§ 1. СТАНОВЛЕНИЕ ОСНОВ РОССИЙСКОЙ ГОСУДАРСТВЕННОСТИ

Прежде чем говорить о каких-либо чужеродных заимствова­ниях в государственном строительстве и рассуждать о том, какие приемы управления принесли на русскую землю варяги, визан­тийцы и татары, видимо, следует сформулировать исходное об­щественно-политическое состояние Древней Руси до варягов, до принятия христианства и до татар.

B Древней Руси сформировалось понятие земли[11], которое включало в себя ту или иную русскую народность и пространст­во, где она (народность) размещалась.[12]

C древности славяне жили дворами, которые множились и, соединенные между собой, составляли села и «веси». Потреб­ность во взаимной защите и взаимопомощи вынуждала их силами нескольких, близко расположенных между собой поселений стро­ить укрепления, которые и назывались городами.[13] При набегах жители бросали свои жилища и укрывались в городах, постепен­но становившихся местом защиты людей и имущества, а также сходов, совещаний и управления. Поскольку степень безопасно­сти жизни определялась быстротой, с которой люди могли по­пасть под защиту городской ограды, то естественным их желани­ем было селиться ближе к городу-убежищу. Посад становился многолюдным и постепенно приобретал место обмена и торговли.

Городом управлял руководитель, признаваемый жителями та­ковым,[14] здесь располагалась ратная сила, способная защитить, а также обеспечить порядок и задачи управления.

Bce это в совокупности, т. e. город, пространство вокруг него, посады, селения, жители и, пожалуй, отношения, сложившиеся между ними, и называлось землей. Таким образом, понятия «зем­ля» и «город» сначала сближались, а потом и вовсе стали равно­значными, да и название земли, имевшее прежде связь с племе­нем, теперь происходило от главного города.

Земля как политическое понятне выражалось признанием первенства крупного города-защитника, тяготением к нему при­городов, к которым, в свою очередь, тяготели волости, состоящие из «весей» и сел, и все они вместе составляли землю как полити­ческую единицу,

Понятийно земля включала в себя как княжение (а иногда и несколько княжений), так и самовластие народа, как вече — соб­рание земли, так и начальников над ней — князей.

История правления от Рюрика до Владимира свидетельствует об отсутствии государственного начала: власть князя имеет «на­езднический» характер, когда пришлая сила не меняет древних народных обычаев и быта, не приносит с собой ничего нового. Земли сохраняли самоуправление, а князья-наездники довольст­вовались грабежом.[15]

Начало государственности Руси следует связывать с киевским периодом. Только в Хв. правление Ольги привносит некото­рые признаки государственности[16] (реформы 947 r.), среди кото­рых:

— установление дани и уроков (раньше брали столько, сколь­ко хотели) и замена разбойничьего наезда подобием закона;

— деление подвластных территорий на мелкие администра­тивные единицы, так называемые верви (общины) и погосты (центры сельской общины), представляющие собой разновидно­сти сельского податного округа, члены которого связаны между собой круговой ответственностью (порукой) по уплате податей.

По всей вероятности, замена разбойничьего наезда[17] на какое- то подобие закона была произведена Ольгой под влиянием зна­комства с практикой Византии и после крещения.

Погосты, как правило, были отделены от Киева значительным расстоянием (1-2 месяца пути) и представляли собой некий эле­мент княжеской власти, внедренный главным городом — Киевом, в гущу крестьянских сел и общин. Количество становищ и погос­тов в DC-XI вв. точно не установлено; предполагается, что стано­вищ было не менее 50, а число погостов только в северной поло­вине русских земель предположительно колебалось от 500 до 2000.[18]

Погосты, с одной стороны, являлись форпостами Киева, вы­ражающими сначала притязание прогосударства (а затем и госу­дарства) на эту отдаленную от главного города землю, а затем и принадлежность к нему.

KJ 1 0 U

дружинои, т. e. находятся в определенной зависимости от воли князя.

