Хрущевский период

Феномен «хрущевской оттепели»: «скорее минус, чем плюс»

Закрепленный за хрущевскими годами с подачи И.Г. Эрен­бурга маркер «оттепель» определял оценку данного периода российской истории и стимулировал первую волну либерали­зации советской системы.

Хрестоматийным приемом раскрытия образа самого Н.С. Хрущева явилась апелляция к аллегории его надгробного памятника работы Э. Неизвестного. Сочетаемые в монумен­тальной композиции глыбы черного и белого мрамора как бы указывали на амбивалентно-противоречивое содержание хру­щевской политики. В заслугу Н.С. Хрущеву ставилось развенча­ние культа личности и приостановление маховика сталинских репрессий, в вину — приверженность коммунистическому прожектерству и волюнтаризм. Общий оценочный вердикт со­относился с формулой «скорее плюс, чем минус». Историческое

значение десталинизации перекрывало в оценке либеральных авторов все катаклизмы хрущевского самодурства. Характерно, что народное восприятие личности Н.С. Хрущева принципи­ально расходилось с ее интеллигентским осмыслением. Судя по различным опросам общественного мнения, Никита Сергеевич представал в глазах населения одним из самых отрицательных персонажей советского прошлого.

«Сталинская тень» над хрущевской эпохой

Три из четырех параграфов главы о Н.С. Хрущеве начинают­ся со слов «о смерти И.В. Сталина». «Сталинская тень» накла­дывалась на историческую канву постсталинской эпохи. Так, в п. 5 «Политические процессы в СССР в 1953-1964 гг.» фигура И.В. Сталина употребляется на 14 страницах 29 раз — частота упоминаний, свойственная для действующего государственно­го лидера. В заданиях же, прилагаемых к параграфу, умерший И.В. Сталин называется почти в два с половиной раза чаще на­ходящегося во главе государства Н.С. Хрущева.

Содержательно хрущевский период оказывался прикре­плен к сталинскому времени. Его смысловая канва определя­лась в предложенной авторской интерпретации феноменом «десталинизации». Прежняя модель демонтировалась, тогда как новая не была создана. Темпы развития поддерживались, таким образом, инерционно, за счет действия отдельных не­демонтированных механизмов прежней системы. Хрущевское реформирование должно было в исторической перспективе обернуться «застоем».

Подтверждается оценка о позиционировании И.В. Сталина авторами учебника в качестве центральной фигуры историче­ского процесса второй половины XX в. А если бы «вождь на­родов» прожил еще с десяток лет?

Постсталинская борьба элит: феномен партномен­клатуры

Стремясь обнаружить объективные пружины историческо­го развития авторы в объяснении хрущевского реформирова­ния исходили из теоретической модели «борьбы элит».

Опасением партноменклатуры о возможности восстанов­ления системы контроля элиты со стороны органов госбезо­пасности объясняют авторы также победу Н.С. Хрущева над «просталинской» фракцией оппонентов в 1957 г. (Маленков, Молотов, Каганович). Новизна по отношению к прежней гене­рации учебников авторского подхода заключалась в перенесе­нии акцентов с восприятия десталинизации в качестве своео­бразного общенародного «раскрепощения» на оценку с точки зрения борьбы внутриэлитарных интересов.

Один из абзацев учебника посвящен прошедшим после XX съезда КПСС в Тбилиси демонстрациям протеста против хрущевской критики культа личности. Подчеркивается, что разгон демонстрантов осуществлялся с применением оружия, вследствие чего имелись человеческие жертвы. Оцениваемый прежде как однозначное благо отказ от сталинского репрес­сивного механизма управления преподносится в новой вер­сии учебника с оговорками, ставящими под сомнение общую «благостную» оценку данной политической линии. Конечно, об управленческой целесообразности репрессий речи не идет. «Несомненно, прекращение массовых репрессий, — отдается авторами дань устоявшейся оценочной традиции, — было бла­гом для всех жителей СССР». Но сразу же следует оговорка,

дезавуирующая данную оценку. «Однако, — указывается ими в пояснении к тезису о «благостности» реформ, — исчезновение постоянного давления на элиту привело к тому, что стали фор­мироваться никому неподконтрольные высшие слои общества («партноменклатура»)»^[90].

