ГОСУДАРСТВЕННЫЕ УЧРЕЖДЕНИЯ МОСКОВСКОЙ РУСИ ПРИ ПЕРВОЙ ДИНАСТИИ

В 1553 году Ченслор в поисках нового пути в Индию через Поляр­ное море, высадился в Холмогорской бухте и открыл, по крайней мере для своих соотечественников, сказочную империю москов­ских царей.

Теперь, когда мы знаем, каким образом Англия и Европа вошли в соприкосновение с Россией, зададим себе вопрос, что же представ­ляла собою эта Московская империя, столь своевременно откры­тая торговой конкуренции английских капиталистов и купцов.

Ченслор застал Россию под управлением одного из самых выда­ющихся людей, которые когда-либо руководили ее судьбами: мы го­ворим об Иване iv, более известном под именем Ивана Грозного. Первое, что узнали о нем государственные люди Англии, были его воинственные наклонности. Он намеревался покорить поляков, шведов и татар, чтобы, как он говорил, увеличить «свое наследие». Татарам ему удалось нанести смертельный удар уничтожением Ка­занского и Астраханского ханств. Он также присоединил русские удельные княжества, которые все еще сохраняли некоторое подо­бие независимости, либо же вошли в состав соседнего государства — Литвы.

Во всем этом Иван Грозный выказал себя настоящим продолжа­телем политики первых московских князей. Начиная с Ивана Ка­литы, эти ловкие князья пользуются географическим положением своего маленького княжества, окруженного лесами и болотами и потому почти недоступного татарам. Хотя и считаясь формально подвластными, они оставались, однако, почти независимыми от Ве­ликой или Золотой Орды, утвердившейся на берегах Каспийского моря. Более сдержанные, чем южные ветви династии Рюрика, по­томки Калиты, вместо того чтобы бороться с ханами, подкупали их великолепными подарками и таким образом добились передачи им на откуп татарской дани, которую уплачивало население различных русских княжеств. Очень редко посещаемое дикими ордами мон­гольских завоевателей Московское государство вскоре стало убежи­щем для всех беглецов, для всех тех, кто спешил укрыться при при­ближении татар.

Разбогатев благодаря откупу татарской дани и быстрому увеличе­нию числа своих подданных и плательщиков податей, московские князья вскоре нашли могущественного союзника в основателе ве­ликой Троице-Сергиевой лавры, расположенной близ Москвы. Ее первый настоятель, Сергий, советник Дмитрия Донского, этого на­родного героя первого победоносного сражения русских войск с магометанскими завоевателями, вскоре прослыл святым, и толпы народа стали ежегодно стекаться к его гробнице в Кафедральном соборе Троицка.

Вскоре митрополит стал законной опорой московских князей в их трудной задаче объединения Великороссии и поглощения как автономных городов-республик, Новгорода и Пскова, так и неза­висимых княжеств — Тверского, Ростовского, Владимирского, Смо­ленского и т.д.

Внутренняя организация Московского княжества, а впослед­ствии Московского царства, была удивительно приспособлена к беспредельному расширению — так далеко, как была распростра­нена русская речь и православная русская вера. Историки говорят о ней, то, как о системе поместья в увеличенных размерах, то, как о своего рода обширном военном лагере. И она, действительно, имела много общего с тем и другим, с тою лишь особенностью, что и поместье, и военный лагерь были открыты для всякого при­шельца. Будь то авантюрист царской крови, русский, литовец или даже татарин, ищущий службы и земли, или свободный крестьянин, тоже желающий приобрести землю в потомственную аренду, с усло­вием, чтобы известная часть необходимого для эксплуатации капи­тала была выдана ему собственником, — обе эти категории людей охотно принимались великим князем или землевладельческой ари­стократией. Ибо нарождающееся государство, более богатое зем­лею, чем жителями, готово было обеспечить всякому пришельцу возможность получения ежегодного дохода путем обработки дев­ственных полей и никем не занятых земель.

Военнослужащие, так называемые служилые люди, зачислялись в княжеское войско и их услуги оплачивались в форме военных бене­фиций или пожалования земель, которые, не становясь собствен­ностью военнослужащего, находились в его владении в течение его действительной службы.

Свободные земледельцы, известные под именем серебреников — указание на деньги (серебро), ссуженные им землевладельцем, — се­лились на необработанных полях, принадлежавших либо князю, либо какому-нибудь другому земельному собственнику. Они полу­чали от землевладельца необходимое количество семян, скота и лесу, а иногда и денег, чтобы иметь возможность покрыть первые издержки по своему устройству на девственной почве. На таких условиях они соглашались служить в качестве солдат под началь­ством князя или кого-либо из его подчиненных и платить государ­ственные налоги. Сверх того, с них взималась арендная плата нату­рой или деньгами, а во время жатвы они должны были бесплатно помогать холопам, жившим на усадебной земле и исполнявшим их обычные обязанности.

