Брежневский период

Брежневизм в традициях карикатуризации

Брежневский период и лично Леонид Ильич традиционно преподносились в учебниках либеральной генерации в ракур­

се политического гротеска.

Как правило, в карикатурно-анекдотическом ракурсе пре­подносилась в учебниках пропаганда военных заслуг Л. И. Бреж­нева. В разделе «Нарастание кризисных явлений в конце 70-х начале 80-х гг.» учебника под редакцией А.О. Чубарьяна основ­ным тематическим сюжетом стало именно личностное тщеславие Л.И. Брежнева, породившее идущий в его адрес поток торжествен­ных славословий и подношений. Образ генерального секретаря конструировался из следующих составляющих: непроходящие болезни, с трудом произносимые речи, самоустранение от реше­ния вопросов текущего государственного управления, падкость до раболепия и неприкрытой лести, присуждение череды высших воинских наград и званий, превознесение литературных талантов. Номинированное в названии раздела выявление кризисных явле­ний оказалось сведено главным образом к одной политической фигуре. Тень при такой образной характеристике падала на народ, воспринявший брежневский культ, несмотря на его явно проявляе­мое внешне несоответствие героизированной презентации ^[125].

В «Истории России, 1945-2007 гг.», возможно впервые, в ответ на карикатуризацию образа «Ильича» приводится ука­

зание, что будущий генеральный секретарь действительно вое­вал, пройдя Великую Отечественную войну от начала и до кон­ца, закончив ее в чине генерал — лейтенанта, имея многочис­ленные боевые награды. Положенный в основу «Малой земли» сюжет о битве за Новороссийск действительно являлся одним из наиболее ярких и исторически подлинных эпизодов бреж­невской биографии. Более того, подчеркивалось, что именно репутация фронтовика сыграла одну из наиболее важных фак­торных ролей в движении Л.И. Брежнева на высший пост в го- сударстве^[126].

Природа брежневского консерватизма и номенклатури- зация режима

При объяснении природы внутриполитической борьбы в СССР брежневского периода авторы нового учебника про­должили развитие теории «игры элит». Противопоставлялись друг другу консервативная и реформаторская группировки. Предметом разногласия определялось различное отношение к курсу ХХ съезда КПСС. Реформаторы видели основную за­дачу развития страны в ее последующей десталинизации, консерваторы — в возвращении к апробированной прежним опытом СССР сталинской модели управления. Личностно ор­динарная применительно к роли политического лидера фигура Л.И. Брежнева являлась выражением межгруппового компро­мисса.

В качестве руководителя сталинской группировки в По­литбюро номинировался председатель Комитета партийно­государственного контроля А.Н. Шелепин. Он же определялся главным организатором свержения Н.С. Хрущева. А.Н. Шеле­пину приписывалась разработка цельной программы возвра­щения к сталинской политике. При этом о наличии альтерна­тивной реформаторской программы не упоминалось. Хотя и говорилось о наличии в аппарате ЦК немалого количества сто­ронников «курса ХХ съезда», ни одна конкретная фамилия не называлась. Вопрос о том, кто составлял группировку «рефор­маторов», остается, таким образом, открытым. Перечень фигур

Центрального комитета раннебрежневского периода также не позволяет идентифицировать сколько бы то ни было значимое реформаторское крыло в высших эшелонах партии.

В отличие от других учебников однозначного осуждения не­осталинистов шелепинской группы в «Истории России, 1945­2007 гг.» не прослеживается. Напротив, указывается на зна­чительную поддержку в партийных рядах предлагаемого ими пересмотра в положительном ракурсе деятельности И.В. Ста­лина. Заявления в этом ключе Л.И. Брежнева на праздновании 20-летия Победы в Великой Отечественной войне и руководи­теля московской партийной организации Н.Г. Егорычева были встречены продолжительными овациями^[128].

