Колонизационное значение русской ссылки

В предыдущей статье, в которой представлен исто­рический очерк русской ссылки в связи с развитием пре­ступлений, мы заметили, что ссылка у нас, как и везде, в те времена, когда правосудие имело в виду исключительно кару преступника, - применялась как суровое наказание и всегда сопровождалась тяжкими работами, а иногда и тюремным заключением; но по мере того, как уголовные теории смягчались, и взгляд на преступника становил­ся несколько человечнее, юристы-теоретики, а за ними и законодатели-практики стали смотреть на наказание как на меру исправительную, - вместе с тем и ссылка приняла характер преимущественно исправительный.

К тому же колонизация нисколько не мешала главной цели наказания - исправлению; напротив, она помогала ему и, давая изгнанному из общества преступнику возможность в труде находить верные средства к обеспечению существова­ния, развивала в нем хорошие гражданские качества. Таким образом, заселение преступниками пустынных местностей и их исправление стали признаваться солидарными между собой, и сама ссылка с этих пор получила более широкое применение. У нас местом ссылки была преимущественно Сибирь, и сама ссылка туда сравнительно довольно рано получила колонизационное значение.

Сколько можно судить по многим фактам, колониза­ционному характеру ссылки в Сибирь у нас всегда прида­валось весьма важное значение. Отправка преступников «в Сибирь на пашню с женами и детьми» в царствование Алек­сея Михайловича, ссылка «в Дауры на серебряные рудники для поселения и работ» при Петре I, применение как уго­ловной, так и административной ссылки в значительных размерах во все прошлое и нынешнее столетие, высылка многих незначительных преступников исключительно с целью заселения - все это показывает, что наше правитель­ство издавна руководилось при ссылке колонизационными целями, руководилось еще и тогда, когда наказания были крайне жестоки и исправление преступника ставилось еще на самый последний план. Постоянный прилив ссыльных в Сибирь целыми тысячами с самого древнего времени по­служил поводом к распространению убеждения, что Си­бирь населена ссыльными, и многие до последнего времени считали чуть не всех сибиряков потомками ссыльных, и если делали уступку в пользу происхождения от свободных переселенцев, то все же полагали, что ссыльный элемент в сибирском населении преобладающий. Причиной тако­го мнения было, конечно, наше невежество относитель­но собственного отечества и положительное отсутствие каких-либо сведений о ходе и значении нашей ссылки. Тем не менее «варначье происхождение» Сибири получило из­вестную вероятность даже в глазах людей более образо­ванных, имевших возможность ближе ознакомиться с этим вопросом, и они по-прежнему высказывают решительное убеждение, что прямое назначение Сибири - быть штраф­ной колонией России и что ссылка приносит столько же вы­годы преступнику, делая его оседлым и исправляя его, как и стране, которую она заселяет, которой дает рабочие руки, обучает ремеслам и вообще «просвещает».

Ссылка у нас, как известно, получила санкцию зако­на только в XVII столетии в Уложении Алексея Михайло­вича; до этого времени она являлась случайной. Трудно сказать, как велико было население Сибири в это время; несомненно только, что ссыльные не были первыми коло­нистами. С основания здесь русских поселений при Ива­не IV, т. е. с 1574 г., до первых сведений о ссылке в 1648 г. прошло около 74 лет. В это время военная и казачья ко­лонизация уже утвердились в Сибири, вольнонародное и промышленное заселение Сибири было в самом разгаре, люди шли «за камень» в новооткрытую землю сотнями и тысячами, считая ее обетованной землей. Когда явились первые ссыльные, города и остроги уже обстроились: Ту- ринск, Пелым и Тюмень были первым их местом назначе­ния. Ссыльные не входили, однако, здесь в число свобод­ного населения: первоначально их содержали в тюрьмах; в Верхотурье для них построен был особый дом с часто­колом, а в Тюмени их в это время употребляли, под кон­воем, на общественные работы. Число ссыльных в первое время было невелико, и они, поставленные в положение арестантов, разумеется, не могли сделаться основателями гражданственности в Сибири подобно, например, австра­лийским поселенцам в Новом Южной Валлисе.