B исторических источниках понятие «погост» находится в определенной связи с понятиями «село» и «смерды». Смерды со­ставляли не все сельское население, именуемое людьми, а только ту его часть, которая была тесно связана с князем, находилась под его защитой и платила ему дань. B данном случае село олицетво­ряло собой поселение владельческого характера. Другая часть сельского населения, обыкновенные крестьяне-общинники, жила в деревнях — «весях», и хотя также платила дань и имела ряд по­винностей, но была более свободной от воли князя. Крестьяне за­нимали более низкое общественное положение по сравнению CO смердами, которые имели почетную обязанность служить в кон­нице князя.

Погосты как податные центры и центры связи центра и ок­раины включали в себя не только сельские поселения и общины, но и боярские вотчины, как бы уравнивая в правах перед князем всех тех, кто имел имущественные интересы на территории по­госта.[19]

Таким образом, в Киевский период русской истории террито­риальная структура государства имела следующий вид:

— главный город;

— его посад;

— малые города, их посады и волости, тяготеющие к посаду главного города;

— волости, включающие в себя сельские общины, тяготею­щие к посадам малых городов;

— погосты, в которые входят сельские общины, боярские вотчины и другие поселения.

Постепенно помимо собирания дани с подвластных террито­рий и защиты земли от внешних врагов власть князя приобретает еще и некую нравственную обязанность развивать торговлю, по­скольку погосты исторически сложились именно как центры тор­говли и в этом плане были наиболее интересны и для князя- разбойника, и для князя-властителя. Наконец, после принятия христианства под воздействием церкви князь из разряда грабите­ля — собирателя дани переходит в положение правителя, судьи, защитника земли и главы государства и охранителя народа.[20] C христианством укрепилось влияние Византии на государственное строительство Руси, сложились приемы и методы, используемых князем в управлении обществом.

Там, где появлялся город, появлялась земля как совокупность населения, как община, имеющая центр и «голову» в городе, а «тело» в волостях. При этом волость постепенно расширяет свое значение — от совокупности территорий сел и весей, тяготеющих к городу, к совокупности территорий, состоящих под единой вла­стью города или князя. Волость становится территорией, принад­лежащей земле или князю, частью земли.

Чем крупнее, сильнее был город, тем сильнее была и земля, а ее отношения с князем строже и основательнее, поскольку в ос­нове их был договор между собранием земли и князем.

Волость же, хотя и знала такую форму самоуправления жите­лей, как сходы, однако подобного земле, в правовом смысле термина, веча не имела, так как собрания волостных жителей носили скорее хозяйственный, чем политический характер. Вече было политическим выражением автономии земли, волость же такой автономией не обладала.

Одной из важнейших сторон жизни Древней Руси была осо­бая организация отношений между пригородами и городами, ма­лыми вечами и вечем большим, собираемым в главном городе.

По утверждению С. М. Соловьева и В. О. Ключевского, исто­рия России — это история колонизации и переселений.[21] B XII в. на Руси возникло 119 новых городов, а к середине XIII в. их на­считывалось уже около 350. Земля как собрание людей постепен­но расширялась, захватывались новые пространства. Из старых поселений, в том числе и из города, делались выселки, основыва­лись новые поселения, зачастую по решению веча всей земли, по­этому вновь образованные поселения чаще всего сохраняли зави­симость от старшего города и назывались младшими.

Зависимости пригородов от городов была существенной именно потому, что старейший город олицетворял всю Землю, а его вече было собранием не горожан, а земляков, членов земли, частью которой н являлся пригород. При этом необходимо особо подчеркнуть тот факт, что уже в XII в. в источниках упоминается присутствие представителей пригородов на вече всей земли.

Отношения пригородов между собой и городами складыва­лись по-разному, и зависело это от множества обстоятельств. Не­которые пригороды развивались быстрее других, возвышались над ними и претендовали на равенство со старейшими городами, однако даже в этом случае свои традиционные связи с городом чаще всего старались сохранить.

Были случаи, когда образованные таким образом города не желали оставаться пригородами старейшего города и боролись за свою независимость. Такие взаимоотношения сложились, напри­мер, между Новгородом и Вяткой. Иные же пригороды возвыша­лись настолько, что становились главными городами земли, на­пример Новгород; Тверь стала центром новой самобытной земли; Псков получил независимость из рук метрополии — Новгорода.