В разделе, имеющем заглавие «Внутрипартийная демокра­тизация», сущность новой управленческой системы трактуется в акцентированном негативном свете. Хрущевская демократи­зация вела в представленной версии не к демократии, а к пар- тноменклатурному олигархизму.

«Несмотря на то, что руководящая роль партии оставалась неизменной — так раскрывается авторами сущность феномена т. н. хрущевской «ограниченной демократии», — фактически в самой партии появилась возможность для создания блоков и группировок, лоббистских объединений, боровшихся за власть, как в центре, так и на местах. Эта система оказалась куда более гибкой, чем прямое диктаторское правление Сталина, однако куда менее управляемой, начиная с самого верха»^[91].

При сквозном рассмотрении проблемы олигархического вызова российской государственности выстраивается, хотя и не номинируется, следующая концептуальная линия. При И.В. Сталине олигархии не существовало. Угрозы ее формиро­вания парировались посредством механизма репрессий.

Процесс складывания олигархических группировок начина­ется с времен Н.С. Хрущева. Далее, вплоть до начала 2000-х гг., он только усиливался. Первоначально олигархия выступала скрыто под маркером советской партноменклатуры, с распа­дом СССР — открыто в виде господства финансового капита­ла. При Б.Н. Ельцине феномен олигархизма предстал в своем завершенном виде. Государственная власть утрачивает свой реальный суверенитет. Путинский разгром олигархии пред­

стает в этой связи ни больше ни меньше, как спасением России. В.В. Путин и И.В. Сталин оказываются, таким образом, объеди­нены единой парадигмой борьбы с олигархизацией. Все осталь­ные государственные лидеры от Н.С. Хрущева до Б.Н. Ельцина исподволь зачисляются в противоположный лагерь, предстают покровителями интересов олигархических кругов.

Реформационные альтернативы

Понижение исторической значимости реформаторской деятельности Н.С. Хрущева осуществляется посредством при­менения методики альтернативного моделирования.

В качестве альтернативных по отношению к Н.С. Хрущеву реформаторов в учебнике номинированы Л.П. Берия и Г.М. Маленков. Причем бериевская и маленковская программы предстают как более сбалансированные проекты развития, чем хрущевская практика преобразований. Результатом введения образов альтернативных реформаторов явилось снятие закре­пленной прежде за Н.С. Хрущевым роли инициатора рефор­мирования. Указывается, что преобладание хрущевской линии означало победу «провинциализма и необразованности»^[93].

О бериевско-маленковской реформационной альтернати­ве писали и авторы других анализируемых учебников. В отличие от «Истории России 1945—2007 гг.» в книге Н.В. Загладина были представлены широкие причинные основания преобразований. Учащимся посредством подборки соответствующих фактов дает­ся понять, что без проведения реформ советский коммунистиче­ский режим находился под угрозой демонтажа. По всем канонам прежней марксистской историографии описывалась сложившаяся в 1953 г. революционная ситуация. Обнаруживались даже силы, потенциально готовые составить ряды восставших — заключенные в ГУЛАГе, по-прежнему эксплуатируемое крестьянство, население

стран, насильственно включенных в международный лагерь социа­лизма. Сообщалось о вызванных известием о смерти И.В. Стали­на с трудом подавленных охраной восстаниях зэков в Норильске, Воркуте, Караганде. С другой стороны, приводятся сведения о поднятом под антисоветскими и антисоциалистическими лозунга­ми восстании в ГДР. Утверждается, будто бы деревня к концу ста­линского правления находилась перед реальной угрозой голода. Либеральные реформы при таком выстраивании факторных осно­ваний оказывались исторически детерминированными^[94].

Для сравнения: авторы учебника «История России, 1945— 2007 гг.» ограничиваются констатацией объективной природы преобразований без раскрытия механизмов их предопределенно­сти.

Н.С. Хрущев предстает в загладинской книге в отношении к периоду 1953—1954 гг. едва ли не как противник реформ. Рефор­маторами однозначно номинированы Л.П. Берия и Г.М. Маленков. Отстранение обоих от власти объясняется в учебнике противо­действием реформаторским замыслам со стороны «сталинской гвардии». Н.С. Хрущев в данном случае опирался в своей борьбе за власть на консервативные силы в высшем партийном руковод- стве^[95]. Его политическое выдвижение объясняется несколько ниже как компромисс между собой более влиятельных и известных стра­не лидеров из бывшего сталинского окружения^[96].