Ссылка получает более значения только в XVIII сто­летии, но она еще далеко не исключительно применяется к Сибири; ссылка в Азов, Рогервик, Ригу и Петербург и со­пряженные с ней каторжные работы брали едва ли не боль­ший процент ссыльных, чем Сибирь, куда ссылался остаток преступников за удовлетворением потребности этих мест и неспособные к военной службе. Правда, в половине про­шлого столетия она увеличилась с отменой смертной казни в царствование Екатерины II и после пугачевщины, но тем не менее число ссыльных в Сибирь все еще не было очень велико. По показаниям Манштейна, при Анне Иоанновне число ссыльных было до 2000 в год, при Екатерине II, по­сле пугачевщины, оно возросло до 2 500 ежегодно.

Аввакума, а о ссылке XVIII столетия сохранилось много официальных актов того времени. Переход к ссылке у нас сделан от смертной казни, а потому сначала она сохраняла карательный и устрашительный характер. Ее сопровожда­ли кнут, отрезывание пальцев и ушей; преступник шел в Сибирь искалеченный и обессиленный пыткой. Во время пути с ним обращались жестоко и бесчеловечно, его гна­ли в Сибирь на канате, под ударами плетей, возили на ды­рявых стругах и заставляли нести безропотно все тяжести пути. Путешествие по пустыням Сибири в это время пред­ставляло много затруднений. Вот как описывает Аввакум свои несчастья во время ссылки в Дауры. На пороге одной из сибирских рек его выгнали из лодки на берег. «О, горе стало! - восклицает Аввакум, - горы высокие, дебри не­проходимые, утес каменный, яко стена, стоит; в горах тех обретаются змии великие, в них же витают гуси и утицы, вороны черные и галки серые, орлы и соколы, кречеты и лебеди и иные дикие. На тех же горах гуляют звери многие, и на те горы выбивал меня Пашков со зверьми и птицами витати».

Какую же роль, однако, играли эти ссыльные в засе­лении Сибири? Мы встречаем, например, самые древние сведения о колониях ссыльных на реках Вилюе и Амге, впадающих в Лену.

Попытки заселять незанятые места преступниками в XVIII столетии были нередки. В Полном собрании за­конов есть указ 1731 г. об отправке в Охотск на поселение преступников за неоплатные долги вместо каторги; на по­селении им предписано давать содержание, определяя в службу и мастерство, а также на пашню. Затем в 1733 г. дано специальное распоряжение о заселении ссыльными Охотска с целью развития здесь хлебопашества; но по­пытка оказалась неудачной: хлеб колосился, но шел толь­ко в трубку и постоянно погибал на стебле. Куда же было деваться ссыльным? Часть из них, впрочем, ничтожная, нашла кое-какую работу; из остальных одни остались на продовольствии казны, другие же бежали и, конечно, боль­шинство из них погибло в негостеприимных сибирских пустынях. Ссылка в Охотск вскоре была прекращена, но она не раз возобновлялась вплоть до нынешнего столетия. В Камчатке только в южной ее части мог кое-как родиться хлеб; в 1738 и 1744 гг. здесь были поселены крестьяне, взя­тые в зачет рекрутского набора; однако ж хлебопашество и здесь не утвердилось, и поселенцы обратились к зверо­ловным промыслам и рыбным ловлям.

