизбежно, но это не должно быть намеренным. Не следует подгонять характеристику к обвинению или к защите; она должна сама родиться из данных дела. Когда характеристика готова и у оратора составилось прочное представление об изучаемых им людях, тогда следует искать дальше: что может произойти при столкновении их между собой в данных условиях.

Скажут, можно ошибиться в понимании этих людей. Да, это не возбраняется; но при искренности, внимании и осторожности можно не ошибаться. От нас не требуется* химической точности; нам нет нужды вычислять, сколько десятых честности, сколько сотых злобы, сколько тысячных бескорыстия подарила природа тому или другому человеку; достаточно сказать: уступчивый, мстительный, щедрый, алчный, добродушный, жестокий. В характеристике, составленной без предвзятой мысли из таких признаков, ошибки не будет, и оратор может положиться на нее. Искусственная характеристика выдаст его. Спасович — даже Спасович! — говорит про Егора Емельянова: «Аккуратный, спокойный, медлительный, лимфатический; в нем ни пылинки страсти...» Но это на самом деле не так, и чувствуется, что оратору недостает убежденности, что правда на стороне его противника.

Но, может быть, искусная характеристика — это очень трудная вещь? Нет. В ежедневных разговорах, в дружеской переписке мы свободно выражаем свои суждения об окружающих нас людях и верно определяем их характер в немногих чертах; наши судебные сборники изобилуют мастерскими характеристиками; люди действительно оживают в них. Но в этом нет ни колдовства, ни недосягаемого искусства. Правда, есть у нас немало ораторов, способных обесцветить, обезличить самые своеобразные фигуры; по какомуто злому року от

102

них ускользает всегда все значительное, интересное в человеке. Это те самые, которые всегда гозорят: вместо добряк — очень добрый человек, вместо тунеядец — человек, упорно не желающий трудиться, вместо рыцарь — человек высоко благородных побуждений и т. д. То же делают они и в подробных характеристиках, как бы намеренно сметая краски, сглаживая каждую необычную черту.

Такіїх злополучных людей ничему научить нельзя. Впрочем, они бывают и мало склонны учиться.

Обстоятельства дела сами собой рисуют каждого из участников судебной драмы. Этот образ слагается из его поступков, речей, писаний и отзывов о нем других людей. Надо только помнить, что мелочи часто бывают характернее, чем крупные черты.

Argumenta moruni ex minimis quoque licet capere ;, говорит Сенека. Буало повторяет за ним:

La nature, feconde en bizarres portraits,

traits;

Dans chaque a me est marquee a de different

Un rien la decoiure, un geste la fait paraitre,

Mais tout esprit n'a pas des yeux pour la connajtre'".

Душевные свойства человека отражаются в его незначительных поступках. Поищем примеров.

Муж, бедный учитель пения, убеждает больную жену работать по ночам, чтобы накопить денег ей на платье для концерта, в котором она будет петь; когда ценою долгих часов, проведенных за иглой, она набрала двадцать или тридцать рублей, он требует их себе на новое пальто.

Гамлет, только что узнавший об убийстве его отца, прерывает свои проклятия, чтобы занести в записную книжку:

That one may smile, and smile, and be a villain — «что можно улыбаться, и улыбаться, и быть негодяем».

Уличный мальчишка украл яблоко с лотка старой торговки; она остановила его, сказала, что красть нехорошо, и дала еще яблоко.

Врач обвинялся по 1462 и 1463 ст.ст. уложения о наказаниях, от его противозаконной операции умерла молодая девушка. У постели над ее телом он обнимает и целует ее жениха, а отцу предлагает открытый бумажник; когда было возбуждено следствие, он подговаривал

103

Поэтому Ларошфуко имел полное право сказать: on est queiquefois aussi different de soimeme que dtj autres. В отдельных случаях умный может поступить как глупец, храбрый как трус, упрямый — с і уступчивостью, грубый и жестокий — с нежностью и мягкосердечием*.

Как это верно, и как часто мы говорим: неужели он мог зго сделать? Это так не похоже на него.

Здесь — исходная точка оратора в нравственной оценке преступления.

Его первый вопрос к самому себе — это: было ли преступление естественным отражением характера и других личных свойств подсудимого, как у Матрены в драме Толстого"5 и у леди Макбет, или оно было противоречием его природе, как у Позднышева и Раскольникова1'"; поступил ли он согласно или наперекор своей настоящей личности. Ответ на этот вопрос, конечно, заключается в характеристике подсудимого. Если преступление совершено негодяем, обвинение может быть сурово; защите остается заботиться о какомнибудь смягчении ответственности (дела Тропмана, Полу.тяхова, Смурова); если преступник, хотя бы убийца, — добрый и честный человек, все трудности на стороне прокурора. Но в обоих случаях оратор, находящийся в невыгодных условиях, должен держаться действительности. Это крайне трудно, особенно для обвинителя. Сказать: да, я знаю, что это хороший человек; уверен, что, будучи оправдан, он станет заботиться о детях убитого как о своих собственных, что он воспитает тех и других добрыми и честными людьми; я знаю, что каторга не будет для него большим наказанием, чем сознание своего преступления и вечные укоры совести; знаю, что вдова убитого простила его, и всетаки требую каторги — сказать это нелегко. Обвинять, произнести хорошую речь в таком деле неимоверно трудно. Я не знаю, как это делается, и охотно послушал бы всякого, кто мог бы научить меня этому, но утверждаю, что обвинитель обязан признать нравственные достоинства подсудимого.

Краткость характеристики отнюдь не есть достоинство в судебной речи, коль скоро с личностью связано объяснение дела. Наши лучшие ораторы нередко ограничивались одним намеком на самое событие преступле

* Handschriftlicher Nachlass, Neue Paralipomena, Appendix F. 110

кия, отдавая все свое внимание характеристике и психологии. Таковы речи Спасовича по делу Александры А.ВДЄЄВОЙ, Андреевского по делу Тарновского1": отчасти речь Громницкого по делу Александра Тальма. Такие мастера не могли говорить лишнего, а мы на этих примерах видим, что они совсем не заботились о краткости. Итак, если оратор признал, что характеристика известного лица нужна для дела, он должен обработать ее самым тщательным образом: необходимо, чтобы у присяжных составилось и укрепилось именно такое представление о человеке, которое нужно оратору. Его противник, конечно, представит того же человека в ином виде. Но это не значит, что второе изображение заслонит первое, или наоборот. В этом, напротив, благоприятное условие для обоих ораторов. Они могут быть оба правы, если только будут оба правдивы и осторожны. Само собой разумеется, что вслед за подробным, неторопливым разбором характера действующих лиц надо найти для каждого образное или сильное выражение, которое объединяло бы в себе сказанное. Так, Громницкий называет Александра Тальма бешеным, Спасович Авдееву — существом, едва походящим на недоразвитого человека; про Ольгу Палем Карабчевский говорит: безалаберный комок нервов.

<< | >>

↑

Источник: Сергеич П.. Искусство речи на суде. 1988

Еще по теме СХЕМА РЕЧИ:

- Основы риторики -