Пригороды могли быть основаны также и князьями, в этом случае их заселяли разного рода переселенцами. По этой схеме возникли Владимир и, по-видимому, Москва.

B организации местных дел пригороды пользовались извест­ной автономией, однако она распространялась только на те реше­ния, которые согласовывались с интересами старейшего города. Если же пригороды создавали вече и пытались с помощью его авторитета самостоятельно решить свою судьбу, это вече пред­ставляло собой всего лишь различную степень автономии, в то время как верховная власть по внутреннему смыслу принадлежа­ла не вечу, а земле.[22] Такое понятие о самоуправлении земли ухо­дит своими корнями в глубокую древность и сохраняется, не­смотря на многие противные ему обстоятельства. Господство вечевого начала[23] существует во всех землях Древней Руси и по­сле принятия христианства, и в удельный период русской исто­рии.

Множество источников дотатарского периода указывают на своеобразное распределение власти в Древней Руси.[24] Верховная власть над собой принадлежит земле, и это ее право; она должна иметь князя, без этого ее существование было немыслимо.

Выборное начало было столь прочно, что те князья, которые насилием или хитростью получали княжение, вынуждены были ладить с жителями и заслуживать их расположения, ожидая при­знания землей своего положения, в противном случае их рано или поздно прогоняли и призывали другого. Повсеместно власть кнЯ­зю давалась землей и зависела от нее, и неизвестно, как сложи­лись бы взаимоотношения княжеской власти и земского начала при независимом развитии событий, если бы земское право не уступило праву силы.

Характеризуя правительство и управление Киевской Руси, Г. Вернадский указывал на три главные составляющие политиче­ской жизни того времени: монархический элемент власти олице­творял князь, аристократический элемент— Боярская дума, и, наконец, демократическим элементом было вече.[25] Очень важно подчеркнуть, что эти три элемента политической власти были оп­ределенным образом уравновешены относительно друг друга.[26] B то же время в ряде русских земель, например в Суздале, домини­ровал монархический компонент власти, в других землях главен­ствовало аристократическое начало, т. e. боярство, которое суме­ло подчинить своему влиянию народные собрания и свести положение князя до главы исполнительной ветви власти, чтО ни­как не ассоциировалось со статусом самодержца.

Итак, в дотатарский период не выработалось достаточных ус­ловий для появления единодержавия, более того, развитие ин­ститутов автономии, самоуправления и княжения в рамках исто­рических народных традиций могло привести как к федерации, так и к единому унитарному государству, как к республике,[27] так и к монархии, ограниченной или абсолютной.[28]

C татарским завоеванием альтернативы развития исчезли, и в Восточной части Руси произошел быстрый и крутой поворот к единовластию.

Поскольку монголы оказали влияние на развитие русской го­сударственности, необходимо подробней остановиться на том, что же представляли собой эти завоеватели. Вслед за скифами, сарматами, гуннами, печенегами и половцами монголы были по­следней волной восточной экспансии на Европу. Помимо колос­сальных потрясений и разорения, они совершали определенный культурный обмен между Китаем, Ближним Востоком и Евро­пой.[29] Многие черты их организации в будущем будут восприня­ты и развиты в России. Прогрессивное устройство общества и го­сударства способствовало военному успеху и могуществу монго­лов. Перечислим некоторые составляющие их государственной организации:

1. Осознание монголами своей общности, которая отсутство­вала у других народов Европы. Это, так сказать, социо­культурная характеристика; если же говорить о государственной организации соперников монголов, то характерным для Европы и Руси того времени было отсутствие единства,[30]

