Введение

Еще несколько лет тому назад в научном, а тем более в обы­денном обиходе этот термин «конституционализм» практически не использовался. B советское время понятие «конституциона­лизм» ассоциировалось с некой политической системой, которая базируется на конституции и соответствующие ей форму и мето­ды правления.

O нем часто говорят как о научной концепции или консти­туционно-правовой идеологии. Например, венгерский автор А. Шайо, воспринимая конституционализм концептуально, пи­шет, что это не что иное, как ограничение государственной вла­сти в интересах общественного спокойствия.[1] Обратив внимание на ключевое словосочетание данного определения — «ограниче­ние государственной власти» и опираясь на нормы действующей в России Конституции, попробуем уточнить формулировку. Кон­ституционализм— это такая система правления, при которой власть государственных органов ограничена, зависима и подкон­трольна источнику этой власти — народу.

Конституционализм понимается также как практика общест­венного и государственного развития и высшая реальность кон­кретного общества и государства. Так, профессор Института го­сударства и права И. М. Степанов утверждает, что консти­туционализм — это «история и практика конституционного строительства в той иной стране, группе стран...»[2]

Такое понимание термина требует некоторого комментария и уточнения. Конституционализм как целостное понятие появилось относительно недавно, однако если воспринимать его как систему механизмов, ограничивающих государственную власть, то по­пытки ее ограничения начались очень давно, более того они со­провождают человечество на протяжении всей истории. Антич­ность и европейское Средневековье, не говоря уже O новом и новейшем времени, изобилуют примерами противоборства госу­дарства и общества.

Современное понимание конституционализма неразрывно связано с перечисленными выше древнейшими политико­юридическими ценностями и, что самое главное с исторической практикой их материализации. Таким образом, история современ­ного государства есть не только история событий, войн, династий и т. д., но и история тысячелетней борьбы против монополизма государственной власти, история постепенного изменения каче­ства власти и перехода от государства угнетающего к государст­ву, которое когда-нибудь мы назовем конституционным.

Понятно, что история этой борьбы у каждого народа своя, и Россия здесь не исключение.

Говоря о начале эпохи конституционализма в России, одни авторы вольно или невольно обращают свой взор на 1917 г. — период Февральской и Октябрьской революций, и на 1918 г.— время принятия первой в России кодифицированной конституции. Другие, и их меньшинство, называют 1905-1906 гг., когда впер­вые было законодательно ограничено самодержавие и приняты акты, имевшие конституционное значение. Рассуждения и тех и других имеют свою положительную аргументацию; с формальной точки зрения эти ученые правы, так как указанные вехи историй России есть не что иное, как вынужденное, а поэтому формальное и во многом фиктивное утверждение конституционализма.

Вынужденное— потому что наличествует уступка власти вследствие революции. Впрочем, как и все реформы в России, нормативный конституционализм утверждался сверху, а значит, с позиций административных, бюрократических, идеологических и других интересов власти. При этом совсем не важно, как эта власть себя называет— монархической, республиканской или рабоче-крестьянской, поскольку основным ее проводником и но­сителем была и остается бюрократия.[3]

Формальное, т.

Наконец, фиктивное, так как российская государственная власть, как и любая другая, выстраивая свою конституционность, предоставляя те или иные права населению, строила свою поли­тику под нажимом либо обстоятельств, либо революционной уве­ренности (в силу цинизма и умысла или неведения и незнания России)[5] в правильности собственных установлений. Иначе чем объяснить, что многие акты российского государства — при Вре­менном правительстве или при советской власти — с точки зре­ния прав человека можно рассматривать как акты, опередившие свое время? Это значит, что на всем протяжении XX в. основной проблемой было не отсутствие той или иной конституционной нормы, а ее реализация.

И уж совсем немногие ученые ищут «следы» конституциона­лизма в XVIlI-XIX вв.

По мнению автора, чтобы разобраться в истории конститу­ционализма в России, недостаточно ограничиться исследованием событий XVIII-XDC вв., связанных с конкретными планами и по­пытками ограничения самодержавия как главного условия пере­хода к конституционной эволюции. Необходимо представить себе исходную концептуальную схему развития России, выявить ее основные элементы и, используя их как критерии анализа, про­следить тысячелетний путь развития российской государственно­сти, не гнушаясь при этом, по образному выражению академика E. В. Тарле, «рефлексии, самоанализа и самоосуждения».[6]

B предлагаемом вниманию читателей издании автор попыта­ется не столько описать состояние государственного строительст­ва и общества в определенную эпоху, сколько представить дина­мику исторического развития, учитывая преемственность непрерывно развивающихся событий, которые происходят хотя H в разное время, но на основе одних и тех же базовых ценностных установок общественного правосознания и управленческих меха­низмов, Только через аналитическое обозрение исторического развития могут открыться причины сегодняшних событий.