Кто знаком с экономической жизнью средневековых замков Ан­глии, Франции или Германии, тот легко заметит сходство между этой помощью, оказывавшейся в известные дни в году свободными московскими арендаторами, и love boons англосаксонской эпохи, из­вестным также на всем континенте Европы под латинским назва­нием precariae autumnae. До такой степени верно, что юридические институты создаются не столько индивидуальным гением той или иной нации или расы, сколько потребностями самой жизни, что одни и те же институты могут встречаться у самых различных наро­дов в различные века. Неудивительно поэтому, что в юридическом положении свободных арендаторов Московского государства, как и московских сельских рабов, встречаются, хотя здесь и речи не может быть о каком-либо прямом подражании, много черт общих с coloni и qlebae adscripti императорского Рима и с soemen и мужиками средневековой Англии времен Плантагенетов.

Тут же параллель можно было бы установить между земельными угодьями, которые жаловались московским князьям за военную службу и теми угодиями, весь доход с которых принадлежал англо­саксонским thanes и позже рыцарям феодальной Англии.

Широкое применение этой системы — раздачи служилым людям земельных бенефиций — естественно привлекало в Москву со всех концов России и из соседних стран, граничивших с нею на западе и на востоке, много военных авантюристов. Этим путем и вошли в состав русской земельной аристократии литовские князья из не­когда царствовавшей династии Гедемина, как например Трубецкие и Голицыны. Наряду с ними главное ядро русского титулованного дворянства составили немецкие изгнанники — Толстые и Щерба­товы, русские князья из присоединенных княжеств, члены прави­телей династии Рюрика: Курбские, Лобановы-Ростовские, Кропот­кины и Горчаковы; финские и татарские начальники — Мещерские, Мордвиновы и Урусовы, не говоря уже о князьях Черкасских кав­казского происхождения.

До территориального расширения Московского княжества его правители были лично заинтересованы в поддержании таких обы­чаев. Необычайная щедрость, с какою богатые и воинственные по­томки Ивана Калиты раздавали служилым людям землю и военную добычу, должна была сильно увеличить число их воинов в ущерб соседним князьям. Но позже, когда маленькое Московское государ­ство превратилось в самое большое княжество в России, его вели­кие князья и цари сочли более выгодным считать бунтовщиками всех тех, кто, однажды вступив в их армию, пытался потом ее оста­вить, с целью получить землю и службу у какого-нибудь другого вла­стелина. В интересной переписке Ивана Грозного с одним из та­ких бунтовщиков и эмигрантов, известным князем Курбским, мы находим следы этого конфликта между старой теорией свободной военной службы и новой практикой конфискации не только воен­ных бенефиций, но даже наследственного имущества тех, кто ухо­дил в подданство к какому-нибудь новому государю. Курбский наста­ивает на несправедливости подобного образа действий, тогда как в глазах царя лишь смертная казнь виновного и истребление всего его рода являются достаточным возмездием за такое, по его мне­нию, бесчестное и изменническое поведение.

Чтобы удержать солдат на своей службе, московский царь при­нял в то же время ряд мер, направленных к увеличению доходов с пожалованных в качестве бенефиций земель. Наиболее действи­тельные и выдающиеся из этих мер заключались в ограничении права свободных арендаторов переходить на жительство с занятой ими земли на какую-нибудь чужую землю. Это еще не было тем, что мы называем крепостным правом, которое было введено лишь в период более поздний — в царствование первых трех монархов из ныне правящей династии. Это было нечто вроде того прикрепле­ния к земле, которое в императорском Риме превращало свобод­ного, но задолжавшего фермера в колона, то есть человека свобод­ного, но не имевшего права менять место жительства.

Решительным фактором этой эволюции и здесь, как за много веков до того в Риме, явились экономические затруднения. Пра­вительство пользовалось задолженностью фермера, чтобы поме­шать ему оставить землю, если только не находился какой-либо по­мещик, который соглашался уплатить его долги, с тем чтобы долж­ник с этого момента переходил на его службу в качестве арендатора или раба. Более богатым дворянам это давало возможность сосре­доточить на своих землях наибольшее число действительных зем­ледельцев, и мелкие землевладельцы неоднократно жаловались на вред, причиняемый им подобным положением вещей. Представи­тели военной аристократии находили у московских князей и царей не только решительную поддержку, когда дело шло об обеспечении себя дешевым трудом, но даже склонность порабощать людей, дей­ствительно занимавшихся земледелием.

Они были также допущены московскими государями делить с ними честь и труд направления внешней и внутренней политики го­сударства. Не все дворяне могли заседать в частном совете царя или Думе. Эта привилегия давалась лишь известным фамилиям, принад­лежавшим либо к высшему слою московского боярства, либо же к некогда правившим династиям из присоединенных княжеств, не­зависимо от того, были ли они по происхождению русскими, ли­товскими, татарскими или кавказскими. Члены поместного дво­рянства даже вынуждены были отказаться в пользу иностранных князей от того положения, которое они занимали ранее в обще­ственной иерархии. Так, и Романовы, и Шереметевы должны были уступить первенство Голицыным и Трубецким, Шуйским и Милос- лавским, из которых два первых рода были Гедеминовичи, литов­ского происхождения, а два последних — Рюриковичи, потомки основателя русского государства.