В школьных учебниках либеральной генерации отказ от «курса XX съезда» оценивался как однозначный негатив. С негодованием пишет, к примеру, В.А. Шестаков о свертывании процесса реаби­литации и искоренении самого упоминания о жертвах сталинских репрессий. «Отход от курса на десталинизацию, — резюмирует он, — оборвал линию на оздоровление морально-политического климата в стране, демократическое обновление»^[129].

Политическая победа Л.И. Брежнева трактуется в новом учебнике как торжество консервативного направления в КПСС. Отрицание обоих вариантов преобразований — сталинского и либерально-коммунистического — объясняется усталостью управленческих кадров и населения от перманентно действую­щих мобилизационных проектов. «Новых тягот, — констатиру­ется в учебнике, — советские люди не желали». Народ устал от преобразований и смен политического курса предшествующих эпох. «Начало брежневского проявления, — поясняется автора­ми учебника, — как раз и было отмечено поиском такой страте­гии, которая позволила бы ослабить напряжение от неимовер­

ных усилий. Основная идея, на которой фактически сошлись новые руководители страны, была проста: развиваться на уже сформировавшейся основе, ничего принципиально не меняя.

Одной из новаций учебника «История России, 1945-2007 гг.» в освещении брежневского периода явилось рассмотрение концепта «развитого социализма» в качестве новой советской идеологии. Ранее он определялся не иначе как фразеологема пропагандистских кампаний. Концепция построения в СССР социалистического общества оценивается теперь как стратеги­чески продуманный управленческий механизм, соотносимый с реальными вызовами мирового развития. Посредством внедре­ния новой идеологии достигалось примирение фундаменталь­ных положений марксистско-ленинской теории с реалиями со­циалистического строительства. Указывалось на три основные решаемые с помощью данной концепции задачи:

1) обоснование сохранения при социализме противореча­щих марксистскому видению коммунистического обще­ства таких компонентов, как классовое деление, различ­ные формы собственности, товарно-денежные отношения и, наконец, сам институт государства;

2) обоснование перехода от практики грандиозных проек­тов и парадигме стабилизации;

3) обоснование самоценности существующей действитель­ности безотносительно к задачам на будущее. Конститу­ция 1977 г., расцениваемая прежде всего как формальная лакировка советской системы, преподносилась в данном случае в качестве прямого следствия, принятия нового идеологического концепта^131.

Брежневский период, естественно, не мог быть не оценен с точки зрения дальнейшего номенклатурного перерождения советского режима. Представителям простого народа, массово инкорпорированным во власть в первые советские десятиле­тия, пробиться в высшие номенклатурные круги было все бо­лее затруднительно.

Ракурс теории элит в рассмотрении брежневского правления обнаруживается не только в «Истории России, 1945—2007». Власть Л.И. Брежнева трактовалась, к примеру, в учебнике А.Ф. Киселе­ва и В.П. Попова как своеобразный общественный договор. Смысл этого договора усматривался в компромиссе между номинальным лидером и руководителями регионов, получавшими в обмен на без­оговорочную поддержку генерального секретаря почти неограни­ченные властные полномочия на местах.

Учебники прежней идейной генерации в целом давали брежнев­скому периоду более жесткую оценку. В учебнике А.Ф. Киселева и В.П. Попова внутренняя политика эпохи брежневизма рассматри­вается в параграфе с симптоматичным названием — «Время кон­серваторов». Авторы приводят три получивших распространение в историографии точки зрения на брежневский период советской истории:

1) застой;

2) поступательное развитие при некотором характерном для второй стадии модернизации замедлении темпов;

3) системный распад.

Последняя из приведенных оценок представлена как позиция западных историков. Именно к ней и склоняются авторы учебни­ка. Об этом можно судить хотя бы по названию соответствующей главы «СССР: от сверхдержавы к распаду». Распадающимися, со­гласно авторской оценке, оказались при Л.И. Брежневе структур­ные компоненты советской системы — экономика, администрация, идеология , социалистический лагерь ^[133].

