КАК РОССИЯ СЛОЖИЛАСЬ

В учебниках по истории средних веков, излагающих в нескольких словах трудные проблемы происхождения русского народа и госу­дарства, мы находим обыкновенно следующий рассказ:

«Во времена Геродота Россию населяли скифы и сарматы; от пер­вых произошли русские, а от вторых — поляки».

Подобное утверждение очень смело и находится в полном про­тиворечии с новейшими археологическими изысканиями. Спро­сим же себя, каковы главные источники, из которых мы черпаем сведения о народе, некогда населявшем Россию.

Путешественнику, едущему с западного побережья Каспийского моря и пересекающему северную часть Кавказа и южнорусские степи, непременно бросится в глаза огромное количество земляных насыпей, известных под именем курганов. Они составляют наибо­лее драгоценное сокровище русской археологии, и, по всей вероят­ности, в близком будущем именно здесь будет найден ключ к разре­шению многих загадок в чрезвычайно сложном вопросе о том, ка­кими путями арийские и неарийские народы проникли в Западную Европу. Эти курганы содержат вместе с тем многочисленные следы похоронных обрядов, принимавших форму либо сожжения, либо погребения, а также старинное оружие из камня или иногда из же­леза, домашнюю утварь для ежедневного употребления, украшения и монеты. Эти последние предметы позволяют уже с некоторой до­стоверностью определить если не национальность тех, кто воздвиг курганы, то, по крайней мере, эпоху, когда они были воздвигнуты. И по этим курганам, покрывающим поверхность России от морей Каспийского и Черного до Москвы и Смоленска, исследователи за­ключают о былом пребывании различных племен, некогда населяв­ших нашу страну. Но хотя эти археологические изыскания и велись за последние пятьдесят лет с большой энергией и были изданы та­кие сочинения, как сочинение графа Уварова о каменном веке в России и профессора Богданова о строении черепа первых жите­лей Московского округа, тем не менее труд, необходимый для точ­ного установления расовой принадлежности населения России в отдаленные века, не выполнен даже наполовину.

Сведения, получаемые путем археологических изысканий, восхо­дят к той эпохе, когда мамонт жил в малороссийских степях. Много­численные остатки вроде полных костяков или частей скелета, но­сящих в глазах некоторых исследователей бесспорные следы пер­вобытного человеческого искусства, были недавно открыты под одной из киевских улиц.

Кроме курганов, этих варварских могил, Россия обладает еще одним источником для исследования культуры населявших ее пер­вобытных племен, источником, на который, сколько нам известно, впервые указал профессор Московского университета Миллер. Это — отдельные слова и целые фразы, чрезвычайно похожие на те, которые еще и в наше время употребляются у осетин, народа арий­ского происхождения, живущего в северной части Кавказа, слова и фразы, найденные на греческих надписях, оставшихся от много­численных колоний, которые, как например, Ольвия, были осно­ваны на берегах Черного или Азовского морей за много веков до Рождества Христова. Непонятные для тех, кто впервые их обнаро­довал, они получили живой смысл с того дня, как Миллер попы­тался объяснить их путем сличения со словами осетинского языка. Тот же язык дал ему ключ к толкованию многих топографических имен, как например, название реки Дон, Танаис древних: Дон на новоосетинском языке означает воду. Если, вооружившись архео­логическими открытиями и изучением греческих надписей и то­пографических названий, мы проверим более или менее легендар­ные и скудные этнографические сведения, сообщаемые Геродотом и позднейшими летописцами как греческими и римскими, так и арабскими, византийскими и германскими, то мы придем к следу­ющим выводам:

За много веков до образования в 862 году русских княжеств огромная и почти беспрерывно от Уральского хребта до Карпат­ских гор простирающаяся равнина была населена кочевыми пле­менами. Часть из них, как мадьяры и авары, следы которых еще и в настоящее время находят на севере и востоке Кавказа, пришли из Азии и окончательно основались на среднем течении Дуная и на Балканском полуострове.

Переселение в Россию арийских и неарийских народов заста­вило финские племена, некогда ее населявшие, отодвинуться да­лее на север. Уже в те времена, когда впервые было составлено или заимствовано, вероятно, из византийского источника введе­ние к русским летописям, так называемая «Повесть временных лет», финские племена, отмеченные готским историком Иор- нандом как подвластные Германрику и его товарищам по ору­жию жили на берегах Оки и ее притоков и по северному течению Волги.

Что касается до славян, составляющих ядро народонаселения России, то они были уже известны Иорнанду под именем антов и венедов. В настоящее время обыкновенно признают, что они пере­селились в Россию с Карпатских гор. Византийские летописцы vi и начала vii вв., говоря о славянах, которых они называли склабои — название, появляющееся с конца v столетия, различают среди них две ветви: антов, живших от Дуная до устья Днепра, и собственно славян, живших на северо-востоке от Дуная вплоть до верховьев Вислы и правого берега Днестра. В этом отношении свидетельство византийских летописей совпадает с указаниями готского исто­рика, Иорнанда. Некоторые из русских ученых, между прочим и профессор Ключевский, предполагают, что до поселения своего на Дунае славяне жили вблизи Карпат, откуда, пытаясь переправиться через Дунай, они вторглись в пределы византийской империи. На­чавшись в iii веке, эти захваты закончились тем, что славяне про­никли в Южную Австрию и на Балканский полуостров. Однако, по свидетельству наших древнейших летописей, некоторые из пле­мен, населяющих в настоящее время Кроацию, даже в x веке на­ходились еще на склонах Карпат. Арабская летопись первой поло­вины ix столетия, а именно летопись Масуди, говоря о восточных славянах, называет их Valinana — термин, тожественный с русским словом «волыняне», то есть жители Волыни — местности, распо­ложенной на южном склоне Карпат. По свидетельству Масуди, эти волыняне главенствовали над всеми другими славянскими племе­нами; но возникшие между ними споры нарушили их единство и раскололи их на отдельные племена — каждое с собственным на­чальником во главе.

