Сравнение.

По существу единственная попытка сравнения обрядов поступления на княжескую службу, известных на Руси, с аналогичными обрядами в других странах была сделана Н. П. Павловым-Сильванским.

Отдавая должное исследовательской смелости русского историка в постанов­ке новых вопросов, на современном уровне науки нельзя согласиться с его мето­дикой и конечными выводами. Для этого достаточно ознакомиться с описанием процедуры вступления в вассальную зависимость, предпринятым современным французским историком Жаком Ле Гоффом и ставшим уже классическим. Ле Гофф, отчасти отталкиваясь от этнологических (культурно-антропологических) исследований «примитивных» обществ, пытался постичь символику и логику

156 Павлов-Сильванский Я. Я. Феодализм в древней Руси... С. 96-97.

Князь и бояре: клятва верности и право отъезда

203

средневекового ритуала. Одновременно исходным принципом и одним из конеч­ных итогов его исследования был постулат, что смысл обрядности вассалитета невозможно понять, если не учитывать ее целостности и взаимосвязанности каж­дого ее этапа157. Эти этапы в строгом порядке следуют один за другим, имеют свое значение и предполагают определенные предыдущие и последующие ритуальные действия, которые предпринимаются с помощью слов, жестов и предметов. Нача­лом служит устное заявление о желании стать вассалом, затем совершается оммаж (обычная его форма: коленопреклоненный вассал вкладывает свои руки в руки сеньора), сопровождаемый символическим поцелуем сеньора и вассала, потом следуют клятва верности и инвеститура, — причем Ж. Ле Гофф специально под­черкивает, что «инвеститура образует с оммажем и клятвой верности юридически (и, осмелюсь сказать, символически) нерасторжимое целое»158. С ритуалом вступ­ления в вассальные отношения сущностно связан обряд их разрыва — т. н. exfestu-catio, когда желающий разорвать вассальную связь ломал и выбрасывал палку или несколько палочек (соломин и т. п.) (от festuca — жезл, палка). Истоки этого об­ряда историк находит в обычае древних германцев посредством определенных действий с палками устанавливать или разрывать родственные отношения и на этом основании делает вывод, что «символическая система вассалитета» ориенти­ровалась на «модель родства».

Таким образом, в принципе сомнительная методика произвольного выбора объектов сравнения, которой пользовался Н. П. Павлов-Сильванский, обнаружи­вает себя абсолютно неадекватной применительно к анализу ритуалов установле­ния служебных отношений в Средние века. Если сравнивать эти ритуалы по их смыслу и содержанию (воплощенным во внешней форме — словах, жестах и т. д.), то надо воспринимать их обязательно в целом, а не по частям. И в этом случае русский средневековый обычай вступления в дружину или на службу к князю, ко­торый, как мы видели, заключался в произнесении некоторых словесных формул,

157 «Цельность обрядов и символических жестов вассалитета образует не только це­ремониал, ритуал, но систему, то есть то, что функционально только тогда, когда ни один существенный элемент из нее не выпадает, и то, что обладает своим значением и своей силой действия только благодаря каждому из элементов, смысл которых выявляется только в отношении целостности» (Ле Гофф Ж. Символический ритуал вассалитета // ЛеГоффЖ. Другое средневековье: Время, труд и культура Запада. Екатеринбург, 2000. С. 222 (впервые опубликовано под заглавием «Les gestes symboliques dans la vie sociale. Les gestes de la vassalite» в книге: Simboli e simbologia nell'alto Medio Evo. Settimane di stu­dio del Centro italiano di studi sull'alto Medioevo, XXIII, Spoleto, 3-9 aprile 1975, Spoleto, 1976, p. 679-788)). К сожалению, русский перевод не всегда точен и удачен со стилисти­ческой точки зрения.

158 Там же. С. 232.

159 Там же. С. 220, 233.

204

Я. С. Стефанович

не обнаруживает практически никаких аналогий с обрядом установления вассаль­ной связи в Западной Европе. Смысл древнейших из этих формул — «приять в сердце» и «сложить голову» — сводился к обозначению верного союза или пре­данной дружбы.