Но несравненно в больших размерах были сделаны по­пытки заселить ссыльными тракт через Барабинскую степь. В Сибири в это время между Тобольском и Иркутском су­ществовало исключительно водное сообщение по Иртышу, Оби и Ангаре, на которое требовалось употреблять почти полгода. Барабинская степь, в 1 500 верст длиной, непро­ходимая и болотистая, вовсе не имела оседлого населения; явилось предположение заселить ее и проложить по ней до­рогу от Тобольска до Иркутска; для этого потребовалось осушить болота и топи, устроить мосты и гати, доставить даже лес для постройки домов. Сибирский губернатор Чи­черин двинул сюда преимущественно крепостных крестьян и энергично приступил к работам в 1761 г. и вел их до 1765 г.; кстати, в это время по случаю отмены смертной казни в Си­бирь нахлынуло довольно значительное число ссыльных. Заселение Барабинской степи многие ставят в большую за­слугу Чичерину, но если принять во внимание, чего стоило это заселение и какими мерами оно производилось, то важ­ность заслуги сильно умаляется и оказывается, что полу­ченные результаты ничтожны в сравнении с громадностью жертв, принесенных для их достижения. Барабинская степь и в настоящее время представляет необозримую пустыню, покрытую местами мелким лесом, с бесконечными бо­лотами; дорога так размывается дождями, что проезд по ней делается невозможным. Среди болот, на сотни верст, тянутся искусственные громадные насыпи, запруженные лесом, щебнем, измочаленным хворостом и до того изре­занные ухабами, ямами и нырками, что езда по ним состав­ляет адскую пытку; это так называемые сибирские гати. Миллионы насекомых, мошек, комаров и оводов роятся в этих сырых местах; сырой и промозглый воздух носится по равнинам, и заразительные миазмы распространяются из стоячих, заплесневелых вод. Бедные деревнюшки копошат­ся здесь среди моря грязи; осушение земель для запашки требует страшных трудов, не вознаграждающих усилий, на них потраченных. К тому же население здесь терпит нужду в хорошей воде и строевом лесе; страшный бич - «сибир­ская язва» ежегодно уничтожает скот, и даже люди иногда становятся ее жертвами. Можно себе вообразить, чем была эта девственная пустыня в прошлом столетии, до ее населе­ния. Физические препятствия здесь были еще неодолимее, воздух еще заразительнее, а сибирская язва гораздо беспо­щаднее для людей. Из сибирских исторических актов видно, что «сибирская язва» в прошлом столетии свирепствовала страшным образом не только в деревнях, но и в городах; в Барабинской же степи она была постоянной гостьей. И в эту-то местность собраны были тысячи народа, как ссыль­ных, так и сибирских крестьян, для проведения дороги и основания здесь оседлости. Работы было много, и она была чрезмерно тяжела; притом эти работы производились при самых ничтожных пособиях от правительства, при самой строгой дисциплине и расправе жестокими наказаниями. Вот, например, что сообщает о Чичерине один из исследо­вателей сибирской истории: «Губернатор Чичерин до сих пор живет в памяти народа по своим жестоким наказаниям. Он взял на себя обязанность тобольского полицеймейстера, устроил гусарскую команду, разъезжал с ней по ночам по городу и чинил наказания. В летнее время, в рабочие дни он выезжал в деревни наблюдать за крестьянскими работами, придирался к каждой мелочи и драл нещадно мужиков. Эту палочную систему Чичерин приложил с особенной ревно­стью к тем колонистам, которыми он заселил Барабинскую степь»[211]. Тысячи поселенцев легли здесь костями под из­нурительными работами, под жестокими наказаниями, в лихорадках, тифе, в цинге и под пятном «сибирской язвы», но новые толпы, осужденные на смертность, заменяли их. Мрачные предания остались между старожилами Западной Сибири об этом пресловутом заселении, и только пожар То­больского архива стер с документов все подробности этих страшных пожертвований. Вместе с тем, неоднократно производились попытки заселений и в остальной Сибири. Ссыльных отправляли на Лену, на Ангару, на берега Колы­ма, в Забайкальский край, и в половине прошлого столетия началось заселение ссыльными пограничной линии в Кир­гизской степи, по рекам Бухтарме и Иртышу[212]. Между этой колонизацией очень замечательна была отправка ссыльных женщин в иртышские крепости. Из документов сибирско­го архива видно, что губернская канцелярия приказывала годных на поселение колодниц определять в крепости с до­зволением, «ежели кто тех женок и девок пожелает взять в замужество, то дозволять это только оседлым крестьянам и разночинцам, а не военнослужащим». Женщины, как видно, были сосланы за следующие преступления: за под­жигательство помещичьих имений 3, за мужеубийство 16, детоубийство 7, за воровство, побег, за ложное показание на мужа, за порчу травами и волшебными словами 2, у пя­терых вины не помечено. Женщин этих отправляли как на плотах по Иртышу, так и сухим путем. Путь этот был для ссыльных очень нелегок. Поручик фон Трейблют в 1760 г. доносит, что «у женщин малолетние дети, которые не могут идти, а подвод не имеется, и ссыльные несут их на руках во весь путь», - поэтому поручик просит как подвод, так и до­зволения отдавать этих детей в приемыши крестьянам. Та­ких женщин, наконец, было поселено в крепостях до 80. На девках женились преимущественно казаки, а офицеры бра­ли их «в услужение» (Документы Омского областного ар­хива. 1759 и 1760). Ссылка женщин в усть-каменогорскую и другие крепости продолжалась, как показывается, до 1800 г. Из некоторых документов видно, что ссыльные женщины в военных поселениях далеко не отличались нравственно­стью: они обыкновенно вели распутную жизнь в деревнях и редутах[213]. Снабжение ссыльными женщинами военных кре­постей, нуждавшихся в женщинах, таким образом, очень походило на попытку англичан при Якове I снабжать Вир­гинию женщинами - кандидатками в замужество (women, aspiring to become a virginian matron).