Только в рядах высшей аристократии выбирали московские го­судари своих посланников и начальников военной и гражданской администрации — от председателей высших исполнительных и су­дебных установлений, называвшихся приказами, до окружных и го­родских воевод. Эти воеводы одновременно являлись и откупщи­ками всех доходов, которые получались от косвенных налогов и отчасти от судебных штрафов. Этим объясняется, почему они смо­трели на свою должность, как на своего рода правильную ренту, и добивались ее у царя, как бенефиции (кормление). Ответственные перед короной за сбор лишь заранее определенной суммы, воеводы имели право весь излишек обращать в свою пользу. Народ горько жаловался на их злоупотребления своей почти неограниченной властью и на недостаток справедливости и милосердия по отноше­нию к тем, кого они судили или кем управляли.

Во главе войска мы находим также одних лишь представителей высшего слоя дворянства, известных под именем бояр. Это, однако, не мешало существованию в их рядах иерархических отличий. Выс­шие места были заняты думными боярами, следующие — окольни­чими, то есть теми, кто должен был находиться при особе великого князя, а позже — царя, последние — обыкновенными дворянами, имевшими право заседать в Думе — думными дворянами.

Эти отличия строго соблюдались не только при замещении во­енных или гражданских должностей, но даже при распределе­нии мест за великокняжеским столом на придворных пирах. Сын какого-нибудь боярина ни за что не соглашался служить под началь­ством прямого потомка окольничего, ни сидеть за столом ниже его. Чтобы принудить непокорного, князь бывал вынужден прибегнуть к своей власти или, по крайней мере, обещать, что этот случай на будущее время не сможет служить прецедентом. Таков был реаль­ный характер этого пресловутого права сохранять из поколения в поколение то положение, которое было однажды приобретено за­нятием определенного поста. Оно было известно в xvi и xvii веках под названием местничества.

Мы не будем останавливаться на том громадном вреде, который проистекал из такого рода обычая. Неоднократно местничество являлось истинным препятствием к хорошему управлению, лишая великого князя возможности призвать на службу тех, кого он счи­тал наиболее способными. И лишь в конце xvii века царь Феодор, сын Алексея, третий царь из дома Романовых, положил конец этим смешным претензиям, приказав все относившиеся к этого рода спо­рам документы сжечь, а генеалогию аристократических фамилий вести впредь на геральдических бумагах.

Мелкое дворянство состояло отчасти из бывших боярских се­мей, быстро пришедших в упадок и сведенных на низшее положе­ние, благодаря тому, что их прямые предки не занимали высшей должности ни в войске, ни на гражданской службе, отчасти же из обыкновенных военнослужащих; последние были известны под именем дворян, тогда как первые продолжали именоваться детьми боярскими. Те и другие несли службу в рядах войска и получали в виде вознаграждения большее или меньшее количество земли в за­висимости от того, сколько людей обещали они вооружить и выста­вить на поле битвы.

Еще ниже двух этих сословий были писцы или дьяки, которые в сущности и управляли всей административной машиной под на­чальством бояр, поставленных во главе приказов и воеводств. Зна­чительное число этих дьяков возведено было великими князьями и царями в дворянское достоинство; немногие из них проникали в низшие ряды боярства.

Из этого беглого обзора внутреннего устройства Московского государства можно видеть, что все преимущества власти и богат­ства были предоставлены одной только военной аристократии.

Что касается третьего сословия, состоявшего из городских и сельских обывателей, то оно пользовалось единственной привиле­гией — платить налоги, от которых высшие классы были освобож­дены. Таким образом, можно сказать, что все население великого княжества делилось на два обширных слоя — высший и низший; первый — обязанный государству военной службой, а второй — по­датями. Между ними мы находим духовенство, очень многочислен­ное, очень богатое землями и свободное (по крайней мере, члены самого духовенства, если не население их земель) от платежа нало­гов — прямых и косвенных.

О богатствах, которыми владело последнее сословие, можно судить на основании хотя бы следующих фактов: на территории одного только Московского округа земли духовенства составляли около трети всей годной к обработке поверхности, а в первой поло­вине xvii столетия такие монастыри, как Соловецкий или Кирилло- Белозерский принадлежали к числу крупнейших земельных соб­ственников, которых когда-либо видел свет. Не одно лишь благо­честие заставляло наших предков проявлять такую щедрость по отношению к духовенству; к этому их побуждало еще и желание обе­спечить хотя бы часть своего имущества от конфискации и освобо­дить его от податей и налогов, а также и от лихоимства граждан­ских властей. При таком мстительном государе, как Иван Грозный и при гражданской администрации того времени, отличительные свойства которой не составляли ни честность, ни чувство ответ­ственности, для землевладельца самым надежным средством было заложить свою землю в каком-нибудь монастыре и тем самым пере­дать ее в заведывание последнего; ибо в ту эпоху ипотека предостав­ляла право пользования, чего больше нет в наши дни. Отсутствие денег было второю причиною, заставлявшей земельных собствен­ников продавать или по крайней мере закладывать их имения та­ким значительным владельцам движимости, какими были русские монастыри xvi и xvii столетий. Заложенные имения нередко пере­ходили в собственность заимодавца, ибо должник не всегда имел возможность выкупить его обратно, благодаря чрезвычайно высо­кому ссудному проценту.