Менее развернуто, но более афористично преподнесена пред- реформационная ситуация в учебнике А.Ф. Киселева и В.П. По­пова. «Миллионы заключенных и спецпоселенцев, вымирающая под налоговым ярмом деревня, огромный военно-промышленный комплекс, высасывающий из экономики все соки, конфронтация с западным миром, тревожные настроения внутри страны — вот да­леко не полный перечень проблем, накопленных в последние годы сталинского руководства. Страна ждала реформ»^[97].

Н.С. Хрущев как политический лидер

Тезис о несоответствии Н.С. Хрущева планке националь­ного политического лидера проходит лейтмотивом через весь текст, посвященный периоду оттепели. Рефреном, продуцируе­мым в различных срезах советского общества, звучат требова­ния о смещении Н.С. Хрущева. Антихрущевские персонифи­цированные умонастроения народа представлены, в частности, при описании событий 1962 г. в Новочеркасске. В тексте о рас­стреле новочеркасской демонстрации имеется отсутствующее в других учебниках указание на наличие жертв среди подрост­ков. Автоматчики открыли первоначально огонь поверх голов демонстрантов и первый залп пуль попал в сидевших на дере­вьях и наблюдавших за происходящим детей^[98].

Образ Н.С. Хрущева как беспринципного политического интригана раскрывается через сюжетную линию его взаимо­отношений с маршалом Г.К. Жуковым. По существу, речь шла о хрущевском предательстве. Снятие Г.К. Жукова в октябре 1957 г. со всех постов явилось ответом на имевшую решающий характер помощь маршала в аресте Л.П. Берии и победе над группой Молотов — Маленков — Каганович. Одно из главных прозвучавших в адрес министра обвинений о создании «шко­лы диверсантов» рассматривается как срыв разрабатываемой в Министерстве обороны программы создания советского учеб­ного центра спецназа. Находящийся в строгой тайне проект получил публичную огласку, став информационным достояни­ем для потенциальных военных противников. В результате ре­шение назревшей задачи формирования в СССР войск специ­ального назначения было отложено на два десятилетия^[99].

Экстенсивная экономика

Предлагаемая в учебнике «История России, 1945-2007 гг.» общая оценка экономического развития СССР в хрущевский период заключается в констатации его экстенсивного характе­ра. Как интенсифицированная альтернативная модель рассма­тривается предложение по стимулированию производства Г.М.

Маленкова. Однако указывается авторами, маленковские нова­ции были менее понятны партийным кадрам, чем привычная мобилизационная схема, предложенная Н.С. Хрущевым^[100].

Как свидетельство выбора в пользу экстенсивной модели рассматривается целинная эпопея. Указывается на колоссаль­ный ресурсный урон, вызванный форсированными, осущест­вляемыми без соответствующей научной проработки вопроса темпами освоения новых земель. Вследствие начавшейся эро­зии почв почти половина освоенного земельного фонда оказа­лась потеряна. Максимальные показатели урожайности были достигнуты в 1956 г., имея в дальнейшем тренд понижения^[101].

В вину Н.С. Хрущеву ставилась, таким образом, ориента­ция на краткосрочный эффект, отсутствие долговременных стратегических решений. Все же долгосрочные проекты пре­подносились в качестве утопистского авантюризма. «Самой авантюрной идеей» Первого секретаря оценивается выдвину­тый в 1967г. лозунг догнать и перегнать к 1970 г. США по пока­зателям производства на душу населения. Кукурузная эпопея, изъятие севооборота трав, расширение посевов бобов, химиза­ция народного хозяйства, агрогорода — все это преподносится в учебнике как абсурды мобилизационной экономики^[102].

Практика «хрущевизма» предстает как отрицание самой идеи планового экономического развития. Хрущевскому аван­тюризму противопоставляется не оптимизация системы пла­нирования, а ослабление действия централизованных управ­ленческих механизмов. Даже раздел о развитии космической техники в СССР, который, казалось бы, явно иллюстрирует конкурентность советской системы хозяйствования, заверша­ется рассуждением о сохраняющейся привычной экстенсивной схеме^[103].