После заселения Барабы в 1783 г. представляется но­вая попытка заселения и проведения дороги от Якутска до Охотска, не имеющих между собой никакого сообще­ния. Дорога на Алдан и Охотск представляла для работ еще больше неудобств, чем на Барабе. Здесь, кроме тундр и болот, разливавшихся летом, встречались утесистые и каменистые горы, ставившие непреодолимые препят­ствия. Согнанные сюда каторжники не были расположены ни поселяться здесь, ни производить работы; они разбе­жались, составили разбойничьи шайки и начали свиреп­ствовать по Сибири. В это время отрядами каторжных предводительствовал какой-то ссыльный князь Баратаев; каторжники даже брали один город; наконец, преследуе­мые войсками, эти толпы со своим предводителем кину­лись на север, дали войскам сражение, и Баратаев пал во льдах, пораженный несколькими пулями. Так кончилось это предприятие. Надо заметить, что побеги поселенцев и ссыльных как из партий, так и с мест поселения, были постоянным явлением во все прошлое столетие, чему, ко­нечно, способствовало плохо организованное препрово­ждение арестантов и пустынные пространства Сибири, представлявшие все удобства скрываться.

Первые заботы об устройстве ссыльных со стороны правительства, так же как и план обширной колонизации Забайкалья, мы встречаем в исходе XVIII столетия и нача­ле XIX. Указом Павла I в 1799 г. предположено поселить за Байкалом до 10 000 душ как отставных солдат, крепост­ных крестьян, сосланных с зачетом в рекруты, так и пре­ступников, не подлежащих в каторжные работы, построить им казенные дома, сделать для них запас хлеба на 11/2 года, снабдить их семенами, земледельческими орудиями и проч. Но и этот проект, при неудовлетворительной администра­ции того времени, так же как и все прежние попытки ко- лонизования ссыльными, потерпел неудачу. В 1801 г. посе­лено за Байкалом 1 454 человека колонистов из ссыльных, но вскоре дошло до сведения правительствующего Сената, что попытки устроить поселения за Байкалом «от небреж­ного исполнения предназначенных мер, вместо ожидаемой пользы, обращаются на погибель посылаемых туда людей». Отправленные в рубищах, полунагими, без всяких средств добыть себе пропитание, они бродили по сибирским до­рогам, прося милостыню; те же, которые достигали места назначения, не находили ни удобных мест для поселения и никакого содействия со стороны начальства. Поэтому ко­лонизация за Байкалом была приостановлена. В то же время для устройства ссыльных в Сибири был послан из Петер­бурга действительный статский советник Лаба. Сведения о пересылке и состоянии поселенцев в Сибири в 1802 г., со­общенные Лабой Сенату, были самого неутешительного свойства. Многие из ссыльных во время пересылки вовсе не снабжались ни кормовыми деньгами, ни одеждой, хотя суммы на это были ассигнованы; другие, которые снабжа­лись кормовыми деньгами на руки, проматывали их. Во­обще большая часть ссыльных терпела нищету, страдала от недостатка в пище и одежде и, питаясь подаянием, жила за счет жителей. Надзора за поселенцами не было никакого; многие, в противность положению, имели более 45 лет от роду; многие - хилые, увечные и неспособные для поселе­ния; с беременными женщинами и с больными поселен­цами обращались крайне небрежно: тех и других в самом жалком положении везли в партиях, не подавая им никаких медицинских пособий, оттого некоторые безвременно уми­рали, а женщины рожали в телегах. Словом, Лаба нашел, что неудобства разного рода, претерпеваемые поселенцами в пути, были чрезмерно велики и пересылка их производи­лась в таком беспорядке, что наконец потерялся счет людям и деньгам. Отведенные для поселенцев в Забайкалье зем­ли Лаба нашел рассеянными на пространстве 4000 верст, и многие к поселению решительно неудобными. Ни домов, ни хлеба для колонистов не было приготовлено.