«С древнейших времен, — говорит Прокофий, — славяне всегда жили демократическими обществами: свои нужды они обсуждали на народных собраниях» (глава xiv, Gothica). «Славяне любят сво­боду, — пишет император Маврикий, — они не выносят над собою неограниченной власти и подчинить их нелегко» (Strategicum, глава xi). Так же отзывается о них и император Лев. «Славяне, — го­ворит он, — народ свободный и чрезвычайно враждебный всякому подчинению» (Tactica sen de re militari, глава xviii). Если византий­ские историки не говорят больше о вторжении славян в пределы империи во второй половине VII столетия, то объясняется это тем, что эмиграция их получила тогда другое направление: от Карпат они потянулись к Висле и Днепру. Таким-то образом в Мекленбурге, Люнебурге и Гольдштейне, между Лабой и Одером и Одером и Вис­лой поселились славянские племена оботритов, венедов или люти­чей и поморян. Они быстро в течение xiii и xiv вв. онемечились и почти окончательно исчезли в xv веке, оставив по себе кое-какие следы в Люнебурге и Померании, где их еще отличают под именем вендов или гловинцев.

Польские и русские славяне были известны под разнообраз­ными прозвищами, как это явствует из «Повести временных лет». Но прежде чем сослаться на ее свидетельство, полезно будет обра­тить внимание на то, что иные из имен, употребляемых нами для обозначения различных ветвей одного и того же славянского на­рода, имеют происхождение родовое; таков оканчивающийся на ич суффикс, употребляемый и теперь для обозначения прямого нис­ходящего родства в первой степени. Но большая часть имен, да­ваемых летописью, определяет лишь характер местности, занятой данным народом, — поле ли это или лес, географическое положе­ние, например север (северяне). Отсюда и трудность определить, в какой мере то или иное племя может считаться родоначальником нынешнего славянского народа. Например, мы еще не в состоянии сказать, происходят ли поляки от полян — от слова поле, — как пола­гают некоторые славянские писатели (между прочим, Первольф), или же от лехов — имени, встречающемся у начального летописца, когда он говорит об одном из последних переселений восточных славян, переселений двух племен — радимичей и вятичей. По преда­нию, сообщаемому летописцем, они являются потомками двух бра­тьев, живших среди лехов. Не найдя свободной земли на западном берегу Днепра, эти племена вынуждены были перейти реку и посе­литься: радимичи — на берегах одного из восточных притоков Дне­пра, реки Сожи, а вятичи — к востоку от радимичей у верховьев реки Оки. То обстоятельство, что эти племена, явившиеся, так ска­зать, последними славянскими эмигрантами, пришли из страны лехов, кажется профессору Ключевскому подтверждением теории, по которой славяне переселились в Россию с подножья Карпат. Страна, лежавшая у подошвы этих гор, как мы видели — древнее ме­стожительство кроатов, считалась, следовательно, в ix веке в эпоху, к которой относится приводимая летопись, страною лехов или по­ляков. Кроме этих позднейших эмигрантов, «Повесть временных лет» указывает нам по другую сторону Днепра на полян и северян, то есть на жителей полей и жителей Севера. Страна первых мо­жет быть отождествлена с Киевской, а вторых — с Черниговской губернией. Еще севернее — у источников Днепра, Западной Двины и Волги — мы находим в это время кривичей, одна ветвь которых — полочане — поселилась на берегах Двины. Ближе к западу, между ре­ками Двиною и Припятью, жили племена, известные под именем дреговичей. По южным притокам той же Припяти в обширных ле­сах рассеяны были древляне. Еще далее на запад, по берегам Запад­ного Буга, обитали волосняне и дулебы, а самая северная ветвь сла­вян занимала берега озера Ильмень и впадающей в него реки Вол­хов. Летописец называет ее новгородскими славянами.

Этот беглый обзор славян, населявших Россию в ix веке, в эпоху основания первых княжеств, интересен для нас постольку, по­скольку показывает, что Днепр со всеми его многочисленными при­токами справа и слева составлял на огромном протяжении восточ­ную границу славянских поселений.