Параграф, посвященный экономической политике Н.С. Хру­щева, начинается и заканчивается аграрной тематикой. Данная структура была выбрана не случайно. Если бы оценка эконо­

мической политики проводилась по другим хозяйственным от­раслям или в сбалансированном в отраслевом плане отноше­нии, вывод был бы совершенно иным. Но, сосредоточившись на сельскохозяйственной сфере, авторы выносят в качестве основного оценочного положения тезис о кризисном состоя­нии всей системы. Следуя заданной логике от первого пункта в параграфе «Сельскохозяйственная реформа» до последнего — «Дефицит сельскохозяйственной продукции», учащийся при­ходит к заключению о произошедшем экономическом провале. Изложение данного тематического блока завершается следую­щей диагностируемой ситуацией: уничтожение личных подсоб­ных хозяйств, запрет содержания в собственности домашнего скота, повышение цен на мясо-молочную продукцию, введение карточек, начало массового импорта зерна из-за границы. По­следняя из названных мер, диссонирующая с традиционной для России ролью экспортера хлеба, комментируется как инве­стирование зарубежных фермерских хозяйств, «в то время как хозяйства советских крестьян подвергались гонениям»^[104].

Впрочем, до характерного для ряда учебников прежней гене­рации неолиберального положения о целесообразности мини­мизации управления экономикой авторы не доходят. Признание значимости централизованных управленческих рычагов прояв­ляется в частности при оценке феномена хрущевской совнархо- зизации. Идея Н.С. Хрущева о том, что решение экономических проблем может быть найдено в «отказе от излишней централи­зации», оценивается как ошибочная. Как ее прямое следствие определяется разрушение общегосударственного экономиче­ского единства и снижение уровня технической оснащенности села. «Следует признать, — резюмируется в разделе о совнархо­зах, — что ликвидация министерств во многом лишила совет­скую систему ее важнейшего преимущества: способности госу­дарства быстро и эффективно концентрировать средства для развития науки и техники, проводить единую технологическую политику и распространять по каналам министерства лучшие достижения на все виды тесно связанного производства»^[105].

В целом ценностная позиция авторов учебника, как уже от­мечалась выше, могла бы быть определена как государственни­ческая. Однако этого нельзя сказать в отношении их экономи­ческих воззрений. Во взглядах на экономику сохраняются во многих оценках рецидивы неолиберального подхода. Совет­ская экономическая модель по-прежнему трактуется через ре­дуцирующий ее ярлык командно-административной системы.

Авторские предпочтения в выборе идеологии политики в сфере экономики раскрываются, в частности, следующей фра­зой: «Единственное решение, которое могло бы вывести страну из кризиса, — предоставление крестьянству свободы выбора форм хозяйствования, передача колхозникам земли в личную собственность»^[106]. Своеобразным индикатором является в дан­ном случае слово «единственное». Оно указывает на представ­ление авторов о безальтернативности исторического развития, связываемого ими с процессом индивидуализации. Между тем фермерский путь, оцениваемый как единственно правильный, далеко не всегда и не во всех странах приводит к успеху.

Хрущевский этап «холодной войны»

Как и в отношении к предшествующему сталинскому пе­риоду, лейтмотивом изложения внешней политики являлось доказательство того, что основным виновником эскалации международной напряженности и агрессии являлись США. Именно американская сторона объявлялась инициатором но­вого витка гонки вооружений. Указывалось, что боевой груз атомных бомб стандартных бомбардировщиков США был в середине 1950-х гг. равен по разрушительной силе совокупно­му объему всех боеприпасов, сброшенных союзными войсками на Германию за годы Второй мировой войны. СССР отставал и по совокупности боезарядов, и по средствам доставки. Как по­казатель американской инициирующей агрессивности препод­носился факт наличия множества военных баз США непосред­ственно у границ Советского Союза. При этом СССР не имел у границ или береговой линии Соединенных Штатов ни одной такого рода базы. Попытка ее создания в 1962 г., как следовало

из последующей подачи материала, вызвала резкое противо­действие американцев, едва не поставив мир на грань ядерной катастрофы. Предотвращая начало войны, Советский Союз выводил свои ракеты с Кубы, тогда как американская военная база на южно-кубинском побережье в Гуантанамо оставалась в неприкосновенности^[107].