2. Жесткая дисциплина и централизация управления; отсутст­вие какой-либо видимой разницы между военной и гражданской организацией. Армия, хоть и не имела постоянного состава,[31] бы­ла хребтом администрации: именно через армейских начальников народ узнавал о приказах и указаниях императора. Более того, провинциальные и районные администрации создавались вокруг центров военных округов, на которые делилась империя, а лагерь каждого из армейских командиров становился центром местной администрации со всеми необходимыми полномочиями. Таким образом, военный командир был одновременно и гражданским наместником. Контроль над армией осуществлялся через импера­торскую гвардию, старшие офицеры которой были в постоянном контакте с императором и в готовности к консультациям с ним. Можно предположить, что они составляли некоторое подобие по­стоянного совета при императоре. Ha заседании ханского совета при Угэдэе, например, присутствовали братья и старшие родичи Великого хана, а такясе командиры всех армейских соединений. Руководители каждого подразделения имели особые нагрудные знаки отличия, по которым можно было определить его ранг. Это были так называемые пластины власти из золота и серебра. На­пример, при Чингисхане знаком чиновника первого ранга была золотая пластина с головой тигра и надписью: «Священный Дек­рет Тъен-це («Данного небом»), императора Чингиса, Пусть дела вершатся по воле его». Знаком второго ранга была простая золо­тая пластина с той же формулой, к которой добавлялось слово «срочно». Серебряная пластина с той же надписью предназнача­лась для чиновников третьего ранга и т, д.[32]

3. Веротерпимость к другим вероисповеданиям.[33] Известно, что Чингисхан не принадлежал ни к одной из утвердившихся то­гда церквей, во всяком случае, и мусульмане, и христиане назы­вали его язычником. Однако он считал, что связан с «Вечно Голу­бым Небом» лично, без каких-либо посредников, и не допускал шаманов к государственным делам. Можно сказать, что Чингис­хан был вдохновлен религиозным чувством, связанным с идеалом универсального государства. Ero религия не может быть, однако, названа государственной, поскольку в своей связи с Богом он не использовал какую-либо традиционную церковь.[34] Вот как харак­теризует Э. Гиббон религиозность Чингисхана: «...нашего удив­ления и наших похвал всего более заслуживает религия Чингиса. Между тем как в Европе католические инквизиторы прибегали к самым жестким мерам, чтобы защитить бессмыслицу, их мог бы пристыдить пример варвара, который предупредил поучение фи­лософии,[35] установив своими законами систему чистого деизма и полной веротерпимости. Ero главным и единственным догматом веры было существование Бога. Разные религиозные системы преподавались и применялись на практике внутри одного и того же лагеря, не подвергаясь никаким стеснениям и не вызывая ни­каких раздоров; и бонзы, и имамы, и раввины, и несториане, и латинские священники пользовались одинаковым освобождением от службы и от податей;[36] возгордившийся победитель мог попи­рать в Бухарской мечети Коран ногами своего коня, однако в ми­нуты душевного спокойствия законодатель уважал пророков и первосвященников самых враждебных сект».[37]

4. Положение Великого хана в организации власти у монго­лов было таково, что его можно было назвать абсолютным мо­нархом, который «обладает удивительной властью над всеми своими подданными».[38] B соответствии со свидетельством Раши­да ад-Дина, Чингисхан был Богом Созвездия Планет, монархом земли и Времени и все монгольские роды и племена стали его ра­бами и слугами.[39] Он был Богом Пяти цветов, которые по древне­китайской символике обозначали пять сторон света. Bce поддан­ные Великого хана — монголы или вновь завоеванные народы — должны были служить государству и подчиняться воле хана. При этом они находились на разных ступенях политической иерархии. Монголы были правящей нацией, и подданные Великого хана также были избранным народом, сюзереном которого он являлся.

Их родовые вожди избрали Чингисхана на трон.[40] Им принадле­жали плоды завоевания, и из них избирались армейские команди­ры и чиновники администрации. Тюрки Центральной Азии и Южной Руси, равно как и аланы, принимались в братство наций степей под монгольским покровительством. Оседлое население, завоеванное монголами, находилось внизу этой пирамиды. Глав­ным был род Чингисхана; именно из мужчин этого рода выбираг лись будущие монгольские императоры и ханы. Вначале импера­тор избирался всей монгольской нацией посредством родовых вождей, затем, в более поздний период, это право стало прерога­тивой собрания родственников правящей династии — курултая. После выборов члены императорской семьи должны поддержи­вать политику великого хана всем своим достоянием и влиянием. Церемония выборов предполагала также и присягу новому хану. Кроме того, курултай регулярно собирался, чтобы обсудить вме­сте с ханом важные вопросы внешней и внутренней политики.[41]

