§ 42. СОСТОЯНИЕ РАЗНЫХ MECT ЛИШЕНИЯ СВОБОДЫ B ПЕРИОД СОЗДАНИЯ «ПОПЕЧИТЕЛЬНОГО O ТЮРЬМАХ ОБЩЕСТВА»

Я не нашел в архивах дела с подлинным докладом Венинга Александру I об осмотре им мест заключения Петербурга в конце 1817 или в самом начале 1818 года. Bo всяком случае, копия этого доклада уже 8 марта 1818 г.

B своем докладе Венинг писал прежде всего о съезжих домах, где «страдания несчастных обыкновенно начинаются». Нашел Венинг эти места «неспособными к помещению человечества: муж­чины и женщины, виновные и невинные, молодые и старые, все вместе толпились в одной комнате, если же где и имелись две комнаты, то между ними существовали сообщения: мужчины по­мещались во внутренней, а женщины — в передней, под караулом солдат; все комнаты были подземные, сырые, темные, без кро­ватей; воздух в них был дурной; люди все были праздны и жа­ловались на недостаток хлеба. B одной съезжей комнате было 20 мужчин и 7 женщин, но сказывали, что помещалось и 60 чело­век вдруг». Там же видел он пять стульев с цепями. «Тяжелые сии стулья колодники таскали на себе». B другом месте Венинг за­метил: «Бедная девушка, которая попала в сие место хоть на одну ночь, должна была потерять всякое чувство добродетели и при­готовиться на жизнь развратную и несчастную». Венинг назвал съезжие дома «истинным рассадником порока в сем обильном го­роде». O казематах управы благочиния Венинг говорит: «Две низ­менные комнаты были сыры и нездоровы: в первой готовили пищу и помещались женщины, которые хотя и были отгорожены, но на виду всех прохожих; ни кроватей, ни постелей в них не было, а спали женщины на настланных досках; в другой комнате было 26 мужчин и 4 мальчика; из них трое мужчин были в деревян­ных колодках; в этой комнате содержалось и до 100 человек, ко­торым негде было прилечь ни днем, ни ночью.

Таково было состояние мест заключения в столице, на глазах у самого правительства. Ho беда была в том, что эти глаза не только не видели всего зла состояния тюрем, но и не хотели его видеть. Следует подчеркнуть, что известный нам указ 13 декаб­ря 1817 г. о примерном состоянии тюремного замка в Москве и острога в Калуге писался в те же самые дни, когда Венинг состав­лял свою докладную записку царю об ужасном состоянии мест заключения в Петербурге.

Подписанный царем указ о примерно хорошем состоянии двух тюрем его обширной империи был распубликован во всеобщее сведение. Совершенно другая судьба постигла докладную записку Венинга. Эта записка о сквернейшем состоянии всех тюрем сто­лицы осталась секретной и увидела свет только через 60 лет, ког­да выдержки из нее были опубликованы в книге Никитина.

Эта и другая записки Венинга с практическими предложения­ми об улучшении тюрем в России привели к организации сначала в столице, а потом и в других городах особого общества под на­званием «Попечительного о тюрьмах общества».

Если судить о первой записке по приведенным мною выдерж­кам из книги Никитина, то надо отметить ее смелый тон и откро­венность автора при изложении царю впечатлений, полученных Венингом при осмотре столичных тюрем. Автор не сделал выво­дов об общем положении тюрем в Петербурге и ограничился опи­санием в отдельности каждого осмотренного места заключения в столице. Ho он сделал выводы о состоянии мест заключения од­ного и того же типа. Так, например, он дал вывод о состоянии съезжих домов. Он дал общую характеристику состояния казема­тов управления благочиния. Другими типами мест лишения сво­боды явились осмотренные Венингом смирительный дом, работный дом, городская тюрьма и кордегардия.

При характеристике отдельных видов мест лишения свободы Венингу приходится повторяться. He было ни одной тюрьмы, о ко­торой он мог бы сказать, что там было чисто, сухо и просторно.

Отсюда проистекало отмеченное Венингом распространение болез­ней. Такова общая картина состояния тюрем в столице в 1817 году.