В силу этих причин церковная земельная собственность увели­чивалась в быстрой прогрессии, угрожая интересам короны и слу­жилых людей, существование которых обеспечивалось раздачей им земель. Поэтому не удивительно, что царь Иван Грозный оста­навливался в течение некоторого времени на мысли о необходи­мости полной секуляризации церковного имущества — вроде той, которая была произведена в Англии при Генрихе viii и во Фран­ции во время великой революции. Проект казался тем более осуще­ствимым, что среди самого черного духовенства находился много­численный класс людей, восстававших против всякого скопления богатств в руках тех, чей долг искать спасения в молитве и воздер­жании. Уверившись, таким образом, что его планы встретят под­держку, Иван Грозный созвал общее собрание духовенства, извест­ное в России под именем Священного Собора. Он состоялся прибли­зительно в то же время, когда завязались первые сношения между Москвой и Англией.

Несмотря на энергичные обличения Нилом Сорским земельных стяжателей, большинство собравшихся под председательством Ио­сифа Волоколамского отвергло идею экспроприации, и русское духовенство сохранило свое право поземельной собственности вплоть до царствования Екатерины ii, когда секуляризация церков­ного имущества стала совершившимся фактом.

Не успев в своей основной попытке отобрать у церкви ее имуще­ство, Иван Грозный принял ряд мер для воспрепятствования росту ее имений и доходов. Эти меры оказывали свое действие, пока жив был Иван. Но в так называемое смутное время, наступившее с кон­цом первой династии, положение дел снова стало благоприятство­вать увеличению числа церковных вкладов и ипотек.

Этим объясняется быстрое уменьшение количества земель, пред­назначавшихся в вознаграждение за военную службу, что и заста­вило государство несколько позже распространить обязательность действительной военной службы даже на тех, кто владел и наслед­ственным имением, не отягченным ипотеками.

Собственники земель, известные под именем отчины или де­дины (термин, знакомый также салическому праву древних фран­ков), были обязаны выставлять известное число вооруженных сол­дат в соответствии с раз и навсегда установленным отношением к количеству десятин или четей, составлявших поверхность земель владельца. Когда Петр Великий предпринял реорганизацию обще­ственного и политического строя России, он нашел вполне готовый материал для проведения основного принципа своей реформы, а именно, чтобы каждый дворянин, к какому бы слою высшего класса он ни принадлежал и каков бы ни был характер его владения — во­енные ли бенефиции или наследственная земля, оставался на го­сударственной службе в течение всей своей жизни, сперва в рядах армии и вновь созданного флота, а затем, когда старость или пло­хое состояние здоровья станут препятствием к отправлению воен­ных обязанностей, по крайней мере, в качестве гражданского чи­новника.

На таких условиях русское дворянство, с этого времени извест­ное под польским названием шляхты, освобождалось от уплаты по­душной подати и получало исключительное право владения зем­лями, обрабатывавшимися крепостными. Лишь в конце xviii сто­летия русские дворяне были освобождены Петром iii и Екатериной ii от обязательной службы, и под именем дворян, сохраненным и по­ныне, стали классом землевладельцев, призванным отправлять не­которые функции местного управления на территории провинции или округа.

В настоящей главе мы пытались показать, какая тесная связь су­ществует между социальными порядками современной России и старой Московской империи. Еще неоднократно представится слу­чай отметить, как чуждые, по-видимому, реформы, проведенные в течение двух последних веков по образцу Швеции, Германии, Фран­ции и Англии, были в сущности привиты к чисто русским учреж­дениям. В результате получалось почти полное изменение харак­тера самой реформы. Таким образом, еще раз подтверждается то положение, что подражание редко принимает форму простого пе­ренесения чужого учреждения и скорее является приспособлением этого учреждения к старым условиям существования данного на­рода, созданным всем его прошлым.

Сделав беглый обзор общественного и политического строя Мо­сковского княжества, спросим себя, какие новые элементы были внесены в этот строй тремя первыми государями, принявшими титул царей — Иваном iii, Василием III и Иваном Грозным. Пер­вый из этих трех монархов был истинным основателем русского са­модержавия. Он должен быть признан таковым не только потому, что уничтожил остатки примитивной демократии, некогда общей для всех средневековых русских княжеств и еще существовавшей в Новгородском и Псковском, но также и потому, что, женившись на греческой принцессе из императорской фамилии Палеологов, он первый заявил притязание на наследование византийским импе­ратором в деле управления православным миром. Именно с этого времени Москва начала считаться как бы новым Константинопо­лем, и русские митрополиты, некогда греческого происхождения и назначавшиеся греками, стали равны, если не выше, митрополи­там византийскому, иерусалимскому и антиохийскому.