С предложенной оценкой брежневизма перекликается пози­ция, обозначенная в учебнике В.А. Шестакова. Понятие «застой» автором отвергается в пользу более жесткой оценочной характе­ристики. Речь шла, подчеркивается им, не о «застое», а о систем­ном кризисе советской тоталитарной модели социализма. Автор убежден в принципиальной нереформируемости СССР. Все попыт­ки демократизации социалистической системы, полагает он, были обречены. Либо требовалось отказаться от реформаторских иллю­зий, либо демонтировать саму систему^[134].

«Новая историческая общность — советский народ»: брежневская национальная политика

Принципиально в ином свете по отношению к либераль­ным учебным версиям трактуется в учебнике «История России, 1945-2007 гг.» брежневская национальная политика. Служив­шая ранее предметом резкой критики, теперь она преподно­сится преимущественно в позитивном ракурсе. Используемый прежде в качестве объекта для сарказма тезис о новой исто­рической общности — советском народе признается в новом учебнике реальностью развития национальных отношений в СССР. Такая общность (суперэтнос в терминологии Л.Н. Гуми­лева) действительно существовала, что не отрицало вместе с тем существования и отдельных наций.

В ответ на исходящие от бывших союзных республик об­винения России в колониальной политике лейтмотивом изло­жения соответствующего раздела в рецензируемом учебнике явилось утверждение о приниженном по отношению к нацио­

нальным меньшинствам положении русских в СССР. Указыва­лось на «донорство» РСФСР экономик иных республик Союза. Помощь, оказываемую Россией другим республикам, недопо­лучали собственно русские регионы. На черте «настоящего вымирания» оказалось, в частности, русское Нечерноземье. Отмечается распространение в брежневские годы практики вытеснения русских в национально-государственных форми­рованиях. Будучи квалификационно связаны с промышлен­ным сектором, русские оказались статусно оттеснены на второй план по отношению к местному населению, монополизировав­шему сферы торговли и услуг, занимавшему также ключевые посты в «титульной» чиновничьей иерархии. Допускается даже оценка статуса русских в национальных республиках СССР как граждан «второго сорта». «Русским, — резюмирует учебник об­зор сложившейся ситуации, — становилось все более неуютно в этой атмосфере. При любой возможности они стремились возвратиться в Россию»^[135]. По существу, описываемое положе­ние дел в большей степени калькирует современную постсовет­скую ситуацию, чем отражает реалии брежневского общества, с действовавшими в нем установками интернационалистского содержания. О массовой миграции русских с национальных окраин в тот период не могло быть и речи. Миграционные во­йны начнутся значительно позже, будучи сопряжены с процес­сом дезинтеграции ядерного государства.

Характерно отсутствие в учебнике раздела, посвященного диссидентству. Терминологическое обозначение «диссиденты» вообще ни разу не употребляется во всей главе о Л.И. Брежне­ве. Это резко диссонирует с другими учебниками, в которых диссидентскому движению отводится если не центральное место в историческом процессе, то одна из важнейших ролей. Генерирование автором нового учебника исторической миссии диссидентства должно означать отрицание сколько то ни было весомого влияния его на советское общество. Впрочем, не бу­дучи раскрыт в тексте соответствующей главы, термин «дис­сиденты» почему-то оказался включен в прилагаемый ко всему

учебнику словарь терминов. Налицо явная рассогласованность между различными структурными компонентами книги^[136].

Для сравнения в учебнике А.Ф. Киселева и В.П. Попова истории диссидентства в СССР посвящен целый раздел. Он оказался в объ­емном отношении самым крупным структурным компонентом из трех параграфов шестой главы, посвященных брежневской эпохе. Тематика диссидентства оказалась, таким образом, более важной, чем, например, косыгинская реформа, застойные тенденции в со­ветском обществе или война в Афганистане^[137].