Вследствие донесения Лабы были составлены новые проекты о поселении и устройстве ссыльных. По предложе­нию самого Лабы, следовало женившихся поселенцев и тех из них, кто обзавелся хозяйством, оставить в тех местах, где они находятся, других же поселить в Нижнеудинском окру­ге, на удобных местах. Вместе с тем были изданы новые осо­бые правила о поселенцах. Ими предписывалось: 1) водворе­ние производить в Тобольской и Иркутской губерниях, под главным наблюдением сибирского генерал-губернатора; 2) губернаторам предоставлялась полная свобода действий в отношении поселения и пересылки ссыльных, заботы о заготовке для них провианта, домов, орудий, семян для по­сева, доставление им скота: по одной корове на семью, по одной лошади, по три овцы и по три свиньи; 3) заселение начать с Нижнеудинского округа, водворив там 2 769 душ; 4) ремесленников поселять в городах, а неспособных зачис­лять в мещане; 5) вольных поселенцев вместе с ссыльны­ми не селить. На таких-то основаниях надо было устроить прибывших в 1807 г. в Нижнеудинский округ поселенцев. Устройство поселений поручено было вновь присланному гражданскому губернатору Трескину. Он принялся за это дело с подобающей энергией. Он составил подробные до последних мелочей правила для поселения, выбрал самых строгих исполнителей и предоставил им неограниченную власть в распоряжении ссыльными. В трехлетие с 1807 по 1809 г. были возведены эти казенные поселения, а в осталь­ные пять лет постоянно снабжались ссыльными. Поселен­цы селились на отведенных местах и тотчас же получали все нужное для хозяйства; они были обязаны заниматься вырубкой леса, постройкой жилищ для себя и для новопри­бывших, а также полевыми работами. Дома строились по чертежу для двух семей. Трескин, для поощрения браков ссыльных, выхлопотал у иркутского духовного начальства предписание ссыльным женщинам выходить замуж толь­ко за поселенцев. В деревнях устроили определенное число кузниц и хлебных магазинов. Выдаваемый скот подлежал строгому учету; все домашние принадлежности были под­робно усчитаны; работы сделаны обязательными. Таким образом, эти поселения, с принудительными и обязатель­ными работами, под строгим присмотром, очень походили на «военные поселения», впоследствии устроенные Арак­чеевым. Подобная жизнь, обставленная столь суровыми предписаниями, конечно, была очень тяжела для поселен­цев, и нечего удивляться, что в этих казенных деревнях, составлявших эссенцию и скопище самых дурных элемен­тов, вскоре обнаружилась полнейшая деморализация, и эти поселения ознаменовали себя разными преступлениями, в которых разбой играл видную роль. Побеги стали так часты, что пришлось прибегнуть к чрезвычайным мерам для обуздания поселенцев, что и возложено на исправни­ка Лоскутова, облеченного диктаторской властью. И он действительно обуздал, но какими средствами! Лоскутов застал поселения в самом неустроенном виде, и прежде всего предписал точные правила для хозяйства, для работ, регламентировал даже домашний быт поселян: они долж­ны были вставать, умываться, запрягать лошадь, месить квашню, печь хлеб по предписанным правилам; их учили, какие молитвы они обязаны читать утром и вечером, и т. д. Лоскутов сам наблюдал за нравственностью жителей и их работами; за неисполнение правил виновные подвергались жестоким наказаниям палками и розгами. Для уничтоже­ния преступлений Лоскутов ввел общую чудовищную от­ветственность: случалась где-нибудь кража - Лоскутов въезжал в селение и сек первого попавшегося, затем всех по очереди, пока не укажут вора. Создавая дисциплину и вводя свои правила, Лоскутов ездил с утра до вечера по деревням в сопровождении казаков и телег, нагруженных доверху розгами и палками. Посещение им деревни сопро­вождалось всегда страшными экзекуциями. Исследователи сибирской старины говорят, что он ввел особое наказание - «в пересыпку»: избив палками, он по тем же местам бил розгами. Доведя подчиненные ему колонии, посредством террора, до рабской дисциплины, Лоскутов впоследствии хвастался, что если кто нечаянно обронит кошелек на его тракте, то этот кошелек будет немедленно ему представлен. При таких условиях было создано до 18 поселений в Ниж- неудинском округе с 900 домами, 8 часовнями, 19 кузни­цами, 29 хлебными магазинами, 11 мельницами и 5 кожев­нями и до 34 селений в округе Нерчинском с подобным же устройством. Но при всем своем наружном благообразии и порядке эти поселения далеко не могли удовлетворить ко­лонизационным целям, так как и дисциплина, и этот поря­док тягостно отзывались на благосостоянии самих поселян, и, конечно, не могли искупить собой истязаний несчастных поселенцев; на таких основаниях могли процветать и вся­кие арестантские роты, и каторжные работы. Как учрежде­ние насильственное и неестественное, эти колонии должны были рушиться, и действительно вскоре рушились. Лишь только, по распоряжению Сперанского, был арестован за варварские поступки против поселенцев Лоскутов, как на­чалось падение этих поселений, и люди, вышедшие из-под гнета, пустились в бега и в разброд, и колонии совершенно обезлюдели и разрушились.