Оба эти события — падение некогда славных республик и от­крытие доступа в Россию византийской цивилизации и византий­ским теориям императорского самодержавия имеют значение по­воротных пунктов в политической эволюции России. Чтобы изгла­дить сами воспоминания о былой независимости, русские цари не только запретили впредь созывать народные собрания или вече в Новгороде и впоследствии в Пскове, но и заставили даже наиболее видные семьи этих областей избрать своим постоянным житель­ством территорию Московского округа, а присоединенные респу­блики заселили московскими выходцами. Прямое влияние второй крупной перемены, имевшей место в царствование Ивана iii — про­никновение византийских идей вследствие брака с византийской принцессой, вскоре сказалось в царствование его непосредствен­ных преемников. Писатели того времени свидетельствуют, что, во­преки обычаям прошлого, царь делал все самолично, не спраши­вая мнения бояр и советуясь лишь с одним или двумя приближен­ными незнатного рода, либо с греческими и русскими монахами, людьми эгоистическими, заботившимися лишь об увеличении соб­ственных богатств и на этом условии готовыми всей душою прим­кнуть ко всякому злоупотреблению властью, совершенному царем в свою пользу.

Когда Иван Грозный принял правление в свои руки, он имел перед глазами пример двух своих ближайших предшественников; кроме того, он находился под свежим впечатлением того огромного зла, которое за время его детства было причинено государству прав­лением думских бояр. И у него явилось стремление сокрушить эту силу и спрашивать советов у представителей если не всего народа, то, по крайней мере, тех общественных слоев, которые более или менее справедливо могли считаться в Москве представителями раз­личных сословий, призванными помогать царю в военном и граж­данском управлении государством. Таково происхождение извест­ных Земских Соборов, которые неоднократно рассматривались, как сколок и с английского парламента, и с французских Генеральных Штатов. В числе первых лиц, приглашенных к участию в этих со­борах, были, кроме членов Боярской Думы и высшего духовенства, делегаты класса служилых людей, известных под именем детей бояр­ских и дворян, — название, которым в настоящее время обозначается аристократическое происхождение. На Соборе 1556 года — первом, состав которого известен нам в деталях, этот класс насчитывал две­сти пять представителей — более половины всего числа присутство­вавших. Почти все они были выбраны из той тысячи дворян, кото­рые в 1550 году, по указу царя и членов Ближнего Совета, получили в дар землю вблизи Москвы, в районе семи географических миль. Эти дворяне были старейшими в своем разряде по происхождению и по заслугам. Часть из них получала в качестве бенефиции по 300 четей (около 50 десятин) каждый и образовала первый разряд. Вто­рой разряд составился из тех, кому было дано не более 225 четей; третий получил всего 150 четей на душу.

Этот дар составлял лишь прибавку к обширным поместьям, ко­торыми уже владели упомянутые дворяне в различных частях госу­дарства на правах собственности или пожизненного владения. Каж­дый из этих разрядов, вместе довольно полно представлявших со­словие служилых людей, получил приказание послать известное число делегатов: первый девяносто семь, не считая девяти из окру­гов Луцкого и Торопецкого, которые упоминаются особо.

Остальные сто десять депутатов принадлежали ко второму и третьему разрядам, и это были члены дворянских родов, живших в тридцати восьми округах, половина которых была расположена в западной части русского государства. Предпочтение, оказанное этим провинциям, имело следующее основание: Собору предстояло решить вопрос, продолжать ли войну с Польшей, и, конечно, никто не был более заинтересован в разрешении этого вопроса, чем слу­жилые люди западных губерний, на долю которых и выпадало ве­дение этой войны. Поэтому было естественно спросить их мнение раньше других. Можно прибавить, что это было также вполне прак­тично, ибо их полки по той же причине находились либо в самой Москве, либо вблизи нее.

Третье сословие насчитывало среди присутствовавших семьде­сят восемь членов. Двенадцать из них принадлежали к классу куп­цов, торговавших с иностранными державами; эти купцы носили особое название — «гости». Остальные представляли два различ­ных подразделения московских суконщиков: к одному принадле­жали купцы из «Смоленских рядов», сохранивших это название чуть ли не до наших дней, а к другому те, что были известны под особым именем московских торговых людей.

Конечно, трудно считать всех этих делегатов действительными представителями третьего сословия России. Но они не были также представителями одной лишь Москвы, потому что, по общему пра­вилу, в высших слоях торгового класса правительство выбирало должностных лиц для взимания косвенных налогов во всем госу­дарстве. Это были так называемые верные люди; с них бралась при­сяга, что они верно и честно будут исполнять возложенные на них функции контроля.

Простой просмотр списка приглашенных на Собор приводит нас к тому заключению, что русское правительство не искало со­вета наиболее сведущих людей в государстве; ему было лишь нужно узнать мнение тех, кто стоял во главе солдат или плательщиков по­датей; оно желало узнать не столько о нуждах населения различных округов, городов и посадов, сколько о числе ратников и о сумме де­нег и всякого добра, которыми оно могло располагать в случае во­енных или политических затруднений.