Характерно, что во всех представленных версиях истории диссидентства в СССР его идейный спектр ограничивался право­защитным движением. Термин «диссидент» оказался, по сути, отождествлен с термином «либерал». Существование других на­правлений в диссидентстве — социалистического и национально­патриотического — замалчивалось. В результате у учащихся не мог­ло сложиться иного представления, чем взгляд на западную либе­ральную демократию в качестве единственно возможной реальной альтернативы советскому социализму. Исподволь обосновывалась тем самым естественность и безальтернативность установленной с распадом СССР модели развития.

Любопытное объяснение оснований зарождения правозащит­ного движения в СССР, связующего его с информационной рево­люцией, было выдвинуто в учебнике под редакцией А.О. Чубарья- на. Возможное еще в 1930-е гг. сокрытие проявлений беззакония оказалось при новых условиях информатизации несостоятельным.

Стагнирующая экономика

При оценке брежневской экономической политики, как и прежде хрущевской, обнаруживается сохраняющаяся привер­женность авторов к некоторым либеральным стереотипам. Воззрения их на экономику существенно расходятся со взгля­дами на политическую сферу. Базовым является положение о неэффективности системы государственного регулирования. В общем, рассуждениям о бесперспективности плановой эко­

номики было отведено три страницы текста — почти треть объема соответствующего параграфа. Данное текстовое расто­чительство особо диссонирует с отмеченной выше экономией на использовании концептуальных обобщений. Следователь­но, можно предположить, что тезисам о неэффективности го­сударственной монополизации и государственного планиро­вания отводилось в общем замысле работы особое значение. Стереотипы либеральной теории экономики как единственно возможный научный подход к анализу экономических про­цессов по — прежнему внедряются в сознание российских уча­щихся^[138].

От общетеоретических рассуждений авторы переходят к их иллюстрации опытом провала косыгинского реформиро­вания. Свойственный для ряда учебников восторг по поводу успехов реформ А.Н. Косыгина сменяется в данном случае ак­центировкой внимания на нерешенности поставленных ими задач. Признавая восьмую пятилетку «как самую успешную со сталинских времен» авторы в то же время подчеркивают «не­решительность и консерватизм» реформаторов^[139].

Апологетическую тональность в освещении косыгинских ре­форм можно обнаружить в соответствующем разделе учебника под редакцией Н.В. Загладина. Авторы в данном случае, не огра­ничившись статистикой роста экономических показателей, пред­ставили картину существенного прорыва в сфере социального благополучия. То, что закладывалось десятилетиями, оказалось искусственно сведено к достижениям восьмой косыгинской пя­тилетки. Говорится, например, о развитии практики международ­ного туризма. Верное по существу утверждение преподносится в структуре текста таким образом, что у учащегося складывается представление, будто турпоездки советских граждан за рубеж и иностранцев в СССР стали реальностью только лишь со второй по­ловины 1960-х гг. Завершается раздел и вовсе парадоксальным по­ложением, вплотную приближающим направленность косыгинских преобразований к платформе либерального реформирования. По отношению к контексту конца 1960-х гг., вопреки всем утвержде­

ниям о приостановке процесса десталинизации, сообщается, что в эти годы повышалась «открытость общества, рос интерес к идеям либеральной демократии и рыночной экономики»^[140].

Среди указываемых причин провала косыгинского рефор­мирования в «Истории России, 1945-2007 гг.» обращает на себя внимание тезис о несовместимости рыночных механизмов стимулирования с институтом государственной монополии. Пугающая советских реформаторов перспектива безработицы определяется в учебнике как непременное следствие перехода к рынку. Нерентабельные предприятия, указывается в нем, сле­довало бы перепрофилировать или закрыть, что предполагает лишение рабочих мест части трудящихся. Установка совет­ского руководства на поддержание социального обеспечения рассматривалась в данном случае как противоречие задачам экономического развития. Вообще налицо классическая либе­ральная платформа, чуждая признанию социальных критериев политики в целом, социальных гуманистических критериев по­литики в сфере экономики^[141].