Венинг был третьим по счету, изучавшим состояние мест ли­шения свободы в Петербурге. Напоминаю, что Кокс осматривал их в 1778 году, Говард— в 1781 и Венинг — в 1817 году. C каж­дым этим осмотром тюрьмы не улучшались, а ухудшались, и опи­сания Венинга оставляют далеко за собою по темным их краскам описания Говарда. Венинг видел арестанта 72 лет, сидевшего в работном доме с 1789 года, т. e. при Екатерине, Павле и Алек­сандре. Этот старик мог бы порассказать о постепенном ухудше­нии тюрем, которые и ранее не были хорошими. Визит Говарда в работный дом был только на восемь лет раньше поступления туда этого тюремного старожила.

Я воспроизвел фотографию с гравюры, не появлявшейся в на­шей печати. Она изображает посещение Венингом русской тюрь­мы. Ha фотографии, как и на гравюрах, изображение тюрем всегда получалось лучше, чем они были в действительности: на них не отображались во всей своей полноте тюремная грязь, тю­ремная сырость. Ho на нашей гравюре художник отобразил на­хождение в тюремной камере людей разного пола и ребенка сре­ди взрослых. Художник изобразил и кандалы на арестантах. Фигура Венинга в сюртуке, с цилиндром на голове и с перчат­ками в руке еще резче подчеркивает контраст этой фигуры и жал­ких фигур арестантов в лохмотьях.

Вторая записка Венинга прежде всего отдавала долг заслугам Говарда по улучшению тюрем. C именем Говарда связало свою деятельность в Англии особое благотворительное общество. Оно поставило своей задачей улучшение тюрем. Оно также ставило себе целью «исправлять преступников средствами, внушаемыми человеколюбием, то есть разлучать их с прежними сообщниками, отделять ожесточенных и упорствующих от подающих надежду к исправлению, приучать их к трудам, наставлять в разных рукоде­лиях, преподавать им правила религии, снабжать исправившихся нужными видами с одобрениями для вступления опять в обще­ство честных людей и доставлять средства к пропитанию по ис­течении назначенного им для заточения времени» 7

Новое общество относилось отрицательно к возможности ус­пехов в борьбе с преступностью посредством жестоких телесных наказаний. Вместо такой веры в кнут, плети и розги оно выдви­гало воспитание и религиозную пропаганду. Оно настаивало на размещении преступников по особенностям характера их преступ­ления и, восставая против полной праздности в тюрьмах, гово­рило о воспитательном значении труда.

Наряду с правильными мыслями записка Венинга имела и много наивных черт и ошибочных положений. Хотя члены обще­ства были преимущественно квакерами, которым была чужда внешняя обрядовая религиозная церемония, но именно потому, что они были квакерами, было уделено ими главное внимание на религиозное воспитание. B этом отношении они наивно считали одной из причин преступности «несоблюдение святости воскрес­ных и праздничных дней». Ho, не идя дальше и глубже своих единоверцев в изыскании причин преступности, они вслед за Го­вардом указывали на развращающее влияние тюрьмы.

Учрежденное в 1819 году в России Попечительное о тюрьмах общество начало с первого же года своего существования опубли­ковывать свои ежегодные отчеты. Я имел возможность ознако­миться со всеми отчетами, начиная с отчета за 1819 год. Эта кол­лекция отчетов важна для нас в том отношении, что дает нам пер­вые по времени сведения по тюремному вопросу в России из года в год.

Попечительное о тюрьмах общество распространяло свою дея­тельность сначала только на Петербург, а затем и на другие го­рода.

