§ 41. ТЮРЬМЫ B МОСКВЕ, КАЛУГЕ И ДРУГИХ ГОРОДАХ B 1817—1818 ГОДАХ

За всю вторую половину XVIII века и за 30 лет XIX сто­летия правительство опубликовало только один раз сведения с описанием состояния тюрем. Это случилось после указа от 13 де­кабря 1817 г., в котором Александр I выражал свое удоволь­ствие по поводу состояния острогов в Москве и Калуге и ставил их состояние в пример другим тюрьмам.

Указ 13 декабря 1817 г. подчеркивает, что автор его, Але­ксандр I, считал своим долгом при проезде через губернские го­рода лично осматривать остроги. При этом он убедился, что эти места заключения не похожи на «суровые» и «наводящие ужас » тюрьмы многих иностранных государств. Наоборот, в некоторых губерниях он с удовольствием усмотрел «внимательное попечение местных начальств» о заключенных. B этом отношении он осо­бенно выделил Москву и Калугу 7

Прежде чем мы познакомимся с описанием острогов в этих городах, отметим, что сам император не считал своим долгом осма­тривать тюрьмы в уездных городах. Подчеркну также, что в соб­ственной своей столице он не разглядел тех ужасов во всех ее местах заключения, о которых ему представил почти в то же са­мое время свою известную докладную записку Вальтер Венинг.

Ни слова не сказал этот указ ни о колодках, ни о рогатках, ни о шейных и стенных цепях для арестантов. Только через два- три года после этого, когда Магницкий представил свою записку об этих рогатках и колодках, царь вспомнил, что и сам их видел на арестантах.

Острог в Москве состоял из четырех отделений, примыкав­ших своими коридорами к общему центру, где находилась цер­ковь. За общей оградой, кроме этого центрального здания ост­рога, находились четыре мощеных двора и несколько жилых строений и зданий для разных надобностей.

B остроге было много помещений, в том числе больница для мужчин на сорок коек и для женщин на девятнадцать. Было много разных кладовых: для обуви, для продуктов и др. Имелись кухня, прачечная, квасня, пекарня. Воинские арестанты помеща­лись в особой казарме, где для воинских чиновников была вы­делена особая камера. B особой камере помещались гражданские чиновники. Подследственные не смешивались с осужденными. Для женщин было особое помещение. Поддержание чистоты было возложено на самих арестантов. Повторяю, приведенное офици­альное описание московского губернского тюремного замка 1817 года оставалось единственным опубликованным за очень долгий период.

Выраженное Александром чувство удовольствия по поводу со­стояния замка послужило сигналом для взрыва восторгов в пе­риодической печати. Именно такой восторженный характер но­сили статьи, напечатанные в 1818 году проф. Куницыным в «Сыне отечества» и неизвестным автором в том же году в «Русском вестнике» 7

Автор второй названной статьи, описывая замок, особенно подчеркивал, что эта тюрьма «удостоилась одобрения высочай­ших особ, как самого царя, так и короля прусского». Самое опи­сание автора повторяет официальное описание, но было и одно небольшое добавление, сделанное автором, конечно, без злого умысла, но совсем неудачное с точки зрения тюремной админи­страции. Автор указывал на устройство при губернском замке особых сундуков и кружек для сбора подаяний. Читатели хва­лебной статьи узнавали, что поданная милостыня распределя­лась между арестантами и шла на выдачу «порционных денег священнику с причтом, подлекарю и заплечным мастерам». Та­ким образом, оказывалось, что московские благотворители, пода­вая щедрую милостыню арестантам, вместе с тем подкармливали и их палачей — «заплечных мастеров».

He пожалел похвал при описании московского губернского тюремного замка также и проф. Куницын. До чего он дошел в своем восторге при осмотре замка, одобренного царем, можно ви­деть из следующих его слов: «К удивлению моему, я не приме­тил здесь тех несносных насекомых, которые в других тюрьмах еще прежде законного наказания упиваются кровью колодникоз или лишают их спокойствия ночным брожением и досадительным криком». Восторженный профессор договорился до того, что заключенные губернского замка не страдают даже и от «доса- дительного крика вшей и клопов»!

Отдавая дань либерализму, проф. Куницын заканчивал свою статью выпадом против «некоторых политиков, которые жесто­кость к подсудимым почитают должною строгостью, делом истин­ного патриотизма, и снисхождение слабостью и даже вольнодум­ством».

B статье Куницын указывает число заключенных в замке от 300 до 600, т. e. много выше цифры, сообщенной губернатором (от 300 до 400). По составу на первом месте шли беглые сол­даты и крепостные люди. По сообщению же губернатора, в сред­нем было за день «благородных» 20 человек, военных арестан­тов — 40 человек и разночинцев обоего пола — 290 человек.