Впрочем, в объяснении генезиса застоя учебник «История России, 1945-2007 гг.» не ограничивается традиционными ссылками на отсутствие у советских трудящихся материаль­ных стимулов активизации хозяйственной деятельности. От­носительно новым для школьной учебной литературы под­ходом явилось установление его обусловленности фактором открывшихся перед СССР перспектив экспортного освоения ресурсной сырьевой базы. Повышение мировых цен на нефть во время энергетического кризиса 1973 г. представлено в виде своеобразной ловушки, сориентировавшей советское руковод­ство на выбор в пользу консервации системы. Подчеркивалось, что развитие ТЭК осуществлялось в ущерб другим определяю­щим динамику научно-технического процесса отраслям народ­ного хозяйства — электронике, машиностроению, робототех­нике и др.

Характерен отказ авторов от стереотипа о «советской эконо­мической автаркии». В брежневский период СССР был прочно

Школьный учебник истории и государственная политика интегрирован в мировой рынок. Более того, ставка на прибыль­ность от внешней торговли определялась в качестве основного стратегического ориентира советской экономической полити­ки соответствующего периода. Какая уж тут автаркия!

Находясь на либеральных позициях в оценках внутренней экономической политики, авторы резко разрывают с ними при анализе внешнеэкономической деятельности. Интеграция СССР в мировой рынок рассматривается, вопреки глобализа­ционным ценностям либерализма, как угроза для советской экономики. Эти угрозы связываются с установлением зави­симости от коньюнктуры цен на мировом рынке. Появилась возможность внешнего экономического давления на СССР, чего удалось избежать в прежние периоды советской истории. Цена же на основной предмет экспорта — нефть — зависела от Саудовской Аравии, а на основной предмет импорта — зер­но — от Соединенных Штатов Америки. Трудно было допу­стить, что геополитические противники Советского Союза не преминут воспользоваться представившейся им возможно­стью ценового воздействия. Однако резюмируют авторы свой анализ экономической политики СССР данного периода так: «Советские руководители во главе с Брежневым предпочита­ли не доискиваться до глубинных причин происходящего, да и саму действительность воспринимали во все более искажен­ном виде»^[142].

Предпринятый анализ вполне мог быть адресован не только к «брежневской», но и к современной России. Однако ничего подобного критике нефтяной зависимости СССР эпохи застоя применительно к путинскому периоду не наблюдается. Напро­тив, говорится о стратегической целесообразности избранного РФ курса «энергетической дипломатии». Что это — аберрация близостью или нераспространяемость критики на действую­щую государственную власть? Парадокс заключается в том, что по многим параметрам современную Россию было бы более це­лесообразно изучать по главе 3-«Брежневская эпоха СССР в 1964-1985 гг.».

Несостоявшаяся андроповская модернизация

Хорошо известно об особом уважительном отношении В.В. Путина к фигуре Ю.В. Андропова. В кругах Федеральной службы безопасности существует даже своеобразный культ бывшего председателя КГБ СССР. Следовало бы в этой свя­зи ожидать переоценки в позитивном ракурсе деятельности Ю.В. Андропова на страницах учебника истории. И действи­тельно, оценка его личностных качеств в «Истории России, 1945-2007 гг.» резко диссонирует с характеристикой других со­ветских политических лидеров.

Необразованности и эмоциональной несдержанности Н.С. Хрущева, ординарности и серости Л.И. Брежнева про­тивопоставляются «ум, высокая образованность, аскетизм» Ю.В. Андропова. Авторы с пониманием отнеслись к формуле андроповской политики: «Хотя нельзя все сводить к дисци­плине, но начинать надо именно с нее»^[143]. Указывается на пер­венство Ю.В. Андропова в выдвижении объективных оценок состояния советского общества, признании противоречий и накопившихся проблем. Фраза нового генерального секретаря «Мы плохо знаем общество, в котором живем» могла бы соста­вить императив системных преобразований^[144].