Предел этот был нарушен лишь вятичами, которые раскинулись на северо-восток до верховьев Оки. На севере славяне достигали обширной Валдайской возвышенности, откуда берут начало вели­чайшие русские реки, и южной части Великой Озерной области, а именно озера Ильмень. Остальная часть обширной территории, простирающейся от Днепра до Волги, была занята на севере полу- оседлыми финскими племенами, из коих некоторые уже исчезли: весь — на Белом озере, меря — в области, занятой в настоящее время Московской и отчасти Ярославской губерниями, мещеряки — в ны­нешней Рязанской губернии и мордва — племя, занимавшее про­странство на восток от последних до Нижнего Новгорода, а в насто­ящее время населяющее, кроме обоих берегов Волги, часть берегов

Яика. Дальше на восток жили народы финского племени — чере­мисы, вотяки и пермяки: первые — между Волгой и Вяткой, осталь­ные два — по Каме. На севере в губернии Вологодской и особенно в Мезенском уезде и губернии Архангельской жили зыряне [2].

К востоку от названных племен жило некогда племя, называв­шееся угры; в настоящее время оно исчезло из Северо-Восточной России, где ему не раз приходилось сталкиваться с новгородскими славянами, колонизовавшими страну. Часть этого племени пересе­лилась на Урал и, по словам профессора Анучина, известна теперь под именем вогулов и остяков, занимающих пространство — по крайней мере, последние — вплоть до Тобольской губернии и даже до западной части Томской. Рядом с этим важно отметить, что мно­гие финские народцы, особенно черемисы и мордва, жили к западу от Волги. Черемисы во внутреннем бассейне реки Оки, а мордва — в непосредственном соседстве со славянами — факт, отмеченный Константином Багрянородным в его сочинении «Об управлении империей». Багрянородный называет их Мордия (Mordia), тогда как Иорнанд отмечает их в качестве народа, покоренного готским королем Германриком, и называет Мордан (Mordans).

В то время как северная часть территории, расположенной к востоку от Днепра, была занята перечисленными финскими племе­нами, ее южная часть сделалась добычей завоевателей-кочевников неизвестного происхождения. Это были, между прочим, печенеги и половцы; русским княжествам приходилось бороться с ними в тече­ние xi и xii вв., пока на смену им из империи Чингисхана не пришли татары. В первый раз татары вторглись в Россию в 1224—1226 годах; семнадцать лет спустя они под предводительством внука Чингис­хана, Батыя, завладели половецкими и славянскими землями, опу­стошили Валахию и в битве под Либницем обратили в бегство мо­нархов Польши и Германии. В конце концов, татары осели и по­делились на орды. Главная из них расположилась вдоль одного из рукавов, образуемых Волгой при впадении ее в Каспийское море. Это военное поселение, находившееся недалеко от того места, где теперь стоит Царев, называлось Сарай.

Мы ушли, говоря о татарах, далеко за пределы периода пер­вых славянских поселений в России; нам приходится поэтому вер­нуться назад и бегло познакомиться с другими факторами, участво­вавшими в создании России.

Чтобы познакомить вас в общих чертах с происхождением пер­вых русских княжеств, достаточно будет привести свидетельство начального летописца: новгородские славяне вместе с кривичами и жившими вблизи озер финскими племенами обратились к неко­торым иностранным князьям с просьбой прийти «володеть и кня­жить» над ними. Ближайшей причиной этого акта была невозмож­ность оградить себя от набегов и поборов различных полукочевых племен, одно время сохранявших спокойствие под владычеством хазар, государство которых, основанное в viii веке, лежало на бере­гах Волги и Дона. Народ этот, туранского происхождения, сделался к этому времени оседлым и торговым. Подчинив себе волжских бол­гар и позволив арабским и еврейским купцам селиться среди них, хазары основали на нижнем течении Волги могущественное госу­дарство со столицей Итиль. Вскоре под влиянием живших среди них евреев они обратились в иудейство. Когда в ix веке могущество их начало падать, купцы, сплавлявшие товары по течениям рек, ли­шились защиты от набегов и грабежей диких племен, вроде пече­негов 4. Славянам чрезвычайно было трудно отражать набеги та­ких воинственных кочевников, так как в это время наши предки жили отдельными племенами, не признавая над собой другой вла­сти, кроме старейшин. Касаясь их быта, летописец говорит: «Каж­дый человек жил со своими родственниками, и эти группы сороди­чей составляли отдельные поселения». Для обозначения этих групп летописец употребляет слово род. В мирное время роды эти обык­новенно собирались для обсуждения общих дел. Говоря о реше­ниях, принимавшихся сообща, летописец употребляет выражение: «снидошася вкупе». По-видимому, этот обычай был общим для всех славянских народов, начиная с балтийских и кончая чехами и поля­ками. Гельмголд и Дитмар говорят об общих собраниях всех славян балтийского побережья и об их единогласных решениях; а латин­ские летописцы употребляют выражения conventus generale, collo­quium или generalis curia, определяя, таким образом, состав народ­ных собраний в Богемии и Польше. У русских славян эти народные собрания были известны под именем вече. Вече было, как это точно установил профессор Сергеевич, существенной частью политиче­ских учреждений не только в наших северных народоправствах — Новгороде и Пскове до самого конца их существования, но также во всех русских княжествах, за исключением одного из последних по времени основания — Московского.