Острог в городе Калуге был каменный. Он включал в себя три казармы для арестантов мужского пола, одну для секретных арестантов и одну для женщин. Здесь также была своя боль­ница. Из описания узнаем, что арестанты имели постели. Ка­меры освещались с наступлением темноты особыми «ночниками», подвешенными на проволоке посредине камеры. Некоторые ме­ста в остроге освещались ночниками вплоть до наступления рас­света. Полы в остроге мылись два раза в неделю, а иногда даже ежедневно.

Отпускавшиеся на каждого арестанта 772 копеек на день (по­ложение Комитета министров 30 декабря 1816 г.) на руки аре­стованным не выдавались, а употреблялись на общее продоволь­ствие. Купленные припасы сдавались при арестантах выборному старосте. Конопляное масло, свечи и дрова выдавались из думы. Платье и обувь у арестантов были собственные. Управление ост­рогом было поручено квартальному надзирателю.

Приведенное нами описание острогов сопровождалось крити­ческими замечаниями образовавшегося позднее Попечительного о тюрьмах общества. Члены общества указывали на предостав­ление арестантов самим себе, на отсутствие надзора за ними. B брошюре с описанием тюремного замка в Москве и острога в Калуге была также дана инструкция смотрителю тюремного замка в Москве и караульному офицеру, также уже известная нам из первой главы нашей работы. Эта инструкция представляла для местной власти в губерниях, в которые была разослана, более зна­чительный интерес, чем описание московского тюремного замка. Нужда в инструкции ощущалась в губерниях. B ответ на разос­ланный губернаторам уже известный нам указ от 13 декабря 1817 г. костромской губернатор считал главной причиной тюрем­ного неустройства отсутствие тюремных инструкций, когда каж­дый караульный офицер в остроге поступал по своему произволу.

Ho была и другая причина тюремного неустройства: это — та­кое состояние мест заключения, при котором о чистоте и порядке нечего было и помышлять. Общее впечатление из ответов, при­сланных губернаторами, такое, что большинство тюрем было со­всем непригодно для проживания, иногда они были настоящими развалинами.

Наиболее резко описал такое состояние тюрем в своей губер­нии тульский губернатор. Он писал, что нет никакой возможности привести тюрьмы в состояние, соответствующее повелению указа 1817 года. Тюрьмы были так тесны, что в избе (т. e. в камере) помещались по 20—30 арестантов вместе с караулом. Тюремные дворы не везде имелись или были очень тесны. При такой тес­ноте создавались непреодолимые препятствия для чистоты и ги­гиены в тюрьме, а арестанты претерпевали настоящие лишения.

He нужно думать, что губернские власти совсем не догады­вались сами поднять вопрос о необходимости постройки новых тюремных зданий вместо развалившихся старых. Некоторые из них с упорством, заслуживающим лучшей участи, многократно, но тщетно обращались в центр с ходатайствами о разрешении тюремного строительства. Сошлемся для примера на ярославского губернатора.

Еще в 1800 году этот губернатор представил в Петербург пла­ны и сметы на устройство новых тюремных зданий по городам губернии. Это его ходатайство было оставлено без всякого от­вета, а тюремные здания пришли, по его словам, в еще более вет­хое состояние, и цены на материалы возросли. Терпение у губер­натора оказалось большое, и, поскольку над ним самим не капа­ло, а дождем поливало сквозь гнилые крыши арестантов, он во­зобновил свое ходатайство только через 15 лет, в 1816 году. Он представил новые тюремные планы и новые сметы на 242 340 p. 90 к. Министр внутренних дел отказал в утвержде­нии сметы. B октябре 1817 года были представлены новые планы и сметы на 98 827 руб. Тогда началась обычная волокита. Ми­нистр внутренних дел запросил о числе арестантов за пять лет по городам. Сведения были ему посланы, и на этом дело остано­вилось.

Ho большинство губернаторов, повидимому, только после ука­за 1817 года учли перемену ветра в тюремном деле в центре. 7’олько теперь они начинают говорить о непригодности тюрем­ных зданий, об их ветхости, об их тесноте, об их грязи. Эти гу­бернаторские бумаги различаются своим тоном «всеподданнейших донесений». Решительнее и смелее других оказываются те губер­наторы, которые могут свалить вину за состояние тюрем на сво­их предшественников. Однако эти ответы не могли совершенно скрыть ужасного общего состояния тюрем; одни описания при­крыли такое состояние неясными и неполными донесениями, дру­гие ограничились указаниями лишь на отдельные факты и т.