Разумеется, некоторые аналогии можно найти в русских и западноевропей­ских обычаях в том случае, если посмотреть на них в самом общем плане с точки зрения их функции. Понятно, что главной функцией как русских словесных фор­мул, так и западных ритуалов было установление личной связи договорно-слу-жебного характера. С этой точки зрения сопоставимы выражение «приять в сердце» и вассальный поцелуй, так как целью поцелуя было — так же, как и это­го выражения — утверждение особой связи и даже, как заявляет Ж. Ле Гофф, в каком-то смысле равенства между сеньором и вассалом 16°. Отчасти оправданно также сравнение оммажа и челобитья, на что обратил внимание Н. П. Павлов-Сильванский: функцией и того, и другого было признание одной стороной под­чиненного, более низкого положения (другое дело, что челобитье в такой функ­ции фиксируется только в межкняжеских договорах с конца XIV в. и вообще этот обряд не был специально предназначен для оформления служебных отношений, а имел самое широкое хождение)161.

Внимания заслуживает и еще одна параллель. Анализируя роль foi в вассаль­ном ритуале, Ж. Ле Гофф, .с одной стороны, отмечает естественность «печати гос­подствующей идеологии» в средневековом церемониале, но, с другой стороны, подчеркивает «по-настоящему не христианизированный» характер этого ритуала: в нем «христианство, в противоположность тому, что происходит при посвящении в рыцари, дает лишь обрамление, аксессуары — какой бы важности они ни бы­ли, — но не материал, не символику»162.

160 Там же. С. 225.

161 Об оммаже см.: Там же. С. 224. С точки зрения Ж. Ле Гоффа, символический поце­луй призван был как раз уравновесить идею социального неравенства, воплощенную ом-мажем, а инвеститура воплощала в конце концов принцип взаимности в вассалитете.

162 там же. С. 256-257.

Князь и бояре: клятва верности и право отъезда 205

того христианского «обрамления», которое присутствовало в вассальном ритуале. На мой взгляд, вторичность (или даже отсутствие) религиозной санкции (клятвы в собственном смысле слова) в ритуалах, оформлявших личные служебно-дого-ворные отношения на Руси и Западной Европе, не случайна и объясняется тем, что она «накладывалась» в относительно позднее время на уже существующие тради­ции такого рода ритуалов древнего происхождения. На Руси это более очевидно в силу сохранения архаичных черт до позднего Средневековья; в Западной Евро­пе — не так очевидно, потому что во тьме теряются корни системы вассалитета и неясно, какие институты ей предшествовали.

Вопрос о происхождении вассалитета является одним из самых старых и спорных в медиевистике. В историографии есть давняя тенденция связывать и его, и клятву верности как его часть с дружинным строем германцев. Не углубляясь в дебаты по этому вопросу163, важно в данном случае указать, что пересмотр неко­торых старых воззрений, предпринятый в последние десятилетия, привел и к но­вому взгляду на предысторию вассальной клятвы верности.

В старой историографии, главным образом немецкой, считалось, что герман­ская дружина крепилась специфически германской верностью, а одним из главных символов и механизмов этой верности была клятва верности дружинников вож­дям (князьям, конунгам).

163 Подробнее см.: Стефанович П. С. Германская дружина и попытки сравнения ее со славянской дружиной: историографический обзор // Rossica antiqua. Вып. 1. СПб., 2006.

164 См., например: Waitz G., Deutsche Verfassungsgeschichte: Die Verfassung des deu-tschen Volkes in altester Zeit, Bd. 1, 4. Auflage, Darmstadt 1953, S. 46-47, 371-401 (1-е изд.: 1844г.); BrunnerH., Deutsche Rechtsgeschichte, 2. Auflage, Bd. 1, Leipzig 1906, S. 180-195 (1-е изд.: 1892 г.); Mitteis Я., Der Staat des hohen Mittelalters. Grundlinien einer vergleichenden Verfassungsgeschichte des Lehnszeitalters, 4. Auflage, Weimar 1953, S. 10, 45ff. (1-е изд.: 1940 г.); Schlesinger W., Herrschaft und Gegolgschaft in der germanisch-deutschen Verfassungs­geschichte// SchlesingerW., Beitrage zur deutschen Verfassungsgeschichte des Mittelalters, Bd. I: Germanen, Franken, Deutsche, Gottingen 1963, S. 18-19 (впервые в: Historische Zeit-schrift.Bd. 176 (1953)).