К числу наиболее старинных прав народного собрания принад­лежало и право выбора главы государства. По свидетельству лето­писца, именно этим правом воспользовались славяне, отправив по­слов к варягам и призвав к себе на княжение Рюрика из племени Русь. Летописец говорит, что к этому их принудили внутренние междоусобицы — «восстал род на род». Из какого именно племени пригласили, как говорит летописец, новгородские славяне и жив­шие по соседству с ними финны князя для правления и суда над ними? — Вопрос этот, по-видимому, разрешен изысканиями дат­ского историка Томсена. Он показал, что слово варяг есть славяно­русская форма скандинавского слова wering или warang. Разбирая имена первых русских князей варяжского происхождения, мы на­ходим, что это имена скандинавские; так Рюрик в скандинавских са­гах известен под именем Hrorrek; его брат Трувор под именем Thor- vardr; ближайший родственник его, Олег, под именем Helge с при­дыханием на первом слоге; следующий за ним русский князь Игорь называется в сагах Ingvar, а жена его Ольга — Helga, варяжский за­воеватель Киева Аскольд слывет за Hoskulde. Причина, благодаря которой славяне и финны обратились к скандинавским князьям, а не к каким-нибудь другим, или, вернее, по которой они вынуждены были им покориться, заключается в том, что еще задолго до того ва­ряги, как указывают византийские и арабские летописцы, спуска­лись вниз по течению Днепра и Волги, желая достичь либо берегов Черного моря и оттуда Константинополя, либо Каспийского и сто­лицы хазар.

Арабский писатель Ибн Фоцлан встретил на берегах Волги чле­нов племени, называвшегося Русью, и о людях из этого племени он отзывается как о полукупцах, полувоителях. Он дает нам чрез­вычайно живое описание их обычая сжигать мертвецов вместе с их имуществом, женами и слугами, — род погребения, чрезвычайно похожий на практиковавшийся у скандинавских народов. Ибн Фоц- лан встретил членов племени Русь, как я сказал, на Волге; но древ­нейшие из русских летописей и некоторые западные говорят о во­енных отрядах, которые, находясь на службе у таких начальников, как Аскольд, шли за добычей в Константинополь, и об одном по­сольстве этого племени, прибывшем в Византию и отправленном оттуда к внуку Карла Великого, Людовику Кроткому. Последний слу­чай относится к 839 году. Латинский историк прибавляет, что в тех, кто составлял посольство, узнали шведов. Нет ничего удивитель­ного в том, если книги, основывавшие в те времена новые государ­ства в Исландии, Нормандии и Сицилии, стали также хорошо из­вестны и в Восточной Европе своими экспедициями полувоенного, полуторгового характера. Некоторые из них поселились со сво­ими дружинами в Новгороде, тогда как другие основались на Белом озере и в Изборске 5, а третьи — именно Аскольд и Дир — на Днепре, в Киеве. Последние вскоре были покорены одним из членов Рюри­кова рода Олегом, объединившим, таким образом, оба княжества — северное и южное.

Из Киева потомки Рюрика продолжали свои набеги на Констан­тинополь, которые иногда заканчивались заключением торгового договора, вроде договоров Олега и Игоря. Оба эти договора дошли до нас в том виде, как их передает так называемая летопись Не­стора.

В наши задачи не входит дать хотя бы и краткое описание того, каким путем варяжские княжества России на время объединились под управлением единого главы, а затем снова разъединились по­сле смерти Ярослава, сына Владимира Святого, названного так за введение в России православия. Достаточно будет указать, что, на­чиная с xi века, Россия разделилась на множество высших и низших княжеств, управлявшихся членами одной и той же династии Рю­рика и подчиненных более или менее номинально великому князю Киевскому. Русская удельная система приближалась, таким образом, к феодальным монархиям Западной Европы того же периода. Само собою разумеется, что подобная система ослабляла силу сопротив­ления России чужеземным завоевателям и в то же время вела к не­прерывным войнам среди мелких князей.

Образ правления, установившийся в этих княжествах в xi, xii и xiii столетиях, далеко не был самодержавным. Народ сохранял свое старинное право обсуждать на народных собраниях текущие государственные дела. Народные собрания известны были в Древ­ней России под именем вече. Говоря о людях, созывавшихся на эти собрания, летописи коротко отмечают присутствие всех граждан определенного городского округа. Неоднократно также встреча­ются в рассказе выражения вроде следующих: «люди нашей земли», «вся земля галичская» и т.п. Отсюда явствует, что мы имеем дело с собранием совершенно демократическим. Из этого, однако, не сле­дует, что на собрания созывались все жители города. Вече было со­бранием не столько всего народа, сколько глав семейств или дво­ров, обозначаемых в первом русском судебнике — Русской Правде Ярослава — именем верви.

Довольно часто неизвестные авторы русских летописей на­мекают, по-видимому, на то, что участники народного собрания принимали известные обязательства не только на себя, но и за своих детей. Например, киевляне, собранные на вече, заявляют в 1147 году как от своего имени, так и от имени своих детей, что они будут бороться против Олегова дома, одной из ветвей династии Рюрика. Это заявление ясно показывает, что дети не участвовали в народном собрании; причиной этого могла быть их личная зави­симость от глав нераздельных семей. Все те, кто не мог свободно располагать собой, были исключены из вече; таково, именно, было положение членов неразделившихся семей, а также лиц, по­терявших свободу на войне или попавших в кабалу за долги. В об­ществе, построенном подобно древнерусскому на принципе кров­ного родства, неразделившиеся семьи были, несомненно, много­численны; то обстоятельство, что одни лишь главы этих семей созывались на народное собрание, естественно ограничивало число его участников. Поэтому легко понять, что одной большой площади, вроде киевской или новгородской, на которой стояли княжеские дворцы, вполне хватало для народного собрания, хотя бы и при полном его составе, несмотря на то, что на вече допу­скались не одни лишь горожане, но и жители предместий и даже лица, случайно попавшие на него из городов. Летописи весьма ча­сто отмечают присутствие на вече людей «черных сотен», «смер­дов и подлых крестьян» (термин, означавший земледельческое на­селение страны).