Тот же характер проявляется в составе позднейших Соборов и в задачах, которые им ставились, например в Соборе 1598 года, со­званном для избрания нового царя вследствие прекращения ди­настии Рюрика. Как и в 1566 году, члены Боярской Думы и среди них думные и приказные дьяки, в руках которых находилось выс­шее управление государством, были приглашены на Собор наравне с высшими чиновниками личной государевой казны или двора; в 1566 году последних не было. Служилые люди составляли на этот раз больше половины всего числа присутствовавших; большинство принадлежало к разряду московских дворян, которые командовали полками или занимали высшие гражданские должности. Но, кроме них, мы встречаем на Соборе 1598 года выборных, взятых из выс­шего слоя местного дворянства, которое, по заслуживающему до­верия свидетельству Margeret, должно было посылать в Москву от каждого города определенное число своих членов для беспрерыв­ного пребывания там в течение трех лет. Их назначением было, очевидно, помогать центральному правительству в делах, касаю­щихся провинциального военного управления и распределения зе­мель в вознаграждение за военную службу. Постоянно находясь в Москве, они могли участвовать в заседаниях Собора наряду с неко­торыми московскими дворянами, которые не совсем еще покинули свой родной округ, хотя и исполняли военные и гражданские функ­ции в столице. Третье сословие совершенно так же, как и тридцать два года назад, было представлено на Соборе известным числом го­стей (или московских купцов, торговавших с иностранными держа­вами — всего двадцать один) и делегатами наиболее крупных куп­цов, занимавшихся внутреннею торговлею. Среди последних сукон­щики, как и в 1566 году, составляли особый класс под названием смоленских купцов.

И на этот раз власти, правившие Московским государством, хотя и более подразделенные, собрались вместе не за тем, чтобы выра­зить насущные нужды земельной аристократии и буржуазии или сельских общин, как это было бы на собрании английского парла­мента, а чтобы обсудить вопрос столь значительной общественной важности, как выборы новой династии.

Мы не продолжим далее изучения состава первых Соборов. И приведенных данных достаточно, чтобы объяснить, почему пред­ставительство правящих классов московского общества было не­возможно в какой-либо другой форме, кроме описанной нами. Кто примет во внимание чрезвычайную обширность русского государ­ства в то время, когда Соборы впервые появляются в его истории, кто вспомнит, что невозможно было достигнуть столицы менее чем в несколько месяцев ввиду плохого состояния дорог и отдален­ности некоторых провинций, как Новгород, Псков, Архангельск, берега Енисея или Урала, Камы или Волги, тот легко поймет, что парламентарное представительство не могло принять в России тот общий характер, какой оно имело в Англии. С другой стороны, от­сутствие личной свободы, с каждым поколением все глубже чувству­емое в рядах двух наиболее многочисленных классов московских жителей — класса крестьян, de facto, если не de jure, уже прикре­пленных к земле, и класса простолюдинов или горожан, вынужден­ных постоянно жить на месте своего рождения благодаря системе круговой ответственности в уплате налогов, — отсутствие личной свободы, говорим мы, было естественным препятствием для более или менее реального представительства этих двух классов на Собо­рах. В России, в этом, по крайней мере, отношении похожей на Ан­глию и Францию, не было ничего аналогичного шведской и, позже, финляндской четвертой палате, состоявшей из делегатов от сво­бодных крестьян.

Россия никогда также не знала тех «добрых и верных людей» того или иного города или посада, из которых состояла часть па­латы общин, начиная с того момента, когда Симон Монфор попро­сил третье сословие поддержать перед короной требования дво­рян и squires — событие, имевшее место, как известно, в 1265 году. Из трех «рук» (brachios), из которых состояли кортесы Арагонии или Кастилии, Московское государство знало лишь caballeros или владельцев военных поместий.

Немногих представителей третьего сословия, которые появля­ются на Соборах, можно, пожалуй, сравнить с делегатами тех ку­печеских гильдий, которые некогда, в xii и xiii столетиях, вместе с откупом регулярных доходов, поступавших в казну от городов и по­садов, сосредоточивали в своих руках и все внутреннее управление последними.

Но даже и в этом отношении обширные размеры Московского государства создали особую необходимость искать поддержки лишь в той части торгового класса, которая постоянно жила в столице.

Иван Грозный произвел глубокое изменение в старой системе управления не только созданием Соборов, но также ограничением политической власти Думы и расширением ее судебных функций. Первая цель была достигнута, когда, под предлогом действитель­ных или предполагавшихся заговоров бояр, царь без суда подвер­гал бояр казням и конфискациям, иногда снисходя к замене земель­ного имущества осужденных, обыкновенно присоединявшегося к царским владениям, какими-нибудь землями в отдаленных провин­циях. Этим путем ему удалось лишить старые, некогда правившие русскими княжествами, семьи той материальной поддержки, кото­рую они черпали в обширных владениях на территории этих кня­жеств. Представители многих из этих отдаленных ветвей династии Рюрика, зная участь, ожидавшую их в случае дальнейшего пребыва­ния в Москве, уходили в добровольное изгнание и эмигрировали в Польшу, предоставляя короне конфисковать их имущество.

В результате Дума в значительной мере утратила свой аристо­кратический характер, и в ряды бояр вступили новые фамилии, обязанные своим высоким положением не столько знатному про­исхождению, сколько бракам царя или его родственников с жен­щинами из их рода. Так Годуновы и Романовы по прекращении Рюриковой династии заседали в Боярской Думе лишь с двумя или тремя родами более знатными по происхождению, чем их; это были Шуйские, Милославские, Голицыны и Трубецкие, которые выступали среди прямых или косвенных соискателей русского пре­стола в смутное время, начавшееся с появлением первого претен­дента — Лжедимитрия.