Если за США закреплялась образная характеристика основ­ного источника международной агрессии, то за СССР — ге­нератора мирных инициатив. Призывы Советского Союза об уничтожении ядерного оружия и даже о всеобщем разоруже­нии подаются не как демагогические приемы, а как реалисти­ческое отражение миролюбивой политики^[108].

Именно советская сторона, подчеркивается в учебнике, ра­нее американской пришла к осознанию того факта, что в ядер- ной войне не может быть победителей — она уничтожит весь мир. Исторически первым заявлением на этот счет подается вы­ступление Г.М. Маленкова в 1954 г. В то же время далеко не ми­ролюбивая риторика советского лидера вроде обещания в адрес империалистических государств — «мы вас похороним» — спи­сывается исключительно на хрущевский темперамент.

Провокативная роль Запада прослеживается даже в кон­фликтах внутри социалистического лагеря, таких как антисо­ветское движение в Венгрии в 1956 г. Восстание в Будапеште началось после соответствующих открытых призывов запад­ных радиоголосов, намекавших на возможность оказания во­енной помощи со стороны НАТО. Напротив, миролюбивая парадигма советской внешней политики неожиданно обнару­живается при анализе истоков конфронтации с КНР. Китай­ская компартия предлагала продолжение политики бескомпро­миссного противостояния с Западом, игнорирующей ядерные реалии. В своем стремлении присоединения чанкайшистского Тайваня руководство КНР было готово пойти на прямое во­енное столкновение с США и втянуть в конфликт на основе действия договорных обязательств вооруженные силы Совет­ского Союза. Избранная СССР в тайваньском вопросе тактика

дипломатических компромиссов стала в интерпретации авто­ров учебника основанием последующего советско-китайского размежевания^[109].

Параграф «Внешняя политика СССР в 1953-1964 гг.: от «духа Женевы» к Карибскому кризису» открывается утверждением, что только посредством создания в середине 1950-х гг. межкон­тинентальных баллистических ракет СССР удалось принудить США отказаться от политики прямого военного диктата. На­дежды на крушение Советского Союза под грузом трудностей экономического порядка также оказались несостоятельными. Хотя американские военные продолжали разрабатывать планы ядерного нападения, технология ведения борьбы против СССР изменилась. Новым этапом советско-американского противо­стояния считается в учебнике переход от парадигмы силового давления к парадигме «идеологической войны». Проводника­ми нового американского курса явились созданные в начале 1950-х гг. в Западной Европе радиостанции «Свобода» и «Сво­бодная Европа». Вслед за сообщением о новом идеологическом походе США, буквально двумя абзацами ниже, указывается на разработку в СССР в то же время теории «мирного сосуще­ствования». Еще несколькими абзацами далее, сообразно с ри­торикой «холодной войны», говорится о противостоянии «сил мира» «силам войны и агрессии». Кто в данном случае номини­ровался на какую из ролей, говорить не приходится.

Вывод, выносимый авторами в конце параграфа о внешней политике СССР, как бы воскрешает риторику учебной литера­туры советских лет: «Удалось сдвинуть с мертвой точки отно­шения с главным соперником — США, сохранить и укрепить социалистическое содружество в Восточной Европе и нала­дить дружественные отношения с развивающимися страна­ми. Активная поддержка Советским Союзом национально­освободительных движений и освободившихся стран, его твердая и принципиальная антиколониальная позиция играли ключевую роль в процессе ликвидации колониальной системы. Одновременно такая политика укрепляла симпатии к СССР среди народов мира. Советский Союз был на стороне исто­

рического прогресса и справедливости — отрицать это было невозможно»^[110].

Концепция защиты национальных интересов подавалась в отношении к оценке хрущевской внешней политики менее акцентированно, чем к сталинской. Сталкиваются, подменяя друг друга, два различных концепта — о пацифизме и геопо­литической обусловленности советского внешнеполитическо­го курса. Пацифистская составляющая за годы политического лидерства Н.С. Хрущева возросла, тогда как геополитическая уменьшилась.

Ослабление степени международного влияния СССР свя­зывается с некоторым ослаблением контроля за государствами, относимыми к лагерю мировой системы социализма. Даже соз­дание в 1955 г. Организации Варшавского договора рассматри­вается как свидетельство готовности советского руководства допустить более самостоятельную политику стран-союзниц. Военные отношения между союзническими армиями регули­ровались теперь договорными отношениями, а не волевым им­перативом Кремля.