Некоторые факты, отмеченные губернаторами как бы мимохо­дом и вскользь, являются для историка тюрьмы полной неожи­данностью, хотя он и готов узнать о царских тюрьмах из секрет­ных архивов самые невероятные по своей тяжести сведения.

Из этих фактов особенно характерны сообщенные екатерино- славским губернатором. Он, донося о тесноте острога в Екатери- нославе, где вмещается до 200 арестантов, и о том, что в других городах «остроги подгнили», мельком добавляет о существовании в трех уездных городах «земляных тюрем». При этом он добав­ляет: «Тюрьмы сии действительно стеснительны для подсудимых при множественном стечении их». K величайшему сожалению, он более ничего не поясняет и не описывает подробностей устройства земляных тюрем в трех уездных городах. Ho его слова, что эти земляные тюрьмы «действительно стеснительны для подсуди­мых», заставляют предполагать размеры этой «стеснительности». Конечно, губернатор подыскал в своем лексиконе наиболее скром­ное слово для указания на тяжесть положения арестантов в этих тюрьмах, напоминающих своим названием XVI и XVII сто­летия.

Ответ симбирского губернатора был подробнее многих других донесений, так как губернатор был недавно назначен и мог счи­тать себя непричастным к состоянию симбирского острога и дру­гих тюрем губернии. Я не буду приводить его ответы целиком, но отмечу следующие в нем пункты: 1) в местах заключения со*

18 М. Н. Гернет всем не проводилось размещения арестантов по роду преступле­ний; 2) не имелось места для изоляции больных арестантов, ко­торые находились в одних помещениях вместе со здоровыми;

3) колодники по нескольку лет сидели в ожидании приговоров по их делам; 4) некоторые колодники сидели в тюрьмах без приго­воров, будучи присланы сюда разными лицами; 5) при недостаче казенного пайка колодники не отпускались для собирания мило­стыни, а поэтому и испытывали нужду; 6) казематы острога «по крайней их нечистоте» при полном отсутствии вентиляции в зим­нее время были вредны для содержащихся в остроге, служа рас­садником болезней, «под именем тюремных горячек известных».

Кратко изложенные шесть пунктов рисуют картину антисани­тарного состояния острогов, полного смешения арестантов раз­ных групп и бесконечно долгого их там задержания или даже про­тивозаконного заключения. Характерно указание, что только ми­лостыня частных благотворителей давала возможность избежать голода в тюрьме. Новый губернатор восстановил прерванное на время собирание арестантами подаяний.

Здесь уместно подчеркнуть роль частной благотворительно­сти в деле поддержания существования арестантов. Довольно полные указания на это мы нашли в этом же архивном деле в до­несении московского губернатора о том тюремном замке, состоя­ние которого было поставлено царем в пример другим губер­ниям.

При 350 арестантах в московском тюремном замке в среднем поступало от частных благотворителей в год: хлеба до 1500 пуд., мяса всякого рода до 400 пуд., рыбы соленой до 50 пуд., соли до 20 пуд., круп до 7 четвертей, яиц до 5000 шт., калачей до 35 000 шт. Кроме того, за 1817 год из кружек при тюрьме было вынуто 5413 p. 68 к.

Нельзя не признать, что приведенные размеры подаяний вну­шительны, и если подаяние не разворовывалось и доходило по на­значению до арестантов, им в Москве в то время не приходилось голодать. Ho известно, что Москва и крупнейшие города зани­мали в этом отношении особое положение, и по ним нельзя судить о роли милостыни в других городах.

B рассматриваемом нами архивном деле имеются ответы еще некоторых губернаторов: могилевского, воронежского, казанского, иркутского и томского. Ни один из этих ответов не может похва­статься хорошим состоянием тюрем по всей губернии. Наоборот, приходится, как общее правило, отмечать плохое состояние тюрем повсюду, кроме некоторых, очень немногих городов.

Так, например, могилевский губернатор находит нужным уст­роить новые тюрьмы в 11 городах, а воронежский губернатор со-

общал довольно вразумительно: в уездных городах тюрьмы та­ковы, что без устройства новых обойтись нельзя. Казанский гу­бернатор при личном осмотре тюрем убедился в ветхости тюрем и в необходимости их исправления. По Томской губернии сообща­лось, что тюремные остроги построены еще до открытия губернии; высокие, врытые в землю бревна заострены вверху и связаны деревянными приводами, «а внутреннее расположение сих казарм, будучи тесно и низко, равномерно не имеет хорошего вида». Это сказано очень скромно, но из нашего знакомства с общим состоя^- нием мест заключения в те годы мы уже догадываемся, как сле­дует понимать слова губернатора, что тюрьмы его губернии не имеют хорошего вида. Он находит нужным постройку новых тю­рем.