B борьбе с монголами Русь показала себя крайне упорным соперником, и, согласно тогдашним традициям татаро­монгольских завоевателей истреблять всех, кто сопротивляется, была опустошена до крайней степени. По некоторым оценкам, исключая Новгород, Смоленск и Белорусские княжения, куда Hfi дошли татаро-монголы, на Руси осталась всего лишь десятая часть населеиия.[42]

Поколения, сменяющие друг друга, постепенно утрачивали былые вечевые традиции, они не смогли сохранить прежних по­нятий об обществе и основах общественного строя. K сожалению, изменился и сам характер народа. Веча умолкали повсеместно;

строй этот, хотя и сохранялся в непорабощенных землях, где вре­мя от времени еще звучал голос вечевых колоколов, однако уже не развивался, как прежде, и не давал новых форм; это уже была агония.

Власть над землей и право княжить давала уже не сама земля, как было прежде, а монгольский хан. Князь, дарами и лояльно­стью покупавший у хана свои права на княжение в Орде[43], пере­носил порядки завоевателей на свои земли. Так, боярское владе­ние имениями обеспечивалось не иначе как милостью князя за счет тех же даров и той же лояльности.

Татарскому влиянию Русь обязана также и централизацией государственного управления, и аккумуляцией власти у одного лица. Взамен традиционного для княжеской среды статуса ста­рейшего князя, который по положению был равным среди рав­ных[44], монголами был введен институт великого князя. Ханы воз­высили это звание, дали великому князю власть и силу; за это звание князья стали бороться как за цель высшего проявления честолюбия, однако получить его можно было только одним пу­тем — лестью, поклонами, дарами и угодничеством. B первой по­ловине ХГѴ в. с легкой руки хана Узбека звание великого князя

40

утвердилось за московскими князьями, переходя от отца к сыну с ханским утверждением. Так было до тех пор, пока не пала и не разложилась Орда и власть московских князей не усилилась, за­менив собой ханскую. Князья стали такими же владыками и соб­ственниками русских земель, которыми по праву завоевания, при азиатском укладе понятий, были и считали себя ханы.

B 1305 г. в Нижнем Новгороде произошло событие, немыс­лимое с точки зрения старины. После того как в Костроме и Ниж­нем Новгороде народ, собравшийся на вече, по традициям вече­вой старины суднл бояр за произвол и побил их, нижегородский князь вернулся с татарами и перебил «вечников». Таким образом, с татарами приходит новое понятие о власти, которая господству­ет без всякого соглашения с народом.[45]

Везде, кроме Новгорода и Пскова, умолк вечевой колокол — символ высшего народного законодательства, часто мятежный, но «любимый потомству славянороссов».[46] Слово «вече» потеряло прежде священное значение— собрание свободной земли; оно стало синонимом заговора, бунта, а слово «вечник» значило те­перь то же, что и бунтовщик. Законного способа сопротивляться деятельности князя и боярства не стало. Позже даже Великий Новгород был вынужден поддаться силе[47]— историческая по­требность в вечевом укладе, способном хоть в какой-то степени обуздать носителей власти, исчезла. Так рождалось единодержа­вие.

Наконец, с ликвидацией вечевого порядка ушло и чувство индивидуальной значимости, осознание человеком личного дос­тоинства и свободы. Раболепство перед высшими, унижение низ­ших стали нормой жизни общества и, к сожалению, качествами русского человека. H. М. Карамзин писал, что одним из следствий татаро-монгольского ига явилось нравственное уничтожение лю­дей: «Забыв гордость народную, мы научились низким хитростям рабства, заменяющим силу в слабых; обманывая татар, более об­манывали друг друга; откупались деньгами от насилия варваров, стали корыстолюбивее и бесчувственнее к обидам, к стыду, под­верженные наглостям иноплеменных тиранов».[48]

Надо сказать, что такая характеристика стала уместной даже для свободных и некогда независимых людей. B борьбе с татара­ми выживали не те, кто открыто, с оружием в руках выступал против захватчиков, а позже против сборщиков дани, а те, кто хитрил, приспосабливался, проявлял безжалостность и бесприн­ципность к собственному народу.