165 Впервые в классической работе: KuhnH., Die Grenzen der germanischen Gefolg-schaft// Zeitschrift der Savigny-Stiftung fur Rechtsgeschichte: Germanistische Abteilung, Bd. LXXIII, Weimar 1956.

166 См. новейший обзор историографии и актуальных проблем по этой проблеме: Pohl W., Die Germanen, Munchen 2000 (=Enzyklopadie deutscher Geschichte, Bd. 57), S. 70 et seq.

167 Этот тезис был разносторонне аргументирован в разных работах, но прежде всего в трудах Франтишека Грауса и Карла Крёшелля, см., например: GrausF., Uber die sogenannte

206

Я. С. Стефанович

таком подходе аналогии дружинам у германских народов легко найти и у славян, и у многих других народов, а происхождение вассалитета видится уже в самой ши­рокой перспективе (учитывается и кельтская служебная традиция, и римская кли-ентельная и др.), и о непосредственной преемственности «дружина — вассалитет» речи быть не может. Проблематичной или просто неверной представляется теперь прежняя методика, когда некая абстрактная модель дружинного строя германцев выстраивалась из элементов разного происхождения, подобранных путем сравни­тельно-исторических аналогий или ретроспективного метода. Одним из таких элементов была клятва верности, которую историки считали необходимой частью отношений вождя и дружинников, потому что она была необходимой частью вас­сального ритуала. Между тем с точки зрения логики и символики вассального ри­туала оказывается, что на самом деле в вассалитете она имела второстепенное значение (только как «аксессуар», по выражению Ж. Ле Гоффа). Более того, в ре­зультате специальных исследований выясняется, что и источники по истории древних германцев не дают бесспорных свидетельств о клятве верности дружин­ников 168. В современной литературе признаётся, что вступление в дружину и ус­тановление личной служебно-договорной связи между вождем и дружинником не подразумевало у древних германцев принесения специальной клятвы, и, во всяком случае, даже если какие-то клятвы и произносились (совершались), это не было обязательным и необходимым условием дружинного строя169. И как раз этому факту прекрасные аналогии дают древнерусские материалы, которые свиде­тельствуют, что при вступлении в дружину не требовались какие-либо формали­зованные процедуры, а достаточно было лишь устного обещания.

Таким образом, в отличие от Западной Европы, где в результате уникальной констелляции факторов сложилась своеобразная система вассалитета (в связи с

germanische Treue // Historica, 1,1959, str, 71-121; Idem, Herrschaft und Treue // Ibidem, XII, 1966, str. 5-44; Kroeschell K., Die Treue in der deutschen Rechtsgeschichte// KroeschellK., Stu-dien zum frtihen und mittelalterlichen deutschen Recht, Berlin 1995, S. 157-181 (впервые опуб­ликовано в 1969 г.).

168 Например, на скандинавских материалах вопрос о дружинной клятве специально разбирал Ганс Кун и пришел к выводу, что «источники периода расцвета скандинавской дружины ничего не знают» о ней (Op. cit., S. 7 et seq.). Клятву франкских antrustiones, кото­рую раньше возводили к германским корням, теперь считают результатом влияния поряд­ков, принятых в позднеантичной римской армии (в которой, как известно, служило немало германцев), см.: Esders5., Treueidleistung und Rechtsveranderung im fruheren Mittelalter// Rechtsveranderung im politischen und sozialen Kontext mittelalterlicher Rechtsvielfalt, hrsg. von S. Esders, Ch. Reinle, Minister 2005, S. 28, 59.