Желанию отдельных членов общества в Петербурге и в других городах углубить свою тюремную деятельность ставил преграды устав общества. Собственноручные поправки Александром про­екта устава сводились именно к ограничению круга деятельности общества благотворительностью и религиозным воздействием. Составители проекта, желавшие удовлетворить свои запросы на более широкой общественной работе, включили, например, пункт согласно которому комитет общества объявлялся «хозяином» тюрь­мы. Царь предусмотрительно этот пункт совсем вычеркнул и ос­тавил «хозяином» тюрьмы попрежнему самого себя в лице своей тюремной администрации. Другой пункт проекта провозглашал, что смотритель тюрьмы подчиняется комитету общества. Поправ­ка царя к этому пункту состояла в добавлении всего двух букв: перед словом «подчиняется» он вставил отрицание «не», и таким образом оказалось, что смотритель места заключения не подчи­няется комитету и всецело зависит от администрации. Исправле­ния царя характерны в том отношении, что показали, как зорко он следил за попытками расширения общественного начала даже в мелочах, ставя ему всякие препятствия. C самого начала дея­тельности общества, когда столкнулись эти два начала, с одной стороны, общественность, а с другой — тюремная администрация или правительственная власть, царь без всякого колебания вста­вал на сторону последней: общественное начало ущемлялось, а ад­министрация торжествовала свою победу. Уже в 1822 году про­изошло столкновение указанных нами двух начал. До этого вре­мени на всех заседаниях общества с самого его основания предсе­дательствовало лицо, избранное самим обществом. Ho в один прекрасный день явившийся на заседание общества петербург­ский оберполицеймейстер вице-президент Гладков, незваный и непрошенный, занял по собственному почину председательское место и не хотел уйти с него, несмотря на требования всех членов общества, которые заявляли ему, что не желают видеть его на этом месте. Так как оберполицеймейстер упорствовал, ссылаясь на свой чин, то общество отказалось присутствовать на заседа­нии и составило по этому поводу особый протокол. Ho царь встал на сторону оберполицеймейстера, и этот последний с тех пор аккуратно являлся на все заседания и восседал на председатель­ском месте. Впоследствии он сделался президентом общества.

Говоря о деятельности общества на основании его ежегодных отчетов, отметим ее распространение на все места заключения, кроме крепостей, где содержались «государственные преступни­ки». Так, в Петербурге деятельность общества охватила съезжие дворы, управу благочиния, арестантскую в оберполицеймейстер- ском доме, кордегардию губернского правления, городскую тюрь­му, работный и смирительный дома, в Кронштадте — четыре тюрь­мы, арестантский двор, екатерининскую кордегардию, бекет и полицейскую тюрьму (1821 г.), а через шесть лет (1827 г.) — там же: градскую тюрьму, сухопутный арестантский двор, мор­ской арестантский двор, морские арестантские роты, в разных гу­бернских городах тюремные замки и пр. Эти наименования раз­личных мест заключения, остававшиеся нам неизвестными, пока­зывают на отсутствие выдержанной терминологии даже в назва­ниях мест заключения.

Немалая часть замечаний в отчетах Попечительного о тюрь­мах общестца относилась к указаниям на состояние мест заклю­чения. Несмотря на сдержанность тона этих описаний, состояние мест заключения всюду оказывалось очень плохим.

Так, например, отчет общества за 1822 год сообщал о тесноте и духоте в орловском тюремном замке, где содержались полуоб­наженные арестанты, а среди закованных в кандалы было много больных, и тут же было двое детей шести и девяти лет.

«Женщины заключены были в тюремном замке в одной не­большой комнате, на два отделения перегороженной, в которой содержались здоровые и больные заразительными болезнями. He имея достаточного пространства, некоторые из сих заключенных должны были держать себя не иначе, как сгорбившись. Здесь на­ходились и грудные младенцы».

Указания на тесноту, духоту, темноту и ветхость тюремных зданий в разных городах нередко встречаются в отчетах. Отме­ченная сырость петербургских мест заключения вызывалась не только плохим устройством тюрем, но іи наводнениями, часто по­вторявшимися в Петербурге. Дома заключения в этой столице на­ходились на таких местах, что постоянно были под угрозой за­топления водой. Отчет за 1824 год отметил величайшую опас­ность, грозившую арестантам во время наводнения 7 ноября 1824 г. B градской тюрьме вода заполнила камеры нижнего эта­жа на 1 арш. 10 вер., и арестанты были спасены переводом их всех в числе 326 человек в верхний этаж. To же самое произошло в арестантской при управе благочиния, в работном и смиритель­ном домах.