Русское вече допускало лишь единогласное решение общественных дел. Каждый раз, когда летописцу приходится говорить о его поста­новлениях, он употребляет выражения вроде следующих: «Всеми старшими и младшими на вече было решено» и т.д.; «все были еди­нодушны в своем желании»; «все думали и говорили, как один че­ловек» и т.д. Когда добиться единодушия не удавалось, то меньшин­ство, если только оно не успевало переубедить членов большин­ства, было вынуждено присоединиться к его решению. В обоих случаях вече проводили целые дни в обсуждении одних и тех же вопросов, прерывая занятия лишь для уличных боев. В Новгороде эти бои происходили на мосту, проложенном через Волхов, и силь­нейшая партия иногда сбрасывала своих противников в реку. Зна­чительному меньшинству весьма часто удавалось приостановить ис­полнение мероприятий, уже принятых вече, но когда оно бывало слабым, воля его быстро сламывалась грубым актом насилия.

Компетенция русских вече была столь же обширна, как и подоб­ных же политических собраний у славян, западных и южных. Не­однократно вече избирало главу государства с тем, однако, ограни­чением, что выбор не должен был выходить из границ Рюрикова дома, так как русские полагали, что, кроме этой династии, никто не имеет права осуществлять верховную власть. Народное собрание могло, однако, отдавать свое предпочтение той или другой ветви Рюриковичей; например той, которая шла по прямой линии от Вла­димира Мономаха, из нее Киевское вече и выбирало своих госу­дарей. Оно было также свободно высказаться в пользу младшего члена Рюрикова дома, несмотря на кандидатуру более старшего. Ча­сто сделанный выбор находился в резком противоречии с закон­ным порядком наследования, соблюдавшимся династией Рюрика. Этот порядок сильно походил на ирландскую tanistry, в силу кото­рой главой государства считался старший представитель правя­щего рода. На деле порядок этот требовал обыкновенно перехода наследства к оставшемуся в живых брату умершего, а не к его стар­шему сыну. Нередко также насилие решало вопрос, какая система — свободного ли выбора или законного наследования — должна взять верх. Это так называемое «добывание стола».

Каков бы ни был исход подобной борьбы, новый государь до­пускался к осуществлению верховной власти лишь после подписа­ния своего рода договора или «ряда»; им он обязывался сохранить права тех, кем призван был княжить. Эти чрезвычайно любопыт­ные документы, известные ряды, сохранились, к сожалению, лишь в одном Новгородском княжестве, что и заставило многих ученых ду­мать, будто право заключения договоров с князем было ограничено одним этим северным княжеством. Профессор Сергеевич первый доказал при помощи многочисленных выдержек из русских летопи­сей, что договоры, подобные новгородским, были известны всей России. Неоднократно упоминается в них о князе, который взошел на престол благодаря соглашению с киевлянами (с людьми Киева утвердися). Эти договоры между князем и народом — поскольку мы можем познакомиться с ними по нескольким образцам, сохранив­шимся в новгородских летописях — представляли собою род кон­ституционной хартии, обеспечивавшей народу свободное пользо­вание его политическими правами, каковы — право народного со­брания обсуждать общественные дела и выбирать главу государства. Последнее право уже было гарантировано Новгороду общим съез­дом русских князей, состоявшимся в 1196 году. В тексте постановле­ний этого княжеского съезда мы читаем, что все князья признают сво­боду, которою пользуется Новгород, свободу выбирать себе князя отовсюду, откуда бы он ни пожелал.

Укажу и на другие ограничения княжеской власти: война не мо­жет быть объявлена без ведома Новгорода; ни один иностранец не мо­жет быть назначен волостелем; ни одно общественное должностное лицо смещено без законного основания, признанного таковым су­дебным установлением.

Анализ договора, подписываемого князем при вступлении его на престол, уже выяснил для нас некоторые функции вече. Во­просы войны и мира обыкновенно решались им. Никакая война не могла быть предпринята без народного согласия, так как при от­сутствии постоянной армии князь не мог собрать другого войска, кроме милиции. Мирные и союзные договоры также подписыва­лись именем князя и народа, как можно видеть из следующих слов договора Игоря с Византийской империей в 945 году: «Этот дого­вор заключен великим князем русским, всеми другими князьями и всем народом земли русской». Правда, иногда князь объявлял во­йну против своего народа, но тогда он должен был рассчитывать исключительно на своих собственных воинов, на свою дружину, ин­ститут, весьма сходный с древнегерманским comitatus (geleit). Пока система раздачи земель за службу оставалась неизвестной, и князь мог награждать своих воинов лишь тем, что он брал на войне, дру­жина его была далеко не многочисленной. Это и вынуждало князя обращаться за содействием к вече всякий раз, когда он считал не­обходимым начать войну. Вече либо соглашалось на его требова­ния и приказывало набирать войска, либо же совершенно отказы­вало ему в помощи; в последнем случае князю не оставалось ни­чего другого, как отказаться от своего намерения или же отречься от престола.