169 Ср. рассуждения по этому поводу известного историка Райнхарда Венскуса, кото­рый признавал, что «клятва при вступлении в дружину, описанную Тацитом, трудно дока­зуема», но скорее из общих соображений не хотел «просто исключать» ее существование. В то же время, давая свое определение сути дружинного строя, Венскус говорит в самом об­щем смысле об «эмоционально окрашенном отношении» вождя и дружинника, но о клятве верности как таковой вообще не упоминает (WenskusR., Die neuere Diskussion um Gefolg-schaft und Herrschaft im Tacitus' Germania // Beitrage zum Verstandnis der Germania des Taci­tus, Teil II, Gottingen 1992, S. 319-323, 330).

Князь и бояре: клятва верности и право отъезда

207

ленными отношениями и рыцарской культурой), на Руси довольно долго сохра­нялась архаическая традиция устного оформления служебно-договорной связи, в древности, видимо, свойственная и другим народам Европы. Эта традиция сущест­вует параллельно с обычаем скреплять политические договоренности крестоцело-ванием, а затем с постепенно складывающейся «присягой подданных». Однако с образованием единого Русского государства в XV в. эта последняя, сопровождае­мая практикой взимания крестоцеловальных записей, становится главным средст­вом и механизмом обеспечения верности служилых людей государю; одних слов и обещаний уже недостаточно, и основное значение придается религиозной санк­ции. В становлении государственно-служебной присяги между Русью и Западной Европой также обнаруживаются некоторые параллели.

В Западной Европе теория и практика присяги верности сложились с развити­ем властных структур во Франкском королевстве и образованием империи Карла Великого. При Карле и его преемниках верность, практическое выражение и за­крепление которой видели прежде всего в присяге, стала, по выражению француз­ской исследовательницы, «principe de gouvernement» 17°. He случайно, что именно в период правления Карла историки фиксируют первые примеры вассалитета (знаменитые присяги баварского герцога Тассило) и тогда же издаются первые указы (капитулярии 789 и 802 гг.) о всеобщей государственной присяге. И то, и другое были сторонами одной медали: вассалитет и присяга подданных призваны были служить одной цели — упрочению власти правителя, который в условиях огромного, но аморфного государственного образования должен был контролиро­вать местные элиты и чувствовал себя в той или иной степени отчужденно от мас­сы населения. Этот факт бесспорен, хотя в науке оживленно обсуждаются кон­кретные связи и переклички между текстами клятв Тассило и капитуляриев171.

На Руси мы также видим, что присяга подданных и крестоцеловальные записи начинают применяться тогда, когда значительно расширяется территория госу­дарства, растет элита, усложняется ее состав и правитель нуждается в специаль­ных механизмах укрепления своей власти. Крестоцеловальные записи отражают ранний этап формирования этих механизмов, и некоторые их выражения находят близкое соответствие в первом капитулярии Карла Великого. Так, главным обяза­тельством опальных сановников, давших записи, было «служите до своего живо­та» государю и его детям и им «добра хотети везде во всем», «а лиха не мыслити» (а также сообщать государю, если кто такое «лихо» задумает)172. Очень похожа формулировка присяги в капитулярии 789 г.: «обещаю от себя господину моему Карлу королю и детям его, что верен и буду верен все дни моей жизни без обмана

170 Magnou-Nortier Е., Foi et fidelite. Recherches sur 1'evolution des liens personneles chez les Francs du Vile au IXe siecle, Toulouse 1976, p. 35.

171 Наиболее подробно и всесторонне эта проблема последний раз исследовалась в книге Матиаса Бехера: Becker M., Eid und Herrschaft: Untersuchungen zum Herrscherethos Karls des Grossen, Sigmaringen 1993. Ср. также обзор дискуссий: Holenstein A., op. cit, S. 25-27,103-109.

172 СГГД. Т. 1. № 103.

208

Я. С. Стефанович

и дурного помышления» (sic promitto ego ille partibus domini mei Caroli regis et filiorum eius, quia fidelis sum et его diebus vitae meae sine fraude et malo ingenio)173.