Нет надобности воспроизводить другие описания тюрем из пе­чатных отчетов Попечительного о тюрьмах общества. Чувствуется их неполнота и недоговоренность, а с состоянием тюрем нас позд­нее знакомят секретные отчеты ревизоров мест заключения за ис­следуемый нами период.

Ho следует отметить те строки отчетов общества, которые го­ворят о болезни арестантов. Болезни и смертносгь среди заклю­ченных служат показателями состояния мест заключения и поло­жения арестантов.

Так, например, в пермском тюремном замке за 1827 год пере­бывало OT 10 000 до 12 000 человек. B тюремной больнице C 80 койками перебывало 1659 человек, т. e. из каждых семи аре­стантов один отправлялся в больницу. За тот же период из ука­занного числа 1659 человек, лежавших в больнице, умерло, по словам отчета, не более 100 человек. Отчет оправдывает эту смертность наличием среди больных, умерших в больнице, 20 ста­риков старше 65 лет.

Также и отчет общества за 1824 год отмечал большое разви­тие болезней в арестантском помещении при управе благочиния и объяснял это тем, что эта тюрьма была тесна, воздух в ней тяже­лый и заразительный. Отчет говорил о «великой несоразмерно­сти» числа заключенных с пространством площади.

По вполне понятным причинам отчеты общества более охотно и более подробно говорят о результатах, достигнутых обществом в разных городах. Среди таких результатов отмечались успехи тю­ремного строительства, установление тюремного режима, органи­зация питания и лечения арестантов и пр.

Несомненно, что деятельность общества, особенно в Петер­бурге, приводила, с одной стороны, к тому или иному улучшению положения арестантов в тюрьмах, а с другой — к установлению того, что известно под именем тюремного режима. K мероприя­тиям последнего рода относились запрещения свободного входа в тюрьму для раздачи милостыни арестантам, для посещения за­ключенных родственниками, установление трех дней в неделю для этих посещений, запрещение отлучек арестантов из долговой тюрьмы и пр. При недостаточном числе тюремной стражи и над­зирателей общество увеличило их число за свой счет. Оно также ввело обучение ремеслам и грамоте и снабжение арестантов книж­ками. Вероятно, это были исключительно книги религиозного со­держания. Впрочем, оберполицеймейстер Гладков, уже будучи президентом общества, раздавал арестантам книжечку, йаписан- ную его дочерью, камер-фрейлиною императрицы. Эта розданная заключенным в петербургских тюрьмах книжечка носила такое название: «Занятие в часы приятные» (1822 г.).

Заглавие книжки настолько не вязалось с пребыванием уже в известных нам отвратительных местах заключения Петербурга, что возбуждало понятный интерес историка царской тюрьмы к этому литературному творению камер-фрейлины и полицеймей- стерской дочери. Мне не без труда удалось найти экземпляр этой брошюры в библиотеке Академии наук в Ленинграде. Находка не оправдала затраченных усилий по розыску брошюры. Первая часть книжки никакого отношения к вопросам тюрьмы не имеет. Вторая же часть брошюры, совершенно не связанная с первой, передает разговор аристократической мамаши с двумя ее дочерь- ми-девицами. Она предложила им написать в порядке соревно­вания советы, как лучше всего проводить время человеку, нахо­дящемуся в уединении не по собственной воле. Только эти выра­жения заставляют предполагать, что речь идет о советах арестан­там. Как и следовало ожидать, автор не последовал примеру Хри­стофора Колумба и Америки не открыл. Ero советы относятся к углублению заключенных в религиозные размышления: «Чело­веку уединенному и разлученному с друзьями стараться должно об истинном своем спокойствии и находить утешение в боже­ственном законе, почитать оный с наполненным чистейших чувств сердцем; и, молясь богу, надеяться, что он подкрепит, утешит и подаст бодрость к перенесению скуки» *.

Раздача таких брошюрок если кого и избавляла от скуки, то, конечно, не арестантов, а тех аристократов, которые делали из своих посещений тюрем, из своего занятия благотворительностью забаву для себя и игрушку. Они могли играть ею, пока она им не надоела. Ho правительство в лице президента общества строго следило, чтобы игра не вышла за пределы дозволенного и не пре­вратилась в серьезное общественное дело.