Ю.В. Андропов предстает также в качестве единственного после И.В. Сталина и до В.В. Путина национального политиче­ского лидера, пытавшегося организовать борьбу против фор­мирующегося олигархизма. Однако ввиду скорой смерти гене­рального секретаря перспектива андроповской модернизации оказалась нереализованной. Ю.В. Андропов оказался представ­лен, таким образом, как «несостоявшийся спаситель». Приход на смену ему престарелого и больного К.У Черненко означал для номенклатуры обеспечение краткосрочного периода спо­койного существования.

Разрядка или стратегия «усыпления противника»

При рассмотрении внешней политики брежневского перио­да, как и при анализе других эпох, основная критика адресует-

Школьный учебник истории и государственная политика ся не советскому руководству, а руководству США. На сферу внешнеполитической деятельности понятие «застой» не рас­пространяется. Несмотря на совершенные просчеты, вроде предложения китайским коммунистам о смещении Мао Цзэ­дуна по образцу отстранения от власти Н.С. Хрущева или по­давления «пражской весны» в Чехословакии, политика СССР на международной арене выражалась в динамике роста совет­ского стратегического потенциала. Указывается на достижение Советским Союзом к 1968 г. состояния паритетности ракетно­ядерного арсенала с главным потенциальным противником — Соединенными Штатами Америки. «США, — констатируют в связи с этим авторы учебника, — лишились возможности безнаказанно нанести первый обезоруживающий удар по Со­ветскому Союзу»^[145]. Из данной констатации следовало, что желание нанести такой удар у Соединенных Штатов все-таки имелось.

Излагаемый далее курс на разрядку международной на­пряженности преподносится, таким образом, как достижение советской политики, принудившей американцев, вопреки их агрессивным устремлениям, идти в указанном формате взаи­моотношений. О том, что курс разрядки воспринимался в США как вынужденная уступка, свидетельствовала принятая там в качестве стратегического ориентира с приходом к власти Р. Рейгана политика «звездных войн». «Ломка стратегическо­го паритета и достижение Соединенными Штатами военного преобладания, — комментируется в учебнике наступивший с начала 1980-х гг. новый конфронтационный поворот междуна­родных отношений, — должны были стать предпосылкой для возможности оказания политического давления на Россию. Значительно увеличивая свой военный потенциал американ­ская администрация пыталась не только достичь военного пре­восходства, но и усилить процесс гонки вооружений в СССР с целью ослабления советской экономики»^[146]. Программа СОИ явилась для СССР новым историческим вызовом. Однако у успокоенного атмосферой разрядки и потоком нефтедолларов

советского общества мобилизационных ресурсов для очеред­ного напряжения сил не обнаружилось. В этом отношении аме­риканская стратегия «усыпления противника» сработала на сто процентов.

В других анализируемых учебниках международная ситуация в брежневский период «холодной войны» определялась под не­сколько иным углом зрения — как обоюдное соперничество двух общественно-политических систем и военных блоков. СССР не па­рировал американские угрозы, а выступал наряду с США главным проводником экспансионизма. Так, в учебнике А.Ф. Киселева и В.П. Попова указывается, что основным полем борьбы между си­стемами в брежневский период стали образовавшиеся на руинах колониальной системы страны «третьего мира»^[147].

Различие оценок результатов внешней политики СССР брежнев­ского периода отчетливо проявляется при сопоставлении содержа­тельных подходов «Истории России 1945—2007 гг.» с резюме соот­ветствующего раздела учебника В.А. Шестакова. Государственный курс СССР на международной арене наделяется в шестаковских оценках следующими характеристиками: «очевидная несостоя­тельность», «крах», «многочисленные неудачи», «глубокое непони­мание ситуации в мире»^[148].

Геополитический узел афганской войны

Переоценке в направлении снятия обвинений с советской внешней политики в ее милитаристском характере подвергся в новом учебнике ряд сюжетов «холодной войны» брежнев­ского периода. Так, при освещении конфликтов на Ближнем Востоке делается вывод о том, что целью политической линии СССР являлось сдерживание агрессивных устремлений США и НАТО. Именно Советский Союз, указывается в учебнике, предотвратил в 1967 г. своими жесткими заявлениями и демар­шем военно-морского флота распространение израильской экспансии^[149].