Так же неудачно окончилась попытка вначале нынеш­него столетия заселить ссыльными пустынные и неудоб­ные места Туруханского края, по дороге от Енисейска до Туруханска. Сюда переселено до 360 семей с целью развить здесь хлебопашество, но хлеб к северу от Енисейска верст на 300 и 400 не может уже родиться, и бедные поселенцы должны были обратиться к рыбной ловле и звероловству; не имея никаких хозяйств и влача самое бедное существо­вание, они разбрелись в разные стороны, и от земледельче­ских колоний не осталось и следа.

Картина ссылки на таких условиях, во все прошлое столетие и в начале нынешнего, конечно, была самая безотрадная. Крайне необеспеченное состояние ссыльных, блуждание их по сибирским пустыням голодными и бес­помощными, вымирание на Лене, на Барабе, в Туруханском крае - все это уменьшало число их и давало самый ничтож­ный остаток стране. Мы заметили притом, что при крайне неорганизованном препровождении ссыльные разбегались в разные стороны. Сибирь в прошлом столетии представ­ляла все удобства для бродяжества, и потому трудно было ожидать от ссыльных оседлой жизни, когда сами жители и промышленники вели кочевой образ жизни. При таких условиях ссылка прошлого столетия не могла оставить прочных результатов; несмотря на тысячи ссыльных, от­правляемых в Сибирь, начиная с царствования Елизаветы до начала нынешнего столетия, поселения их были очень незначительны. По официальным донесениям действитель­ного статского советника Лабы видно, что в начале XIX сто - летия всех поселенцев в Иркутской, Томской и Тобольской губерниях - всего 10 430 душ, находящихся в самом жалком положении. Таковы были убогие результаты более чем сто­летней ссылки в Сибирь! Эти результаты были тем неза­метнее, что Сибирь уже обладала 11/2 или 2 000 000 свобод­ным населением. Поэтому нельзя думать, будто бы ссылка в Сибирь закладывала здесь основание гражданственности и была важным колонизационным средством. Она неизме­римо далека от того значения, которое имела ссылка в Ав­стралии с ее конвиктами и эманципистами, отпущенными каторжными; если в Австралии ссылка полагала основание поселениям и ссыльные составляли почти исключительное население Сиднея и других колоний и преобладающее на­селение в больших городах новоголландских колоний Ве­ликобритании, процветанию которых изумляются теперь путешественники, - то ссыльные в Сибири устроили раз­ве несколько жалких деревень. Что мешало еще оседлости ссыльных в прошлом столетии, это то, что Сибирь пред­ставляла обширные пустыни и лесные пространства; все это давало средство ссыльным скрываться и свободно сло­няться по ямам, по заимкам и звероловным избушкам; да, наконец, они и принуждены были к этому, так как других промыслов, кроме звероловных, тогда и не существовало. Поэтому странно было бы ожидать от ссыльного оседлости, когда и остальная-то Сибирь была бродячая.