Из этого очень краткого и неполного очерка древнерусских на­родных собраний можно видеть, что средневековая Россия пред­ставляла собою федерацию княжеств, почти несвязанных друг с другом, в которых народу в большей или меньшей степени принад­лежали обыкновенно различные суверенные права. И это отсут­ствие прочной связи, разумеется, ослабляло силу сопротивления России чужеземным завоевателям, поддерживало мелкие княже­ства в состоянии постоянной войны друг с другом и делало их лег­кой добычей для восточных кочевников, начиная с половцев и кон­чая татарами.

Выше мы показали, что славяне не были первыми насельниками России, что, по крайней мере, на юге в ту отдаленную эпоху, когда на Черноморском и Азовском побережьях основывались греческие колонии, жили народы арийского происхождения и что рядом с этими народами в южных же областях оставили следы своего пре­бывания в период их переселения из Азии в Европу многие туран- ские племена, начиная с венгров (угры или обры русских летопис­цев) и кончая болгарами, которые владели некогда могуществен­ной империей и подчинили себе различные финские племена, но были уничтожены и отчасти замещены другим туранским племе­нем — хазарами. Последним славяне, переселение которых из пре­делов Карпатских гор началось во второй половине vii столетия, иногда должны были платить дань. Когда могущество хазар осла­бело, находившиеся под их владычеством печенеги и позже по­ловцы стали обычными врагами славян и мешали их расселению за восточной границей Днепра и его притоков. Более мирные от­ношения между славянами и финскими племенами, населявшими область больших озер и растянувшимися к югу до берегов Оки и ее притоков, в том числе и реки Москвы, привели к образованию сме­шанных княжеств под управлением иностранных государей сканди­навского происхождения. Другие вторжения — всегда с восточной стороны, завершившиеся в xiii веке занятием татарами всего юга и юго-востока России, не только положили конец существованию са­мостоятельных славянских государств в южной России, но также сделали ее западную часть легкой добычей для литовских завоевате­лей из дома Гедемина. Это новое покорение подготовлено было тем обстоятельством, что огромное число жителей стали убегать перед татарскими опустошениями и скрывались в лесах и болотах. Кня­жества, расположенные в верхнем течении Волги, равно как сво­бодные республики Новгородская и Псковская, продолжали одни покрывать славянскими колониями север и восток России. Эта ко­лонизация приняла простую форму: она состояла в учреждении факторий и постройке укреплений по течениям больших рек, та­ких как Волга и Кама, Урал и Яик, Двина и Печора.

В центральной области современной России, которую сперва населяли финны, позднейшая славянская колонизация привела к образованию великорусского племени смешанной крови, как это уже видел читатель. Этот-то народ и объединили под своим господ­ством московские князья и впоследствии цари, в то время как бо­лее южные и более западные ветви славян составили под властью сначала литовских, а затем польских князей племена малорусское и белорусское. Каждое из них говорит на особом наречии еще и те­перь, по крайней мере, в деревнях.

Значение московской державы и установивших ее великорос­сов сильно выросло с уничтожением татарского могущества и по­следовательным присоединением различных ханств, на которые распалась Великая Орда, лежавшая у устьев Волги. Эта политика, начатая при Иване iv завоеванием ханств Казанского и Астрахан­ского, счастливо завершилась при Екатерине ii присоединением крымских татар. Можно было бы даже сказать, что распростране­ние русского могущества на государства, некогда находившиеся под монгольским игом, продолжалось почти до наших дней. Многие ча­сти Закавказья, ставшие русскими лишь в последнем столетии, за­селены татарами; а Туркестан, равно как и Закаспийская область, приобретенные Россией при Александре ii, заняты тюркскими пле­менами. Таким образом, число национальностей, находящихся под русским господством, увеличилось и татарами, каковы казанские, астраханские, крымские, и народами самого разнообразного про­исхождения, некогда подвластными татарам. Из числа последних достаточно отметить киргизов и башкиров. Но, помимо этих при­соединений и задолго до покорения татар Россией, уральский или яицкий казак Ермак начал при Иване iv присоединение сибирских народов, часть которых находилась под властью некоего Кучума. Это расширение русского господства на северо-восток продолжа­лось непрерывно вплоть до царствования Николая i, когда оно до­стигло берегов Амура. Чукчи и камчадалы у Берингова пролива, ги­ляки на Амуре и сахалинские айны поглощаются Россией без боль­шого сопротивления; иначе обстоит дело с тунгусами и остяками; эти народы быстро вымирают. С другой стороны, якуты призваны, по-видимому, к более долгому существованию, что в одинаковой мере может быть сказано относительно большей части племен на Кавказе и в Закавказье, покоренных Россией либо перешедших до­бровольно в русское подданство. Мы не будем пытаться перечис­лять здесь хотя бы приблизительно все эти народы. Назовем, од­нако, наиболее замечательных из них — грузин и армян, составляв­ших ранее одно королевство — Грузию и добровольно отдавшихся под власть России. Покорение горцев Кавказа было задачей более трудной. Некоторые из них, например жители Абхазии, предпочли или точнее были вынуждены выселиться из России. Случилось это в середине xix столетия, но десятками лет ранее часть крымских та­тар также покинула Крым. Но большинство туземного населения наших южных окраин, начиная с кабардинцев на Западном Кав­казе и кончая черкесами, чеченцами, кумыками, лезгинами и еще пятьюдесятью или шестьюдесятью мелкими дагестанскими племе­нами, предпочло остаться под русской державой. Со времени сдачи Шамиля Восточный Кавказ так спокоен, что мне легко было прое­хать его из конца в конец без всякого конвоя. Трижды мне прихо­дилось также проводить недели и месяцы в высоких долинах Гру­зии и Мингрелии, не имея при себе другого оружия, кроме перо­чинного ножика. Все туземные племена замечательно добродушны и гостеприимны. Несомненно, однако, что большею нравственно­стью отличаются те из них, которые приняли магометанство, не­жели оставшиеся христианами, как грузинские горцы, так как по­следние исповедуют христианство чисто внешним образом, так что с Христовым учением уживаются у них языческие предрассудки и следы дохристианской нравственности.