Традиционно же создание ОВД преподносилось как укрепле­ние советского военного потенциала. В учебнике под редакцией Н.В. Загладина ее учреждение напрямую связывается с фактом вступления в НАТО Федеративной Республики Германии^[111].

Новым по оценке авторов «История России 1945-2007 гг.» признавалась возможность национальных вариаций в опреде­ление путей строительства социализма. Такое признание было сделано вначале в отношении Югославии. Однако уступки Бел­граду не изменили позиции И.Б. Тито. ЮСФСР продолжала по- прежнему дистанцироваться от советского блока государств. Далее Н.С. Хрущев вынужден был пойти на компромисс с лидером компартии ПНР В. Гомулкой в его идеях об «особом польском пути к социализму». Даже подавив восстание в Вен­грии, Советский Союз пошел на допущение более либеральной по отношению к ортодоксальной модели версии внутренней политики лидера венгерской компартии Я. Кадара. Наконец,

СССР при Н.С. Хрущеве не смог реально воспрепятствовать КНР в его разрыве с идеологической платформой КПСС. Гео­политический вес СССР в мире, несмотря на расширение чис­ленности социалистических стран и стран социалистической ориентации, таким образом, при Н.С. Хрущеве находился в стадии понижения.

Для других анализируемых учебников оценка внешней политики СССР хрущевского периода как миролюбивого курса позициониро­вания на международной арене в целом не характерна. В книге А.Ф. Киселева и В.П. Попова сообщается, будто бы советские войска подавили в 1956 г. не только восстание в Венгрии, но и в Польше. Агрессивная составляющая внешней политики СССР, нивелируемая в «Истории России 1945—2007 гг.», в данном случае искусственно расширялась. В учебнике под редакцией Н.В. Загладина указыва­ется на использование Н.С. Хрущевым тактики ядерного шантажа. Она была им применена, в частности, во время Суэцкого кризиса 1956 г. как угроза в адрес правительств Великобритании и Фран- ции^[112]. Если в «Истории России 1945—2007 гг.» введение советских ракет на Кубу преподносится в качестве вынужденной реализации стратегии сдерживания американской военной экспансии, то в за- гладинском учебнике руководство СССР обвиняется в провокаци­онном, безответственном шаге, предпринятом втайне от мирового сообщества и поставившем мир на грань ядерной катастрофы^[113].

Как авантюрное характеризуется хрущевское решение о размещении советских ракетных установок на Кубе в учебнике В.А. Шестакова. Само появление у СССР межконтинентальных баллистических ракет определяется, в отличие от «Истории Рос­сии 1945—2007 гг.», не механизмом сдерживания военной агрессии США, а очередным витком гонки вооружений, выводящим проти­воборство двух держав на планетарный уровень и непосредствен­но подводящих мир и ядерной катастрофе ^[114].

В учебнике А.Ф. Киселева и В.П. Попова Карибский кризис подавался преимущественно в формате коммунистического экс­пансионизма, ставки Н.С. Хрущева на поддержку национально­

освободительных войн. Приводился американский афоризм о со­ветских ракетах на Кубе как приставленном к «виску» Соединен­ных Штатов «ядерном пистолете». О «ядерных пистолетах» made in USA, приставленных к виску СССР, авторами ничего не говорится. Зато в изобличение советского авантюризма сообщается о полу­ченном командующим группировкой генералом И.А. Плиевым ука­зании от Н.С. Хрущева о возможности самостоятельного принятия решения о применении ядерного оружия, «если это диктовалось сложившейся ситуацией или в случае утраты связи»^[115].

Учебник «История России 1945-2007 гг.» в интерпретации венгерских событий 1956 г. допускает, как уже показывалось выше, оговорку о последующей либерализации политического режима в ВНР при Я. Кадаре (Венгрия как «самый веселый ба­рак социализма»). Оценка учебника В.А. Шестакова — прямо противоположная. Либерализационные процессы не только в Венгрии, но и в СССР были свернуты, а период «оттепели» во внешней политике оказался завершен. «После событий в Вен­грии, указывается в шестаковском учебнике, — идея обеспе­чения мира с позиции силы стали доминирующей в советской внешней политике, а дальнейшая либерализация советского общества была закончена»^[116].