Мы бегло обозрели главные черты социального и политического здания Московского государства в век, предшествовавший вступле­нию на престол дома Романовых и началу длинного, до сих пор еще не закончившегося, периода реформ. Заканчивая это сжатое изло­жение предмета, который трактовался уже в самых мелких деталях русскими историками, законоведами и экономистами, мы можем кратко отметить тот факт, что административная машина вся це­ликом была построена так, чтобы ее легко было распространить на вновь приобретенные территории. Действительно, как только какая-нибудь иностранная провинция или независимое государ­ство, как например Казанское царство и Астраханская орда, поко­рялись русским оружием, правительство зачисляло его аристокра­тию в ряды московских служилых людей, давая княжеский титул тем, кто когда-либо и раньше носил его в своем государстве, либо же был известен под именем мурзы, очень распространенным в магоме­танском мире. Низшие классы населения завоеванных провинций финского, татарского или славянского происхождения впредь без­различно зачислялись в податное сословие в качестве крестьян или жителей посадов, к каковому разряду считались принадлежащими даже такие большие города, как Казань. В то же время царь прика­зывал нескольким сотням московских служилых людей занять ци­тадель завоеванных городов и отмежевывал им во вновь приобре­тенных областях крупные поместья, большая часть которых до того находилась в руках местного дворянства. Так поступил Иван iii по присоединении Новгорода и его сын Василий — по сдаче Пскова.

Такова же была политика Ивана Грозного по отношению к Ка­зани и Астрахани с тою лишь разницей, что, встретив, по крайней мере в первой из этих двух провинций, отчаянное сопротивление со стороны дворянства, русская армия воспользовалась этим пред­логом, чтобы истребить вождей аристократической оппозиции. Их имения были конфискованы и переданы московским служилым лю­дям. Немногие дворянские фамилии, избежавшие общего истре­бления, получили приказание поселиться в Москве или избрать себе на жительство какую-нибудь другую провинцию, не принадле­жавшую к завоеванному царству.

Чтобы удержать покоренные народы в подчинении, московское правительство строило новые крепости, как Свияжск на среднем течении Волги, немного позже Мензелинск, на небольшом рассто­янии от Камы, и Оренбург — в непосредственной близости с дру­гой большой рекой, впадающей в Каспийское море, Ликоли или Уралом.

Вместе с Астраханью и несколькими укрепленными пунктами меньшей важности, находившимися между устьем Волги и Нижним

Новгородом, эти крепости становились достаточно сильными для поддержания порядка и мира среди различных финских племен, та­ких как мордва, черемисы, чуваши и ногаи, жившие по обоим бере­гам огромной реки, соединяющей внутренние провинции России с Каспийским морем.

Мензелинск и Заинск играли ту же роль в поддержании русского могущества среди финских племен, разбросанных по мелким при­токам Камы, а Астрахань, Оренбург и Уральск несли одинаковую службу, защищая русские провинции от вторжения киргизов или башкиров и калмыков, народов монгольской расы, из коих послед­ний незадолго до того поселился в России, придя из столь отдален­ных стран, как Китай.

Для удержания покоренных народов в повиновении русское правительство пользовалось также поддержкой со стороны каза­ков, легкой кавалерии, состоявшей из добровольцев, которые по­желали поселиться на обширных незанятых пространствах земли, расположенных за пределами Московского государства и доступ­ных нападениям татар. Казаки заняли эти территории многочис­ленными самоуправлявшимися группами, одинаково легко бравши­мися и за ремесло грабителя на большой дороге, и за защиту рус­ского могущества и православной церкви.

Нескольким полкам этих добровольцев было разрешено пере­селиться с берегов Дона, в старину — Танаис, на Урал и там в близ­ком соседстве с башкирами основать нечто вроде полунезависимой военной республики, призванной защищать Россию от нового на­шествия монголо-финской расы. Одного из таких казаков наняли богатые пермские промышленники Строгановы на трудное дело очищения северо-восточной границы от периодических набегов варварских или полуварварских народцев. Исполняя это поруче­ние, он с маленьким отрядом своих людей дошел до Западной Си­бири, где столетие назад на берегах Иртыша княжеская фамилия Тайбугов основала татарское царство.