Значительно расширяется и усложняется текст присяги во втором капитуля­рии 802 г.174. Специальные терминологические и исторические исследования тек­ста показывают, что он был ориентирован на античный дискурс и христианскую теорию богоустановленности власти и специально нацелен на создание своего ро­да «этоса правителя», то есть комплекса идей и этических норм, требующих вер­ности и повиновения правителю175. Эти идеи нашли отражение и в других законо­дательных и литературных памятниках каролингской эпохи и способствовали сложению и распространению формулы fideles Dei et regi («верные Богу и коро­лю»), которая выражала связь верности Богу и уставленной им императорской власти176. В Московском великом княжестве со временем присяга на кресте тоже связывается с идеей богоустановленности власти. В XV в. такой связи еще нет, но уже Иван Грозный обвиняет Курбского в преступлении крестоцелования как от­падении от православной веры и измене Богом установленному государю: «про-тивляяйся власти, богу противится»177. Важно, что этот процесс был именно структурно обусловлен, то есть был результатом аналогичных процессов роста государства и политического применения христианских идей, а не ориентацией русских на западные традиции. Ведь на Руси с древности была известна теория богоустановленности власти, некоторые христианские идеи находили применение в политической практике178 и, даже более того, известна была формула fideles Dei et regi179, однако практическое значение эти идеи обретают только тогда, когда возникает необходимость в государственно-служебной присяге.

Аналогии между Древней Русью и средневековыми королевствами Европы, которые обнаруживаются в отсутствии клятвы верности в архаическом дружин­ном строе и в становлении «присяги подданных», позволяют перевести вопрос об общности и различии в исторических путях Европы и России в плоскость иную,

173 Capitularia regum Francorum, t. I, edidit A. Boretius, Hannoverae 1883 (Monumenta Germaniae historica, Leges 2), nr. 23, p. 63.

174 Ibidem, nr. 34, p. 100-101.

175 Becker M., op. cit, S. 88-194.

176 См.: Helbig H., Fideles Dei et Regis. Zur Bedeutungsentwicklung von Glaube und Treue im hohen Mittelalter // Archiv fur Kulturgeschichte, Bd. XXXIII, 1951, S. 275-306.

177 Переписка Ивана Грозного с Андреем Курбским / Подг. Я. С. Лурье и Ю. Д. Рыков. М., 1981. С. 14.

178 См. подробнее: Стефанович П. С. Религиозно-этические аспекты отношений князя и знати в домонгольской Руси // ОИ. 2004. № 1.

179 Это выражение используется в Галицко-Волынской летописи при описании собы­тий 1231 г. в Галиче. В трудный момент отроки князя Даниила Романовича признаются ему в своей верности: «вЪрни есмы б(ог)у и тобЪ, г(о)с(поди)ну нашему» (ПСРЛ. Т. 2. Стб. 763). Поскольку совпадение русского и латинского выражений не абсолютно точно, можно было бы сомневаться, что летописец ориентировался на латинский образец. Однако поскольку речь идет о западных русских землях, а летописец был явно знаком с польскими и венгерскими обычаями, эти сомнения надо отбросить.

Князь и бояре: клятва верности и право отъезда

209

нежели та, в которой рассуждали Н. П. Павлов-Сильванский, а вслед за ним и многие историки вплоть до недавнего времени. Суть дела оказывается не в «фео­дализме»: отсутствие феодальных институтов и рыцарской культуры на Руси со­всем не говорит об отсутствии общих явлений, и средневековое общество предста­ет гораздо многообразней, сложней и шире навязываемой ему модели180. В данном случае продемонстрировать в какой-то степени эти сложность и многооб­разие позволило изучение обрядовых и словесных форм. Ритуал и устойчивые словосочетания, предназначенные для произнесения в определенной ситуации, оказываются, таким образом, совсем не маргинальным аспектом социально-политической проблематики, а соотносятся с крупными историческими пробле­мами. Очевидно, причина в том, что в ритуале находили выражение принципы и нормы отношений между людьми, в данном случае между князем и поддержи­вающей его знатью. В следующей части исследование в большей мере сосредота­чивается на правовых нормах этих отношений, взаимных ожиданиях и интересах, отражавшихся в поведении и политическом выборе сторон.