Идейная парадигма шестидесятничества

Из восемнадцати страниц п. 8 «Оттепель: духовная жизнь, наука и культура» к научному компоненту заявленной тематики относится только два абзаца. Столько же, сколько на «науку», в объемном выражении текста отводится на проблему «стиляг».

Основной акцент в параграфе сделан на вопросе о дестали­низации общественной жизни. Новизна подхода к этой теме за­ключается в указании на неоднозначность восприятия процес­сов оттепели в интеллигентской среде. Помимо «обновленцев» в идейном спектре советской интеллигенции обнаруживались также сторонники «сталинизма». Журнал А.Т. Твардовского «Новый мир» не являлся всеобщим «властителем дум», пред­

ставляя лишь один из идеологических срезов. Другой «толстый» журнал — «Октябрь» объединял вокруг себя сторонников консервативных взглядов на социализм, «Знамя» и «Молодая гвардия» — приверженцев национально-традиционалистского переосмысления исторического опыта России.

Характерно, что во всех других анализируемых учебниках из всего спектра идейно разнородных журналов хрущевской эпохи упоминается только «Новый мир». Исключение составляет учебник под редакцией Я.О. Чубарьяна, в котором в связи с публикацией отрывков романа Б. Пастернака «Доктор Живаго» фигурирует журнал «Октябрь»^[117].

Авторами нового учебника подчеркивается некорректность трактовки «шестидесятничества» в качестве оппозиционно­го движения. Не являлись «шестидесятники» и либералами. В большинстве своем они выступали приверженцами последо­вательного воплощения в жизнь принципов социализма, свя­зываемого ими с преодолением сталинских деформаций и воз­вращением к «идеалам революции».

Доказывается, по существу, «односторонний характер хру­щевской оттепели». Действие ее ограничивалось разрешением критики И.В. Сталина и связанных с ним явлений. А вот, к при­меру, в вопросах религии, напротив, происходило ужесточение режима. Сравнительно толерантное отношение к традиционным религиозным организациям в сталинский период сменилось но­вым атеистическим походом при Н.С. Хрущеве. Так что «отте­пель» оказалась на поверку не более чем реабилитацией находя­щихся взаперти во времена И.В. Сталина левокомунистических идеологий. На все, что находилось за рамками избранной идео­логической платформы, ее стандарты не распространялись^[118].

«Хрущевская оттепель» и практика современного цензу­рирования

«Вычищенными» из окончательной версии учебника оказались приводимые в филипповской книге для учителя цифры хрущевских политических репрессий. О них ни в одной из анализируемых учеб­

ных книг нет ни слова. Между тем согласно книге А.В. Филиппова преследования по «антисоветской» 58-й статье УК были продолже­ны. По ней только за 1956—1957 гг. подверглась аресту 3380 чело­век — почти половина «политических», осужденных за весь пери­од от смерти И.В. Сталина до 1988 г. Из текста книги для учителя, где данная статистика приводится вслед за изложением расстрела просталинских демонстраций в Тбилиси, следует, что основной контингент политических осужденных составили «сталинисты»^[119].

Существенно урезанным по сравнению с филипповской книгой для учителя оказался раздел, посвященный смещению Н.С. Хру­щева. В окончательной версии учебника была сохранена лишь информационно-фактическая канва заговора. Для предпринятого А.В. Филипповым теоретического осмысления хрущевского сме­щения не нашлось места. Между тем автором формируется весьма важный тезис о том, что непрочность верховной власти Н.С. Хруще­ва определялась нерешенностью проблемы выработки четкого ме­ханизма бюрократических ротаций в СССР. Единственным крите­рием кадрового отбора являлась личная чиновничья преданность. Но верность чиновника — категория изменчивая. Как следствие — постоянная угроза заговоров и даже переворотов. Удержание власти, подчеркивает автор книги для учителя, превращалось для Н.С. Хрущева в главную задачу, решение которой часто вступало в противоречие с интересами страны и народа. Как пример тако­го рода конъюнктурных шагов рассматривалась А.В. Филипповым хрущевская децентрализация системы управления экономикой. Преследуемой в данном случае задачей являлось достижение осла­бления политических позиций Совета министров СССР как главно­го конкурента партийного аппарата. Помимо управленческого кол­лапса, реформа привела к быстрому формированию региональных партийно-государственных элит, открывала начало процессу но- менклатуризации советской системы^[120].