Сразу после завоевания Руси монголы фактически устранили традиционные формы управления территорией. Ha юго-западной Руси C^крайне) монголы полностью убрали княжескую админи­страцию, заменив ее своим прямым управлением.[49] B Восточной Руси, а также в Галицкой, Волынской, Смоленской и Чернигово- Северской землях, монголы установили собственное правление наряду с княжеской администрацией. Даже в тех русских землях где князья остались у власти в качестве вассалов хана, монголы оставляли за собой право лично контролировать определенные местности и группы населения.

При этом административные возможности князей-вассалов были ограничены, так как ханы назначали собственных чиновни­ков, которые, предварительно проведя перепись населения, само­стоятельно осуществляли вербовку воинов и сбор налогов.[50] To, что монголы практически изменили бытовавшие ранее на Руси основные принципы управления, косвенно подтверждает и тот факт, что иго «тяготело особенно только в продолжение первых 25 лет... уже в 1266 г. летописец извещает о его ослаблении... уже в конце XIII в исчезают баскаки и князья сами распоряжают­ся относительно выхода» (дани).[51]

Таким образом, сначала ослабив иго, а затем и передоверив князьям сбор дани и уйдя из Руси, монголы были уверены, что введенные ими порядки изменили организацию власти и управле­ния настолько, что возврата к старому нет и их владычеству ни­что не угрожает. Завоеватели рассматривали русскую землю как свою собственность, свой улус.[52] Иными словами, русские князья восприняли монгольские методы управления и законодательство[53] как наиболее соответствующие их настоящим и будущим интере­сам.

Постепенно число экономически независимых и свободных людей сокращалось, для тех же, кто считался вольным, ограничи­валась свобода передвижения.[54] Даже бояре не обладали больше былой независимостью от князя, который всегда имел возмож­ность лишить любого из них вотчины, свободы и даже жизни.[55] Поземельное владение находилось в области княжения и зависело только от князя; лишь он определял, кому дать землю во владение и пользование, предоставить льготы, какие и на кого возложить дани и поборы. Поскольку бояре и слуги, как правило, были зем­левладельцами и увеличение числа собственных владений, полу­чение льгот и выгод для своего хозяйства и торговой деятельно­сти находились в полной зависимости от оценки качества их службы, усердия, личной лояльности и преданности.

Ha тех землях, которые не составляли вотчин и не были роз­даны во владение, князь держал черных, или тяглых,[56] волостных людей— потомков тех, кто составлял раньше свободные сель­ские общины.

Именно тяглые несли основные тяготы уплаты дани, кроме которой имели еще массу обязательных работ, повинностей и по­боров.

Несколько иное положение было у другой части крестьян — так называемых сирот, которые могли в определенное время ухо­дить от одного владельца к другому. Сирота был, конечно, сво­боднее тяглого человека, но лучшим доказательством печального состояния сирот служит то, что они повсеместно закладывались в неволю, шли в законное рабство и свободой своей не дорожили. Впрочем, лучше им жилось, когда они селились не на тяглых зем­лях, а на княжеских — в селах, не входивших в разряд тяглых во­лостей.

Кроме того, князья, особенно московские, расширяли свое княжество путем приобретения вотчин других собственников. Та­кие имения, в отличие от тяглых, именуемых волостями, называ­лись селами и слободами; именно они послужили началом появ­ления имений, впоследствии называвшихся подклетными, дворцовыми, а в более позднее время — удельными. Приобретая имения, князья созывали на эти земли сирот, предоставляя им до­вольно существенные временные льготы, отчего население этих княжеских поселений жило несколько лучше, отличаясь от других не крестьянским бытом, а количеством поборов и более умерен­ными формами управления.

Городское же население в своих правах не поднималось выше крестьян, так как городов как объединений иных, нежели кресть­янское, сословий, обладавших особыми правами, в татарской Ру­си не существовало.[57] Посады причислялись к тяглым волостям, а человек, занятый ремеслом или торговлей, отличался от крестья­нина только тем, что тягло его измерялось не землей, а промыс­лом.