Задача определить происхождение и природу языков, на кото­рых говорят все эти народы Кавказа и Сибири, далеко еще не мо­жет считаться выполненной. Некоторые дагестанские наречия были исследованы бароном Усларом (Ouslar). Единственная на­родность, грамматика которой была научно разработана настоя­щим языковедом, профессором санскрита Всеволодом Миллером, это — осетины. Относительно сибирских племен мы можем ждать серьезных исследований лишь в будущем. Определить происхожде­ние всех этих народов чрезвычайно трудно; примером этой трудно­сти могут служить, например башкиры и калмыки. Первые — сме­шанное племя, финско-туранского происхождения; они известны были еще арабским писателям x столетия и позже итальянским пу­тешественникам xiii и xiv вв., главным образом Плано Карпини. Калмыки пришли из Китая. Во времена Алексея Михайловича, т.е. в xvii в. число их было достаточно велико, чтобы угрожать русскому господству в восточных губерниях Европейской России. Начиная с этой эпохи большинство калмыков обратно перешло границу и вернулось на место своего прежнего пребывания, тогда как мень­шинству открыта доселе возможность вести свои кочевья в степях Астраханской и отчасти Ставропольской губерний. Калмыки имеют свою особую организацию и буддийское духовенство — черты, об­щие с другим народом неизвестного происхождения — с сибир­скими бурятами, имеющими независимое церковное устройство.

Я готов настаивать на необходимости возможно скорого изуче­ния языков этих полуварварских народностей, так как большинство их находится на пути к полному исчезновению. Остяки и тунгузы, например, вымирают; причиной этого являются, по-видимому, эпи­демические болезни, неумеренное употребление спиртных напит­ков и, до известной степени, то обстоятельство, что переселенцы, приходящие из Европейской России, завладевают лучшими зем­лями. Леса поредели или совершенно уничтожены. Охотничьи и пастушеские племена Сибири неспособны приноровиться к но­вым условиям существования и часть их гибнет с голоду. Немецкий писатель, профессор Брюкнер, хорошо знакомый со всем сказан­ным, считает тем не менее за благо для цивилизации распростра­нение русского господства в Азии. Я, разумеется, не стану спорить с ним, но должен заметить, что распространение русского господ­ства влечет за собой необходимо исчезновение в более или менее отдаленном будущем туземных племен. В этом отношении русские находятся в тех же условиях, что и англичане или американцы, ко­лонизирующие индейские земли. Можно, однако, сказать, что раз­ница между русским крестьянином-переселенцем и туземцем Си­бири в отношении к его культуре менее значительна, чем англича­нина или янки и краснокожего. Русским колонистам и племенам Сибири легче жить поэтому бок о бок в полном согласии. В некото­рых местах целые русские деревни переняли одежду, нравы и обы­чаи местного населения. Так, на Кавказе казаки, на которых воз­ложена была обязанность наблюдать за черкесами, стали чрезвы­чайно походить на них своим видом. Равным образом в Сибири встречаются русские переселенцы, успевшие «объякутиться».

В то время как на востоке расширение России не встречало ни­какого серьезного препятствия, по крайней мере с момента паде­ния татарского могущества, — на западе дело обстояло далеко не так. Объединившись в xvi столетии, Литва и Польша образовали большое и могущественное государство, которое долгое время ме­шало русским объединить под своим господством все ветви вос­точных славян. Начиная с Ивана Грозного, русские цари вели с поляками беспрерывные войны из-за расширения своей запад­ной границы. Смоленское княжество весьма часто переходило из рук русских государей в руки польских и наоборот. В 1611—1612 го­дах был даже поднят вопрос о том, не должна ли сама Москва полу­чить польского короля. Вопрос этот был, в конце концов, решен в пользу русской самобытности, но Смоленск вскоре снова перешел в руки поляков. И лишь в царствование Алексея Михайловича, вто­рого царя из дома Романовых, Польша должна была уступить Рос­сии не только это долго оспаривавшееся владение, но даже всю юж­ную часть своей собственной территории. Населенная казаками, она восстала из-за притеснений, чинившихся православной церкви, из-за попытки, оказавшейся, в конце концов, бесплодной, если не обратить народ в католицизм, то, по крайней мере, привести его к внешнему подчинению папе — попытки известной под названием «унии» и декретированной, если не установленной, на Флорентий­ском соборе (в xv веке).

