Подследственное заключение у нас и заграницей

Представив отрывок из дневника одного подслед­ственного, мы впоследствии имели возможность убе­диться, что большинство подследственных при строгом уединенном заключении испытывает подобные же тяж­кие ощущения; редко кто не переживает их в первое время заключения; для иных подобные муки кончают­ся слишком фатально, так как развившаяся в уединении тоска ведет прямо к сумасшествию или самоубийству.

Еще более дает силы для перенесения уединения оду­шевление какой-нибудь идеей - религиозной или полити­ческой. Под влиянием фанатической преданности идее человек может очень долго питаться и вознаграждаться в своем одиночестве только этой идеей и сохранять свое спокойствие посредством сознания своей честности и чув­ства собственного достоинства. Таким образом, например, упорный Барбес проводил многие годы заключения и даже не хотел выходить из него (13).

Но подобные натуры - все-таки исключение: ими нельзя мерить обыкновенных людей. На простых людей уединение, как и молчание, действует положительно отуп­ляющим образом. Это замечено как в иностранных пени­тенциариях, так обнаружилось и в одной из русских тю­рем, устроенной по системе молчания. Как видно из книги г-на Никитина (14), в петербургской морской тюрьме долгое молчание доводило матросов, по замечанию ротных офи­церов, до идиотизма.

Так, какой-то Бауер[70], служащий 10 лет в Брухсале, вздумал спросить, - конечно, официально, - у подведомственных ему дисциплинированных уединенных узников: что они предпочитают - уединение или общее заключение? На этот вопрос 127 человек из них сказали, что они предпочитают уединение; 25 других сказали, что для них с другими весе­лее, 20 выказали предпочтение уединению по тому сообра­жению, что срок келейного заключения короче общего (ко­нечно, предпочтение основательное, но не доказывающее склонности к уединению), наконец, 20 сказали, что им все равно. Почтенный Бауер выводит из этого такое заключе­ние, будто уединение или общительность - дело индивиду­ального вкуса. Но так как и вкус имеет общие законы, то мы позволяем себе доверять больше вкусу всего человечества, оказывающему предпочтение общежитию, чем странному вкусу одних брухсальских заключенных, доведенных до этого вкуса насильственно. Отзывы брухсальских узников скорей доказывают то, что эти несчастные люди с помощью уединения и дисциплины доведены до такого идиотизма, что многие (127 чел.) даже потеряли общечеловеческий ин­стинкт к социальной жизни; иные дошли до индифферен­тизма и только у 20 остались смутные признаки потребно­сти общежития. Влияя на умственные способности вообще, уединение влияет и на склад характера: продолжительное уединение и молчание часто из живого и общительного че­ловека делают мрачного, молчаливого и злого мизантропа. Точно так же оно часто влияет и на изменение какой-нибудь частной способности. Нам случилось видеть одного поляка, сосланного в Сибирь, но проведшего значительное время в келейном заключении во время следствия. Этот человек по­сле заключения получил спячку; он спал по целым дням, изредка вставая на 5 минут, - спал посреди самой ожив­ленной компании.

Подобные исследования уже были производимы за­границей, и мы не можем в этом случае не указать на заме­чательное сочинение французского доктора Пьетра-Санта о келейном заключении: «Mazas, Etudes sur L’emprisonnement cellulaire et la folie penitentiaire»; сочинение это заслужило одобрение парижской медицинской академии. Почтенный доктор неопровержимо доказал фактическими и стати­стическими данными, что в уединенном заключении ма- засской тюрьмы сумасшествий было гораздо более, чем в общей тюрьме Madelonnette. Самое влияние уединенного заключения на умственные способности он характеризует следующим образом:

«Минута, когда заключенный увидит затворившу­юся за ним дверь его кельи, производит на человека глу­бокое впечатление, каков бы он ни был, - получил ли он воспитание или погружен в мрак невежества, виновен ли или невиновен, обвиняемый ли он и подследственный или уже обвиненный. Это уединение, вид этих стен, гробовое молчание - все это смущает и поражает ужасом. Если за­ключенный энергичен, если он обладает сильной душой и хорошо закален, то он сопротивляется и, спустя немного, просит книг, занятий, работы.

Точно так же чрезвычайно замечательны и статисти­ческие данные относительно самоубийств, совершающихся во время уединенного заключения. Пьетра-Санта по этому поводу сравнивает старую и общую тюрьму VieUe-Force, новую общую тюрьму Маделоннет и келейный Мазас. В Vielle-Force с 1840 по 1849 г. на 37 397 заключенных было 3 самоубийства и 4 покушения, т. е. одно самоубийство на 12 465 и одно покушение на 9 000; в Маделоннете 1 на 12 000, между тем в Мазасе с 1850 по 1852 г. было 12 само­убийств и 13 покушений на 12 542 человека; следовательно

на 1 045 « 900

1 самоубийство. 1 покушение

а с 1852 по 1854 г.