Итак, говоря о каком-либо влиянии на устройство российско­го государства, следует иметь в виду, по крайней мере, три важ­нейших фактора.

Во-первых, Русь— изначально многонациональное государ­ство, объединяющее разнообразные славянские племена, а затем множество племен и народов, которые были либо колонизирова­ны, либо по доброй воле вошли в состав России. Отсюда доста­точно естественно происходило слияние культур, традиций и обычаев. Поэтому, если рассуждать о неких чертах русской циви­лизации, надо представлять ее как лоскутное одеяло, составлен* ное из немыслимого набора своеобразных оттенков культур раз­личных народов35, каждый из которых, «по словам нашего старого летописца, отличался “своим нравом и обычаем”».[58]

B рамках этого фактора можно выделить изначально федера­листский характер союза славянских племен. Развитие россий­ской государственности шло по пути образования политических сообществ, которые, сохраняя свою самобытность, не теряли ме­жду собой связи и единства, выраженного их совокупностью.[59]

Вечевой — относительно демократический образ организации власти. При этом самобытность и оригинальность этой славян­ской традиции[60] практически ни у кого не вызывает серьезных возражений.[61]

Республиканская форма правления развилась в таких русских городах, как Новгород и Псков. Несмотря на их тесные связи с городами ганзейского союза, новгородский строй не имел подо­бия с устройством немецких городских общественных порядков.[62] Поскольку Новгород и Псков были более защищены лесами и бо­лотами от татаро-монгольских захватчиков, то на примере их об­щественного устройства мы имеем представление о политическом строе Киевской, Галицкой, Суздальской и других славянских зе- мель[63]

Во-вторых, существенным является влияние христианства и византийской традиции государственной организации, которое выражается в следующем.

Церковь, пришедшая из Византии, привнесла с собой основы государства и греческие понятия о законе божественном и свет­ском. Вводя церковные законы, православие развивало в народе юридические понятия и распространяло воззрение о святости права.[64] Появление на Руси в ХШ в. Кормчей книги способство­вало зарождению идеи законодательного единства и общности права.[65] Кроме того, книга значительно расширила круг понятий и внесла в общественное сознание совершенно новые взгляды, при­учила людей сопоставлять факты действительности, свои и чужие действия с юридическими понятиями.[66] Воспринимая Византию как пример государственности, церковь, с одной стороны, требо­вала покорности от народа, так как власть дана Богом,[67] а с дру- гой — указывала князю на идеал главы государства как правите­ля, судьи, защитника и охранителя.[68]

Помимо единства веры с христианством постепенно приходи­ло единство государственности как совокупность территорий (зе­мель), однообразие приемов и методов управления.

C христианством пришла также идея единства церкви и госу­дарства.[69] Византийская традиция свидетельствовала, что «церковь и государство имеют между собой тесное единение и общение и не­возможно отделить одно от другого».[70] Основополагающим факто­ром такого единства являлось то, что в Византии главой церкви был император, а церковь была неотъемлемой частью государственной организации. При этом в Кодексах императора Феодосия II, а затем и Юстиниана, церковные каноны, как и гражданские законы, почи­тались обязательными к исполнению.[71] Таким образом, проблемы соотнесения светской и духовной власти для Византийской империи просто не существовало.[72]

В-третьих, влияние монголов на развитие государственного устройства, политических и общественных нравов.

Существует несколько мнений о монгольском влиянии на развитие российской государственности: от жесткого указания С. М. Соловьеванато, что у нас (кроме разрушительного аспекта) нет причин признавать факт какого-либо значительного влияния монголов на русскую внутреннюю администрацию[73] до прямой противоположности суждений, у истоков которой стояли H. М. Карамзин[74] и H. И. Костомаров.[75] Последние не только тща­тельно проанализировали в своих работах влияние татаро­монгольского ига на Русь, но и обратили особое внимание на причины возникновения института единовластия, пресечения по­литических свобод, изменения характера русского народа. Наибо­лее жестко по этому поводу высказался H. Трубецкой, который прямо указал на ошибочность суждения о том, что основа русско­го государства была заложена в Киевской Руси.[76] Он сделал вы­вод, что основы российской государственности невозможно по­нять без осознания политических и нравственных начал, на которых была построена империя Чингисхана.