В текст раздела, излагающего события войны в Афганиста­не, инкорпорирован комментарий небезызвестного стратега борьбы с СССР З. Бжезинского, свидетельствующий о прово- кативной роли США в развязывании афганского конфликта. «Президент Картер, — вспоминал бывший президентский со­ветник по национальной безопасности, — подписал первую директиву о тайной помощи противникам просоветского ре­жима в Кабуле 3 июля 1979 года. И в тот же день я написал до­кладную записку для президента, в которой я ему объяснил, что, по моему мнению, эта помощь повлечет за собой советское военное вмешательство... Мы не заставили русских вмешать­ся, мы просто сознательно увеличили возможность того, что они это сделают. Эта секретная операция была отличной идеей. Ее целью было заманить русских в афганскую ловушку. В тот день, когда Советы официально перешли границу, я написал президенту Картеру вкратце: «У нас теперь есть возможность дать СССР свою вьетнамскую войну»^[150].

Советский Союз в новой версии изложения войны в Афга­нистане рассматривается не единственной внешней стороной конфликта. Сообщается об активной военной и финансовой поддержке исламистских противников кабульского режима со стороны США, Пакистана и Саудовской Аравии. В оценивае­мом ранее как абсолютно бессмысленная затея афганском про­екте обнаруживаются теперь и рациональные основания гео­политического значения — обезопасить советскую Среднюю _Азию^[151]_.

Для сравнения: в учебнике А.Ф. Киселева и В.П. Попова изложе­ние событий войны в Афганистане начинается со слов о совершен­ном внешней политикой СССР «грубом просчете». В оценке совет­ского контингента войск используется даже термин «оккупанты». Говорится о полном провале СССР в Афганистане, что из учебника «История России 1945—2007 гг.» вовсе не следует^[152].

Бренд застоя

В невключенном в учебник «История России 1945—2007 гг.» разделе филипповской книги для учителя «Период застоя и роль Л. И. Брежнева в отечественной истории» брежневскому периоду истории и вовсе дается оценка в большей степени со знаком плюс, чем минус. Приводится статистика опросов общественного мне­ния, согласно которой большинство из опрошенных россиян дают Л.И. Брежневу положительную оценку. Автор задает вопрос о точ­ке апогея в истории СССР. По этому вопросу он активно полемизи­рует с мнением итальянского историка Дж. Боффа, датировавшего начало заката Советского Союза 14-м октября 1964 г. — днем сме­щения Н.С. Хрущева. С точки зрения А.В. Филиппова, этой датой являлся 1975 г. — время подписания протоколов совещания по безопасности и сотрудничеству в Европе. Хельсинское совещание стало высшим проявлением достигнутого СССР международного авторитета. После достижения точки апогея, естественно, начался спад. Брежневская эпоха оказалась разделена, таким образом, на два периода — до и после 1975 г. Первому из них дается положи­тельная оценка, второму — отрицательная. Разграничивающей их чертой явилась клиническая смерть и тянущиеся от нее непрекра- щающиеся болезни Л. И. Брежнева. Традиционно ориентированная на автократическую модель управления страна, лишившись факти­чески своего лидера, оказалась в состоянии застоя.

В учебник не включены присутствующие в книге для учителя другие положительные эпитеты, адресуемые личности генерально­го секретаря. Приводились высказывания, отмечавшие компетент­ность и профессиональную состоятельность Л.И. Брежнева. От­мечались его организационные способности и политическое чутье. Особенно много цитат из воспоминаний различных политиков при­водилось как свидетельство брежневских человеческих качеств^[153].

Современная Россия, пишет политолог С.Э. Кургинян, жи­вет брендом «застой». Данная гипотеза находит свое подтверж­дение при анализе школьного учебника. Если полученный вы­вод верен, то верны и редуцированные как калька с периода брежневизма угрозы.

1.3.4.