на 900 « 424

1 самоубийство. 1 покушение

Из этого видно, что самоубийства в Мазасе были в 12 раз многочисленнее, чем при общем заключении в об­щей тюрьме Vielle-Force и другой подобной же - Маделон- нете (р. 54).

Все самоубийства Мазаса при дальнейшем рассмотре­нии распределяются таким образом: из 26 самоубийц 5 были осужденные на сроки, а 21 - обвиняемые подследственные (prevenus). О времени лишения жизни в уединении стати­стика показывает следующее:

Из 26 случаев самоубийства совершались:

14 раз в первые восемь дней (от 1-8 дней),

3 раза в первый месяц « 9-30 «

7 раз во второй месяц « 30-60 «

2 раза в третий месяц « 60-90 «

По годам и возрасту, лица, лишавшие себя жизни, рас­пределяются таким образом:

Все это, как и другие наблюдения, привели доктора Пьетра-Санта к следующим категорическим выводам:

1) Вообще заключенные, лишившие себя жизни, не были из категории людей развращенных, потерянных и по­грязших в преступлениях, несчастных без веры и закона, не имеющих ни места, ни очага.

2) Большинство из них было по обвинению за про­ступки (delits), которые угрожали им наказаниями исправи­тельной полиции.

3) Первое впечатление уединения и келейного заклю­чения было столь сильно, что мысль о самоубийстве рож­далась в их уме мгновенно с необыкновенной силой. Двое из заключенных прекратили жизнь свою на другой же день после своего заключения; 14 из 26 не пережили и недели.

4) Эта наклонность к самоубийству наиболее энерги­чески обнаруживались в людях солидных лет, которые уже прожили свой век и склонялись к закату[71].

Все эти неопровержимые доводы, основанные на ста­тистических данных, показывают, что ежели уединение вообще вредно влияет на всех заключенных, то тем раз­рушительнее действие его на подследственных. Заметим при этом, что таково действие уединения еще в самых луч­ших тюрьмах, устроенных с соблюдением всевозможных гигиенических условий. Мазас, как известно, обошелся Франции в 5 000 000 франков. «Никто не отрицает, - гово - рит Пьетра-Санта, - что тюрьма эта, построенная с боль­шими издержками, создана по хорошо обдуманному пла­ну; система вентиляции и снабжения воздухом заслужили одобрения двух комиссий, составленных из знаменитых физиков и ученых академиков». Физическое здоровье за­ключенных Мазаса находилось даже в лучших условиях, чем в старой тюрьме Vielle-Force и в Маделоннете: болез­ней и смертностей здесь меньше.

С 1852 по 1854 г. пропорция больных распределялась таким образом:

В Мазасе......................................... 11,71 на 100 заключенных.

« Маделоннете (с 1852 по 1854) .. 18,65 « 100 «

а в Vielle-Force (за 10 лет).................. 24 « 100 «

Смертность была:

В Vielle-Force 0,67 на 100 или 2,81 на 100 больных.

« Маделоннете 1,08 « 100 « 5,71 « « «

« Мазасе 0,22 « 100 « 1,94 « « «

Все это говорит, что даже в новых тюрьмах и при

самом лучшем содержании уединение действует самым убийственным образом, и улучшение в физическом содер­жании не спасает в этом случае от роковых последствий. Мы не можем не привести по этому поводу доклада, чи­танного 17 апреля 1855 г. в парижской медицинской акаде­мии. Вот как отвечает этот доклад защитникам уединен­ного заключения:

«Вы соединяете в ваших острогах все, что только аб­солютно необходимо для органической и животной жизни, но вы отвергаете все то, что относится к жизни нравствен­ной. Вы предоставляете вашим заключенным несколько книг, которые, впрочем, не всегда соответствуют умствен­ному развитию тех, кто умеет читать, и которые на мно­гих далеко не могут оказывать нравственного влияния и не вдохновляют их надеждой; вы дозволяете три четвер­ти часа прогулки и довольно редкие объяснения с дирек­торами, монахами, медиками - людьми, конечно, весьма любезными, но к которым часто заключенный ни по свое­му характеру, ни по нраву не может чувствовать никакой симпатии. Вы не отнимаете свободы мыслить - нет: вы не можете этого отнять, какими бы способами ни приду­мывали это сделать, потому что разум есть самое непри­косновенное и самое свободное, что только есть у челове­ка; но уединенным заключением вы домогаетесь лишить разум всего того, что может упражнять его в нормальных гигиенических условиях, - всего того, что должно укре­пить и воодушевить его в доброжелательности, то есть лишаете тех нравственных агентов, которые привязывают к жизни, ибо человек живет только для того, что любит. Ваши узники, - говорите вы, - хорошо содержатся; но это составляет не Бог знает какой либерализм. У них нет не­достатка ни в воздухе, ни в пространстве. Это так; но они дышат без отрады, без утешения, оплакивая настоящее и страшась будущего. Если бы они сохраняли надежду, они не убивали бы себя. И неужели это значит следовать за­конам гигиены? И не должны ли столь важные нарушения жизненных условий породить хронические болезни, как сумасшествие, расположение к самоубийству, чахоточные припадки и тому подобное?»[72]