Действительно, после освобождения от татаро-монгольского ига русские земли, в отличие от первоначального периода рус­ской истории, когда в организации политической власти присут­ствовали все три перечисленные выше элемента, представляли собой доминирование либо монархического элемента власти — Русь Московская (Восточная),[77] либо аристократического — Русь Западная (Малороссия и Белоруссия).[78]

Третий, демократический, элемент дотатарской Руси (вече), в старинном, традиционном, значении повсеместно исчез с терри­тории как Восточной, так и Западной Руси, однако был не только возрожден на их южных окраинах, но и принял несколько иную форму — военных братств казачьих поселений.

He будет преувеличением утверждение, что древнерусские города домонгольского периода и на севере, и на юге были не княжествами-монархиями, а республиками.[79] Вместе с тем орга­низация власти в них существенно отличалась от западноевро* пейской традиции.[80]

Русские города как центры политико-административной вла­сти постепенно подчиняли себе округу, волостное крестьянство повиновалось властной корпорации во главе с князем. Однако уже в монгольский период право на княжение, полученное не на вече, а в орде, совершенно перестало соответствовать народным интересам и отечественной традиции, наоборот, оно стало отве­чать интересам завоевателя[81] и приближенным к нему князьям. Таким образом, представление о земле как источнике власти по' степенно утратило свое значение и исчезло из общественного сознания — обязанности князя перед обществом, налагаемые ве­чевыми выборами, были заменены обязанностями перед ханами.[82] Освободившись от них, российская власть как историческая кате­гория (князья, а с ними и их окружение — служилые люди) так и не выработала осознание собственной политической ответствен­ности перед обществом и все больше и больше изолировалась от народа.

Этот режим изоляции народа от власти был совершенно есте­ственным и полностью соответствовал системе отношений между ордой и завоеванными территориями. Суть этих отношений точно выразил ордынский летописец Рашид ад-Дин (1247-1318): «В общем, если произвести относительное сравнение, то окажет­ся, что только Одна десятая часть владений находится в цветущем состоянии, а все остальное пребывает в запустении. Чтобы при­вести в цветущий вид базар, или застроить и заселить город, или провести оросительный канал, множество областей разорялось еще больше, затрачивались несметные средства, многие поддан­ные сгонялись из других областей на трудовую повинность».[83] Доминантой этих государственных отношений было четкое раз­деление положения центра и провинции: центр должен процве­тать, провинция— обеспечивать это процветание ценой собст­венного благополучия.

Таким образом, мы видим, что Русь до и после татар, по сути, разные государства, во всяком случае, организация политической власти строилась на совершенно разных принципах.

B результате мы получили страну, которая, по наблюдению H. M, Карамзина, «возвысила свою главу между азиатскими и ев­ропейскими царствами», которая «представляла в своем граждан­ском образе черты сих обеих частей мира: смесь древних восточ­ных нравов, принесенных славянами в Европу и подновленных, так сказать, нашею долговременною связью с монголами, — ви­зантийских, заимствованных россиянами вместе с христианскою верою, и некоторых германских, сообщенных им варягами». При этом необходимо помнить, что «такая смесь в нравах, произве­денная случаями, обстоятельствами, казалась нам природною, и россияне любили оную как свою народную собственность».[84]

Такая избирательная компиляция чуясдых приемов и методов управления привела к сложной мутации власти в России, инстру­мент которой, государство, постепенно подмяло под себя все, что в других политических культурах традиционно являлось прерога­тивой общества.

Наконец, гибель Золотой Орды и Византии привела высшее московское общество к пониманию того факта, что единственной наследницей этих величайших мировых империй является Россия, воспринявшая целые пласты их культур, опыт и традиции органи­зации власти и государственного управления и многое другое.

Из всего этого следует, что первые русские цари соединили B себе черты как татарских ханов,[85] так и византийских императо­ров,[86] а Древняя Русь явилась только прелюдией современной российской истории, которая началась, по существу, с Ивана IH, утвердившего за собой единодержавие.