Как и в отношении к сталинскому периоду, из текста учебника оказался изъят присутствующий в книге для учителя раздел, акку­мулирующий авторские размышления о роли соответствующего политического лидера в истории России. В результате такого купи­

рования глава о хрущевской оттепели предстала перед учащимися без каких-либо общих выводов.

Повествовательная канва прерывается сообщением о провале реформы среднего образования. Между тем в соответствующем разделе книги для учителя выделялись важные положения для осмысления как личности Н.С. Хрущева, так и результатов его по­литической деятельности. Указывалось на активную роль Никиты Сергеевича в репрессиях и зависимость хрущевского карьерного роста от сталинского покровительства.

Десталинизация рассматривалась автором прежде всего как тактический прием, используемый Н.С. Хрущевым в борьбе с по­литическими конкурентами. В учебнике такая оценка отсутствует. В результате мотивы, подтолкнувшие Н.С. Хрущева к выступлению на ХХ съезде с секретным докладом, оказываются не прокоммен­тированы^[121]. В то же время в других учебниках прослеживается чет­кое разнесение подходов в оценке ХХ съезда между точкой зре­ния о критике культа как объективной общественной потребности и средстве укрепления личной власти Первого секретаря ЦК КПСС. Взгляд на десталинизацию как на орудие борьбы с оппонента­ми был сформулирован, в частности, в учебнике под редакцией Я.О. Чубарьяна^[122].

На смену «культу Сталина», как следовало из рассматриваемой книгой для учителя дальнейшей логики трансформированных про­цессов, в общественное сознание внедрялся «культ Хрущева». Па­радокс обнаруживается в том, что хрущевская власть оказалась в итоге столь же абсолютистски выраженной, как и сталинская. Раз­личия между ними усматривались в стиле презентации царистского образа. Если И. В. Сталин позиционировался как сакральная фигу­ра, некое подобие божества, то Н.С. Хрущев — «народный царь», доступный для простого человека руководитель^[123].

В качестве резюме хрущевского периода отечественной исто­рии целесообразно было бы привести имеющиеся в тексте книги для учителя слова Р. Медведева о всеобщем недовольстве хрущев­

ской политикой. Они позволили бы преподнести для учащихся в си­стемном виде основные противоречия и провалы реформаторской практики. Почему-то один из наиболее нагруженных в смысловом отношении фрагментов в текст «Истории России 1945—2007 гг.» не попал. Почти у всех, констатировалось в книге для учителя, на­шлись причины для недовольства политикой Н.С. Хрущева. «Выс­шая бюрократия была недовольна отменой части привилегий и бесконечными кадровыми перетрясками и реорганизациями; осо­бое недовольство вызывало разделение обкомов на городские и сельские. Высшее военное командование было недовольно поли­тикой резкого сокращения армии, флота и оборонных расходов, а все военнослужащие — понижением пенсии по выслуге лет. Дипло­маты обвиняли Хрущева в неловких маневрах в период Карибского кризиса и других не менее пагубных внешнеполитических акциях. Популярности Хрущева в системе МВД не могла способствовать и отмена льгот по зарплате и пенсиям. Интеллигенция, которая при­ветствовала либерализацию в сфере культуры, считала гласность слишком дозированной и требовала большего; ее не мог не оттал­кивать жесткий стиль отношений Хрущева с деятелями культуры. В научных кругах помнили откровенный нажим при избрании в члены АН СССР приверженцев Лысенко, сопровождаемый угрозой разогнать академию в случае их провала на выборах. Жители Си­бири и Дальнего Востока пострадали от необоснованной отмены надбавок к зарплате, а все население — от деноминации рубля, в результате которой возросли цены, и товарного дефицита. Кол­хозники были недовольны новым наступлением на приусадебные хозяйства. Верующие были глубоко возмущены в связи с притес­нениями православной церкви и закрытием значительного числа храмов. Все общество устало от утопических заявлений, необосно­ванных обещаний, демагогических рассуждений»^[124].

1.3.3.