Ввиду такого вредного влияния, как и ввиду финан­совых соображений, келейная система во Франции была совершенно отменена циркуляром Персиньи от 17 ав­густа 1853 г.

Подобные же результаты одиночного заключения обнаруживались и во всех других пенитенциариях Евро­пы. Так, в английской Пентонвильской тюрьме придума­но было все для устранения вредных последствий уеди­ненного заключения. Сюда поступали только сильные и здоровые преступники не старее 45 лет, и при всем том в первые годы существования лиц, лишившихся рассудка, считалось 13,7 на 1000 человек заключенных, между тем в Мильбанке, где заключение общее, помешательств было только 4,4, а в среде свободного населения Лондона 2,46 на 1000. Таково было исследование и донесение прави­тельству английского врача Бели (Report for the year 1852). До последнего времени Пентонвильская тюрьма также представляет несравненно более помешательств и поку­шений на самоубийство[73]. Таким образом, строгая одиноч­ная система, несмотря на защиту ее многими теоретиками и даже некоторыми официальными врачами, как Созом (Sane), Лелю, Морель и Филлентроп, доказала на практи­ке, что она вела за собой тяжелое умственное настроение (depression), помешательство (folie penitentiaire), аффекты или взрывы и самоубийства. Но, кроме указанных здесь вредных последствий одиночного заключения, есть мно­го и других, не менее пагубных и тяжелых последствий уединения, которые не подвергнуты еще исчислению. Так, например, берлинский врач Беренд (Behrend) говорит, что до сих пор упускалось важное последствие одиночного заключения - онанисм, чрезвычайно развитый в пенитен­циариях. Точно так же в списки болезней не помещаются бесчисленные галлюцинации. Несомненно, у одиночного заключения есть множество побочных недостатков. Хри- стиансен и Шюпфер, между прочим, говорят, что уеди­нение ведет напоследок к совершенному уничтожению в человеке «чувства и потребности общежития», т. е. нахо­дится в прямом противоречии с общечеловеческой приро­дой, предназначению для социальной жизни[74]. Если таким положением убивается в человеке и чувство симпатии, на котором основываются все нравственные сочувственные инстинкты, то вред уединенной жизни и дурное ее влия­ние будут еще ощутительнее.

Такие последствия келейной системы были слиш­ком явны и повели в Европе к значительному ограниче­нию уединения во время срочного наказания. Англия и

Ирландия ограничили его девятью месяцами. Шведский король Оскар так хорошо понимал тяжесть этого наказа­ния, что предназначал его только на два года для самых тяжких преступников. Наконец, везде сроки уединенно­го заключения были уменьшены наполовину и более. По гольштейнскому закону, например, шесть месяцев уедине­ния считается за один год, один год за два, четыре за де­вять, пять за 12, шесть за 16 и семь за 20 лет. Точно так же произведены смягчения и в самом содержании срочных уединенных преступников, и потому нынешнюю систему уединения в Пруссии или Ирландии уже никоим образом нельзя смешивать, как делают разные теоретики и крими­налисты, со старой системой пенсильванской. Моабит, на­пример, при всей своей педантической преданности идее разъединения (например, до того, что здесь заведены даже шапки для преступников, скрывающие их лица), в других отношениях совершенно изменил всю систему уединения. Так, в этой тюрьме существуют уже прекрасная школа и обширная библиотека; келейно заключенным дают книги, бумагу, перья, принадлежности для письма и рисования, чертежи, модели, карты; их водят в школу и церковь; кто не умеет ни читать, ни писать, того этому учат. Кроме того, целый день заключенные заняты работой, которая их развлекает. Работы эти чрезвычайно разнообразны; многие из них требуют искусства и размышления, причем уединенный арестант имеет возможность не отуплять, а развивать свои способности, и, наконец, создает для себя свой внутренний мир. В то же время заключенные могут переписываться и говорить с родными. Их ежедневно по­сещают директор, священник, учитель, доктор, надзира­тели, мастеровые, которые учат их работе; наконец, они видят и посторонних посетителей, которые являются осмотреть заведение. Все это уже далеко не абсолютное уединение, а поэтому опыты таких пенитенциариев, как Моабит, доказывают не столько безвредность собственно уединенного заключения, сколько обратное положение, а именно: по мере того, как при келейном заключении при­сужденный снабжается занятиями, чтением и письмом (что составляет косвенное общение с другими людьми), - по мере того, как он сносится часто с надзирателями, учителями и священниками, - по мере того, как ему дозво­ляется свидание или переписка с родственниками, - шан­сы к тоске, аффектам и сумасшествию уменьшаются и наконец исчезают. Все это, без сомнения, говорит скорее против уединения, чем за него.