1654 год, видевший конец господства Польши над Малороссией, был также началом расчленения этой великой и рыцарственной монархии. Это расчленение сильно подвинулось вперед при Петре Великом, когда к России была присоединена часть балтийских про­винций, — яблоко раздора между поляками и шведами. Три после­довательных раздела Польши в царствование Екатерины ii не пре­кратили, разумеется, страданий этого доблестного народа, плохо управлявшегося эгоистической аристократией. Покорив поляков, за исключением галицийских и познанских, Россия присоединила к себе еще ранее балтийские провинции с их смешанным населе­нием из немецких дворян — прямых потомков рыцарей, меченос­цев и покоренных ими в xiv столетии язычников-туземцев — ливов и эстов. Последние известны были еще начальному летописцу под именем чудь. Эсты, финского происхождения, живут по всей Эсто­нии; ливы — той же семьи — дали свое имя Ливонскому краю (или Лифляндской губернии). С тех пор они почти совершенно исчезли на занятой ими прежде территории, но еще представлены в Кур­ляндии. Массу населения прибалтийских губерний составляют те­перь латыши, народ литовской семьи и, следовательно, арийского происхождения. Куры, давшие свое имя Курляндии, являются вет­вью той же семьи. Население западных губерний России состоит главным образом: 1) из поляков, которых считают потомками древ­него племени лех или ляхов, упоминаемого летописью Нестора; 2) из литовцев, живших на Висле и Немане; 3) из другой ветви литов­ского народа жмуди, живущей в западной части Ковенской губер­нии и из 4) белороссов в губерниях Могилевской и Минской, и от­части также в Гродненской и Виленской.

Но Польша не была единственной страной, которой прихо­дилось терпеть от захватов разрастающейся России. Той же уча­сти подверглась и Швеция. Под предлогом, что многие финские провинции входили в состав территории знаменитого северного города-республики, Новгорода, Петр Великий потребовал и ото­брал у шведов берега Невы, где и построил новую столицу, Петер­бург. Затем для обеспечения мирного существования русской дер­жавы на Финляндском заливе он и его преемники присоединили сначала южные губернии Финляндии, а затем, в царствование Алек­сандра i, и остальную часть ее. Но в то же время они даровали этой стране свободное народное представительство и признали все ее старинные права и преимущества [3].

С присоединением Польши и Финляндии Россия стала не только морской державой, владеющей всеми восточными побережьями Балтийского моря, но и второй по размерам своей территории и по числу своих жителей империей в мире (первое место принадле­жит Великобритании).

Шестая часть суши находится в настоящее время во владении Рос­сии, насчитывающей по последней переписи сто тридцать миллио­нов жителей (точнее 129 000 000). Ее колонии — Сибирь, Туркестан, Закаспийская область и Закавказье образуют одно целое с метро­полией. Это представляет не только важные стратегические удоб­ства, но и преимущества легкого передвижения для переселенцев, которым на протяжении пути не приходится выходить из пределов отечества. Российская империя обладает разнообразными клима­тическими условиями, начиная с тропического климата и кончая полярным. В известных частях страны растут виноград, апельсины, маслины, рис и хлопок, тогда как чернозем значительного числа южных губерний удивительно благоприятен для культуры пшеницы, а смесь глины с песком, общая для всей территории, простираю­щейся дальше на север, годится для культуры ржи и овса. Прибавьте к этому естественные богатства России в строевом лесе, железе, угле и в минеральных маслах, легкость сообщения по судоходным рекам, ее орошающим как с севера на юг, так и в противоположном направ­лении, и вы согласитесь, что за исключением, быть может, Соеди­ненных Штатов, редкая страна обладает более благоприятными физическими условиями для развития как земледелия, так и про­мышленности. Славяне, составляющие большую часть ее населения, одного происхождения с англичанами, французами и немцами, не говоря о древних римлянах и греках. А смешение славян с францу­зами и татарами могло только сохранить — и действительно сохра­нило — здоровую, стойкую и мужественную расу, как это всегда бы­вало и бывает при свободном скрещивании племен с помощью не­запрещаемых законодательством смешанных браков.

* * *

Следующие главы этой книги будут посвящены выяснению того, в какой мере политические учреждения России благоприятствовали или, наоборот, мешали развитию как народа, так и страны. Дру­гими словами, они явятся ответом на вопрос:

Каково в действительности было Московское государство в тот момент, когда оно впервые стало играть роль в истории Западной Европы; в какой мере его дух и учреждения изменились под влия­нием более передовых народов; в какой степени это приспособле­ние удалось и что еще остается сделать, чтобы Россия могла приоб­рести то материальное и духовное благосостояние, которое прави­тельство в силах если не создать, то, по крайней мере, увеличить и развить.