Представляется, что опыт такого взгляда на русскую историю чрезвычайно актуален, потому что он свидетельствует о некото­рой предопределенности общественно-политического развития. B связи с этим позволим себе высказать предположение, что поли­тическая история циклична: люди, на разных этапах развитая ци­вилизации решая, в сущности, одинаковые политические пробле­мы, движутся по одному и тому же кругу регулирования отноше­ний между государством, обществом и человеком.

Действительно, если обратиться к истории западной цивили­зации и рассмотреть различные этапы эволюции человеческого общества с точки зрения развития государственно-правовых от­ношений, то выяснится, что все они повторяют ставшую класси­ческой античную эволюционную модель, которая представляла собой завершившийся период развития человечества. Антачность включает в себя и юность, и зрелость, и гибель общественной ор­ганизации. B этой модели есть все: демократия; олигархия и ти­рании; свобода и рабство; общество и государство; различные ви­ды регуляции поведения человека, включая манипуляцию общественным сознанием; теоретическое осмысление.мира; по­литика, политики и политические партии; уважение и попрание закона.

История западного общества дает нам возможность проанали­зировать не только античную модель, но и критически рассмот­реть феодальную, буржуазную и современную модели конститу­ционализма, на Западе же рожденные, причем извлечь из этой интеллектуальной деятельности практическую пользу. B связи с этим, думаю, остаются актуальными слова Т. H. Грановского, произнесенные еще в 1848 г.: «Нам, русским, открывается вели­кое и прекрасное поле: устраненные от движения, которое захва­тало все народы, бросив их на пути, тогда как конец далеко не виден, мы стоим на пороге наблюдателями движения, и притом не праздными: движения европейской жизни находят отголоски и у нас, мы стараемся понять их и из них извлечь поучительный при­мер, в чем и состоит собственно русское воззрение на историю. Это, впрочем, не значит, что мы должны смотреть на историю За­пада, так сказать, с мелконациональной точки зрения; нет, мы должны наблюдать. Западный человек не может быть наблюдате­лем той драмы, в которой сам принимает участие; он ищет в про­шедшем оправдания своей мысли, и на настоящие моменты ему некогда обратить внимание. Итак, нетрудно понять, до какой сте­пени выгоднее наше положение».[7]

Co времени, когда были сказаны эти слова, практически ниче­го не изменилось: как и раньше, общество имеет возможность анализировать и обобщать западный, так и (что гораздо важнее) отечественный опыт государственного строительства. Отличие состоит лишь в том, что западное общество существенно измени­ло свои взаимоотношения с государством, а Россия, к сожалению, до сих пор не может вырваться из самодержавного периода своей истории, несмотря на то, что формально самодержавия в нашей стране нет уже много лет.

Причина такого состояния достаточно очевидна: в истории России не было устойчивого и длительного опыта равноправных отношений между государством и обществом, — государство все­гда превалировало над обществом и над отдельным человеком. До последнего времени считалось, что государство необходимо только для того, чтобы собирать налоги, поддерживать порядок и охранять безопасность. При этом не подразумевалось, что госу­дарство должно нести ответственность за все общество и каждого своего гражданина в отдельности. Кроме того, история практиче­ского конституционализма, начиная с 1905 г., свидетельствует больше о форме, нежели о содержании, в то время как идеал кон­ституционного государства есть чрезвычайно сложная комбина­ция внешней свободы человека и его внутренней преданности го­сударству. Впрочем, идея эта сформулирована достаточно давно: государство — это не казармы и канцелярии, а мы сами и наши мысли, чувства и отношения.[9]

Таким образом, конституционализм, как и любая другая идея, в соответствии с которой строится государство, может ощущаться смутно, расплывчато и очень ограниченным числом граждан, что всегда было характерно для российского общества. Конституцио­нализм может навязываться силой государственной машины (что и наблюдалось в новейший период отечественной истории), а мо­жет стать вполне осознанной необходимостью большинства лю­дей, если конституционная норма соответствует уровню общест­венного правосознания. Конституционная государственность — это не искусственно созданный механизм, а медленно развиваю­щаяся потребность народа, его убежденность в том, что свобода за ночь не придет, что все новое произрастает только от корней и Что истинный прогресс— явление исключительно консерватив­ное,[10] эволюционное, а отнюдь не спонтанное или революцион­ное.

Поэтому представляется, что одной из актуальных проблем отечественной государственно-правовой науки является анализ истории российского государства посредством теоретического и практического восприятия и становления конституционализма, чему, собственно, и посвящена настоящая книга.