Но ежели таково положение срочного уединенно­го узника и такие смягчения признаны необходимыми на практике, то положение подследственного еще более заслу­живает внимания европейских юристов.

Между тем строгость их заключения всего менее обращала на себя внимание. Даже в самой Франции, от­казавшейся от системы келейного заключения с 1853 г. и уничтожившей одиночные остроги, для подследственных сделаны самые незначительные облегчения. По отчету г-на Галкина, обозревавшего в 1867 г. французские тюрьмы, в Мазасе, правда, заведены после 1853 г. четыре большие ма­стерские, но здесь работает около половины заключенных и притом уже присужденные, а подследственные, как при­водит г-н Галкин, допускаются сюда только в виде особого исключения. Остальные подследственные по-прежнему на­ходятся в кельях, которых в Мазасе до 1200. Тюрьма Кон- сьержери (la maison de justice), назначенная для судимых в парижском ассизном суде (16), ныне тоже перестраивается в келейную, а депо префектуры полиции имеет несколь­ко келий для тех из задержанных, которые подают повод опасаться за состояние их рассудка (тогда как, по меди­цинским воззрениям, необходимо совершенно наоборот). Наконец, в последнее время в шести департаментах также созданы одиночные тюрьмы для подследственных арестан­тов. Таким образом, подследственные тюрьмы во Франции остаются в большинстве келейными (17). Это кажется тем более странным, что самые сведения о вреде уединения, опубликованные доктором Пьетра-Санта и признанные ме­дицинским советом вполне достоверными, в сущности не столько касаются вообще срочного уединенного заключе­ния, сколько обнаруживают разрушительное его влияние именно на подследственных. Подобный же предрассудок насчет необходимости одиночного заключения для подсу­димых существует в большей части и других государств.

Мы не можем при этом не заметить, что те облегче­ния, которыми пользуются срочные арестанты в келейных тюрьмах, решительно не могут быть применены к подслед­ственным: последние не могут облегчить себя ни чтением, ни трудом, ни обучением, потому что не до того человеку, когда он трепещет за судьбу свою. В этом случае ничто не поможет ему, кроме сообщества с кем-нибудь другим. Самое краткосрочное уединение подследственных, как мы видим из статистики самоубийств, может быть губитель­но: иногда, под впечатлением первых минут неволи, до­статочно менее суток, чтобы лишить себя жизни; сильней­шие нравственные мучения могут быть перенесены в один день, в одну ночь. Вот почему, ввиду устранения вреда для людей, не обвиненных и только еще судимых, прежде все­го необходима совершенная отмена уединенного заключе­ния. Даже достаточно было бы в этом случае соединение по два и по три подследственных в общей комнате, как это делалось в прежнем Консьержери; достаточно дозволения видеться в общих дортуарах (18) между собой, вроде того, как это делается в Маделоннете в corridor de faveur, - и тя­желые последствия уединения, по всей вероятности, зна­чительно были бы уменьшены.

До сих пор, однако, господа юристы все еще очень ревниво отстаивают необходимость уединения ввиду пра­вильного и беспристрастного следствия и ввиду важности для общества открытия зла. Высоко понимая эту пользу, мы осмелимся, однако, указать господам юристам, смотрящим на вопрос слишком абстрактно и теоретически, другую, практическую, его сторону, а именно: не являлся ли иногда допрос под влиянием подавленного состояния и тяжкого болезненного состояния духа пристрастным и не приводил ли он, напротив, к затемнению истины?[75] Подобные приме­ры ведь, вероятно, известны в адвокатской практике.

Судьба подследственных и подсудимых, нам кажется, должна бы тем более обратить внимание юристов, что ведь это люди еще не обвиненные - многие из них могут быть оправданными. Сохранение их здоровья, физического и нравственного, есть священная обязанность правосудия.

Вот почему необходимо более беспристрастное рас­смотрение этого вопроса и более обстоятельные медицин­ские и юридические исследования в этом направлении. Эти исследования необходимы во имя справедливости, гуман­ности и в интересах самого правосудия.