Это государство, управлявшееся во время Ивана Грозного неким Кучумом, состояло из различных племен, как остяки и башкиры. Только высший класс составляли татары, которые будучи магоме­танами прилагали все усилия, чтобы обратить в свою веру тузем­ные племена. Последние все же сохраняли свои древние нравы и обычаи, как и некоторый вид независимости. Они были лишь обя­заны платить новому правительству регулярную подать. Последнее было, кажется, как и в Казани, характера более или менее аристо­кратического, и верховная власть принадлежала не только хану, но и некоторому числу второстепенных начальников, известных под именем мурзы. Несогласия между правителями и управляемыми, на которые в довольно туманных выражениях сделан намек в посла­нии царя Кучума к Ивану Грозному, ослабляли могущество моло­дого государства. Этим объясняется слабость сопротивления, ока­занного казацкому вторжению. Все завоевания, совершенные Рос­сией на юго-востоке и на севере, были выполнены маленькими отрядами солдат, которые атаковывали города, овладевали их дере­вянными или каменными крепостцами и, не решаясь проникнуть в дикие места, занятые туземцами, довольствовались получением от них чисто формального выражения покорности. Что же касается колонизации, то она двигалась вперед довольно медленно, но не­прерывно следующим путем: на слиянии двух судоходных рек воз­двигалась крепость; московские служилые люди получали прика­зание в ней поселиться, и им отмежевывались обширные земель­ные наделы — одним непосредственно вблизи крепости, большей же части — на известном от нее расстоянии. Высшим офицерам да­вались отдельные владения; простые же солдаты получали землю сообща с правом поделить ее между собой. То же можно сказать и о казаках, которые, благодаря обширности отданных в их распоря­жение земель, предпочитали сохранять их в общем владении всего полка и пользовались ими преимущественно как пастбищами, а не как нивами. Донские казаки так же, как уральские и иртышские — в Сибири жили больше грабежом и охотой, нежели земледелием. Возможность получения необходимого для их пропитания количе­ства хлеба из царских щедрот и была одним из соображений, скло­нивших казаков к присяге на подданство московскому правитель­ству. Этим объясняется также их обыкновение оставаться вблизи крепостей, расположенных на границах Русской империи в районе обширных незанятых степей, которые были известны под именем «государева пашня». Эта земля бесплатно обрабатывалась низшим слоем народа, которому было приказано поселиться вблизи крепо­сти, и хлеб, собиравшийся на этой территории, шел на пропитание не только гарнизона, но и столь отдаленных союзников, как казаки. Однако добывание этого хлеба стало вскоре тяжелым бременем для населения, и этим вполне объясняется, почему в конце xvi столетия жители крепостных округов начали выражать недовольство тем об­разом жизни, который их заставляли вести, и были готовы поддер­жать всякого претендента, обещавшего улучшить их положение.

Из этого весьма неполного описания внутренней организации Московского государства при первой династии можно видеть, что

оно уже перестало быть простым уделом, как во времена первых князей московских, или даже собранием уделов, расположенных по всему течению реки Москвы, каким оно было при Иване Калите в середине xiv столетия. Хотя его западная граница и проходила на небольшом расстоянии — в несколько сот миль от Москвы, на востоке оно раскинулось до Енисея, Урала, Уральских гор и устьев Волги. На севере оно достигало области больших озер и Белого моря. Наиболее неопределенной была его южная граница. Цепь крепостей была воздвигнута для защиты этой плохо обозначенной границы от татарских вторжений.

В первой половине xvi столетия Тула и Тамбов являлись наибо­лее важными звеньями в этой цепи: но сто лет спустя эти крепости уже замещаются Белгородом, Харьковом и Воронежем.

Тем не менее московская эмиграция продолжалась и далее на юг, причем эмигрировали преимущественно крестьяне, бежавшие от крепостной тирании. Обыкновенно они встречали других эмигран­тов, направлявшихся из Западной России и из Литвы, около того времени объединившейся с Польшей. Последнее событие сильно отразилось на условиях социального и религиозного быта простого народа.

Польское дворянство, особенно низший его слой — шляхта, пы­талось ввести крепостное право во вновь приобретенных землях, а латинское духовенство употребляло в то же время все усилия, чтобы вытеснить греческую религию, заменив ее католической. Польские беглецы встречались с теми, кто шел из пределов Московского госу­дарства. И тем и другим была обща любовь к свободе и преданность православию. Поэтому они безо всякого труда объединялись, обра­зуя военные отряды и федерации. Одна из таких федераций осно­валась на берегах Днепра и основала свою главную резиденцию на одном из его островов. Так возникла знаменитая сечь или военное поселение казаков, живших к югу от порогов (запорожцы). Эта сечь положила начало Малороссии.

В глазах иностранцев эти грабители были не более как разбой­ничьим станом, в то время как само Московское государство вре­мен Ивана Грозного выставлялось ^йкег’ом Raleigh, как крайний пример деспотии или, как он говорил, тирании. Однако, несмотря на грубость своих политических учреждений, восточная москов­ская монархия и военные казачьи республики таили в себе заро­дыш их будущего развития. Из их слияния образовалось современ­ное русское государство, в котором еще существуют две противо­положные друг другу тенденции, одна — к порядку, основанному на общественной иерархии, а другая — к неограниченной и равной для всех свободе. Но в конце xvi столетия природа этих двух различ­ных социально-политических организмов была слишком несовме­стима, чтобы между ними возможны были какие-нибудь другие от­ношения, кроме открытой войны. Период междуцарствия, последо­вавший за прекращением старой династии, послужил к ускорению конфликта. В этом и заключается истинное значение этой огром­ной социально-политической конвульсии. Московское государство вышло из этого периода смуты здравым и невредимым, сохранив вместе с тем свою независимость и в значительной мере свои ста­рые учреждения; но новые правители империи вскоре убедились, что для обеспечения их самостоятельности от иностранных держав необходимо перестроить учреждения страны по новому образцу и именно по образцу европейского военного абсолютизма. Михаил и Алексей были предвестниками этой новой политики, в значи­тельно большем масштабе преследовавшейся Петром Великим и продолжавшейся до конца царствования Екатерины или, вернее, до восшествия на престол Александра i.

ГЛАВА iii