Только иркутский губернатор нашел удовлетворительными остроги: в Иркутске — построенный в 1800 году (каменный), в Нижнеудинске— построенный в 1811 году, в Верхнеудинске и в Нерчинске — построенные в 1814 году. B неудовлетворительном состоянии оказался острог в Якутске, построенный в 1806 году. B прочих же городах губернии тюрем совсем не оказалось, и аре­станты размещались то на гауптвахте, то при полиции [150].

ѴТюремная администрация в острогах, можно сказать, от­сутствовала, так как во многих местах единственным начальником острога являлся конвойный офицер. Постоянный надзор за аре­стантами вверялся полицейским чинам. Наличие особого тюрем­ного смотрителя в московском замке поставило вопрос о введе­нии таких же смотрителей и в других губерниях. Такое хода­тайство возбудил, например, слободско-украинский губернатор(

B указанное мною архивное дело попали более рано поступив­шие донесения губернаторов, но они продолжали поступать и позднее и носили уже знакомый нам характер: и в других губер­ниях положение тюрем было не лучше. Например, ответ грод­ненского губернатора 1818 года напоминал донесение тульского губернатора. Он писал: «Тюрьмы в уездных городах Гродненской губернии помещаются почти все в обывательских домах столько ветхих, что никакой починкой нельзя их исправить». Составлен­ные в 1811 г. планы и сметы на устройство тюрем в Гродненской губернии были «высочайше утверждены», но денег не поступило и до 1818 года. Вместе с тем губернатор сообщал, что арестанты по нескольку лет ждут решения участи, «одежда их износилась, и они близки к наготе», занимаются кражами друг у друга. He в пример всем прочим губернаторам, этот прямо указал, что тюрь­ма приводит к преждевременной смерти. Стоит привести эти сло­ва: «скудное положение вовлекает его (т. e. колодника) в недуги, а весьма нередко прекращает ранее окончания дела». Такая дли­тельность прохождения дела по всем инстанциям и волокита следствия до разрешения дела в первой инстанции находились, по словам донесения, в полном противоречии с указом 11 янва­ря 1793 г. об окончании в месячный срок всех дел о ворах и раз­бойниках. Указания на наготу арестантов сопровождались прось­бой распространить на заключенных действие указа о снабжении одеждой и обувью ссыльных. Только в 1819 году Сенат разъяс­нил, что можно снабжать и таких заключенных одеждой и обувью, но приобретая это не за счет казны, а за счет милостыни и заработанных денег. Такое разъяснение ничего не улучшало: за­работанные деньги и милостыня были для удовлетворения этих нужд недостаточны, а своих денег казна так и не дала 7

Приведенные донесения губернаторов о тяжелом состоянии тюрем не шли далее министерской канцелярии, и сведения, содер­жащиеся в них, в печать не попадали. Периодическая печать бы­ла стеснена цензурой и не имела возможности выявлять перед читателем отрицательные стороны тюремного дела в России инте­ресующего нас периода. Критических статей о тюрьмах тогда не появлялось. Очень немногие появившиеся в печати статьи носили ярко выраженный хвалебный характер. C двумя из них мы уже познакомились при описании московского губернского тюремного замка в 1818 году. Отмечу еще одну такую статью, относящуюся к 1819 году, чтобы ярче подчеркнуть политику царского прави­тельства, имевшую обыкновение не только замалчивать отвра­тительное состояние тюрем, но и вводить общественное мнение B заблуждение похвалами отвратительных мест заключения.

Ha этот раз автор статьи в виде письма к другу описывает знаменитую долговую «яму». Так называлось место заключения должников. Описание дано в таких восторженных выраже­ниях, что у читателя должно явиться горячее желание попасть в эту «яму». Корреспондент писал другу:

«He устрашайся теперь названия ямы. Пришед на возвышение, откуда она видна, ты подумаешь, что какой-нибудь волшебник превратил ее в приятное обиталище... При первом взгляде ты бу­дешь восхищен повсеместною опрятностью; посетив внутренность покоев, ты будешь дышать легко и приятно. Кухня, равно как и в тюремном замке, понравилась бы и самому взыскательному англи­чанину» *.

Дальше этого в похвалах тюрьме итти некуда. Добавлю, что автор поместил свою статью в том же «Русском вестнике», где за год перед тем описывались достоинства московского губерн­ского тюремного замка.

У читателей этого журнала могло сложиться такое впечатле­ние об общем состоянии мест заключения, по крайней мере, в Москве, которое заслоняло действительное состояние острогов, тюремных замков и арестных помещений при присутственных местах.