Однако, как я уже сказал, у отдельных членов общества было некоторое стремление подойти к работе в тюрьме более широко, чем на началах узкой благотворительности.

Это прекрасно видно из письма одного из аракчеевских спо­движников — президента общества барона Компенгаузена — к Аракчееву. B своем письме автор называл Попечительное о тюрь­мах общество «пестрым сборищем высокопарных философов, чув­ствительных филантропов, просвещенных дам и людей просто­душных», под давлением которых «иногда решаешься подписать и что-нибудь им угодное, чтобы только не совсем разладиться с ними» [151].

K тому времени, когда писались эти строки письма к Арак­чееву, от «либерализма» Александра I уже совсем ничего не оста­лось, и это сейчас же сказалось и на деятельности Попечительного о тюрьмах общества. Ero президент Компенгаузен решил посту­пить так, как это делалось нередко и в других случаях: написать к уставу о деятельности общества «примечания». Примечания же были такого рода, что сводили на-нет и те немногие права чле­нов общества, которые были предоставлены им уставом, подверг­шимся царской цензуре. Старания президента были направлены к уничтожению значения наиболее активных групп общества, а именно — так называемых посетительного, работного и хозяй­ственного комитетов.

Он ставил препятствия к приему новых членов, допускал рас­поряжаться делами общества, вместо комитета, Гладкова как оберполицеймейстера и распоряжался единолично сам, где по уставу требовались коллегиальность и комитетская обществен­ность. Попытка путем примечаний к уставу урезать права обще­ства привела к протесту его членов, — и примечания не прошли.

Политические условия самодержавного строя с всевластием полиции уже сами по себе ставили препятствия для сколько-ни­будь широкой деятельности Попечительного о тюрьмах общества. Ho и состав членов этого общества преимущественно из аристо­кратии отнюдь не способствовал широкому подходу к тюремному вопросу в России. Дамы-патронессы, за редким исключением, под­ходили к работе в Попечительном о тюрьмах обществе, как к средству некоторого развлечения. Ни в одном из многочисленных просмотренных мною отчетов этого общества я не нашел даже са­мого слабого намека на попытки борьбы со случаями заточения в места лишения свободы мужчин и женщин по произволу их по­мещиков. Над принятием каких-либо мер к обузданию произвола тех, кто направлял в эти вертепы даже и детей, общество вообще не задумывалось и находило удовлетворение в лучшем случае в замене подаяния куска хлеба в тюрьмы горячей пищею. Петер­бургское общество —и только оно — ввело пересылку арестан­тов по городу в особых экипажах зеленоватого цвета взамен передвижения заключенных в кандалах по улицам. Если это из­бавляло арестантов от утомительного шествия по городу, то дало возможность администрации скрыть от общественного внимания неприятные зрелища закованных людей, передвигавшихся из од­ной тюрьмы в другую или в здание суда. Однако особая кон­струкция и цвет окраски этих повозок как бы находились в родстве с теми позорными колесницами, которыми царизм пользовался для препровождения осужденных на казнь даже в последней чет­верти XIX века.

Точно так же общество, не поднимая своего голоса против ручных и ножных кандалов, чувствовало удовлетворение, когда по его предложению были введены оковы полегче весом. Оно явилось инициатором введения форменного арестантского платья, обра­зец которого был утвержден самим Александром I. Так нагота бедноты, которою были набиты тюремные камеры, прикрывалась особою «арестантской» одеждою: отсюда оставался один шаг до того «бубнового туза» на арестантском халате, который просуще­ствовал до последнего дня царизма.

Как-никак, а пробудившийся в русском обществе интерес к по­ложению в России тюремного дела у некоторых русских путеше­ственников проявился также в стремлении осмотреть состояние тюрем и за границею. Нам известно, что один из таких путеше­ственников (Дашков), осматривавший места заключения в Анг­лии и Америке, даже подавал докладную записку министру про­свещения и духовных дел в 1819 году. Конечно, и зарубежная бур­жуазия не шла в тюремном деле дальше проектов переустрой­ства мест лишения свободы, создания противоестественной пен­сильванской системы, пресловутого «паноптикума» Бентама и т. п.