Неурядица в заселении ссыльными и необеспечен­ность их положения в Сибири побудили Сперанского хло­потать об издании новых уставов об устройстве ссыльных, которые и были изданы в 1822 г. Сперанский, как и Лаба, нашел пересылку в самом жалком состоянии: поселенцев гнали без всяких документов, без означения звания и, глав­ное, мест поселения; им не давали ни кормовых денег, ни вспоможения для обзаведения хозяйством. Все проекты Лабы остались бюрократической фантазией; единственное последствие последних распоряжений о ссылке Сперанский нашел в нижнеудинских и нерчинских деревнях с ужасным Лоскутовым во главе, которого, однако, должен был отдать под суд за его управление. Сперанский понял, что штраф­ная колонизация должна начаться на новых началах, чтобы дать какие-нибудь результаты. На саму Сибирь он, конеч­но, ошибочно смотрел как на исключительно ссыльную ко­лонию. Это страна, - говорит он, - удобная для ссылки и интересная в минералогическом отношении, но она не име­ет вовсе задатков для основания в будущем гражданско­го общества[214]. Но Сперанский, по крайней мере, понимал, что для упрочения ссыльной колонизации и для водворе­ния поселенцев необходимо обеспечить их существование, дать им средства обзавестись хозяйством и сделаться осед­лыми. Только при таких условиях возможно было ожидать прочных результатов от колонизации Сибири ссыльными. Таким духом и были пропитаны новые указы о ссыльных в 1822 г. Протекторат поселенческому труду ознаменовался целым рядом мер и установлений, состоящих в классифика­ции поселенцев на месте ссылке по способности их к труду и в доставлении средств при помощи вспомоществования и особого покровительства занятиям и оседлости поселенцев. По уставу о ссыльных 1822 г., ссыльнопоселенцы делятся на пять разрядов. Одни, способные к заводским и фабричным работам, должны были поступать на казенные заводы и фа­брики под именем «временно-заводских работников»; про­тив каторжных, ссылаемых на заводы, они получали двой­ную плату и ссылались в заводы на срок. Вторую категорию поселенцев составляли способные к ремесленным работам; они должны были селиться в городах и заниматься ремес­лами, для чего на счет казны были устроены особенные ремесленные дома; ремесленные работники разделялись на следующие отделения или артели по 35 человек в каж­дой: столяров, плотников, каменщиков, кузнецов, слесарей, медников, серебряников, кожевников, шорников, маляров и чернорабочих; ремесленные дома находились под казен­ным управлением. Третью категорию поселенцев составля­ли слабосильные и дворовые люди, не знающие ремесла и неспособные к сельским работам, точно так же незамужние женщины, неспособные к сельским работам. Такие лица приписывались к городам, к цеху слуг, и находились в рас­поряжении приказа о ссыльных; они отдавались в услуже­ние, по требованию местных жителей, за известную плату, не менее 1 руб. 50 коп. в месяц; эти цехи учреждались в гу­бернских и уездных городах. Четвертую категорию посе­ленцев составляли все способные к сельским работам; они делились на две категории: одни должны были пристраи­ваться по деревням старожилов, другие - основывать новые деревни на счет казны; поселенцы, селившиеся в деревнях старожилов, пользовались трехлетней льготой от податей и повинностей; в остальные семь лет платили половинный оклад и через 10 лет могли приписаться в крестьяне; старо­жилу, принимавшему поселенца, выдавалась половина аре­стантского содержания на четыре месяца[215]. Но устав пред­видел, что ссыльные, находясь без всякой помощи, не все могут приняться за сельские работы или наняться на вы­годных условиях, а потому для беспомощных проектиро­вал особые поселения и деревни в местах малонаселенных; эти поселения предположено было устроить на счет казны и отдать их под особый надзор местного начальства; поселен­цам в этих деревнях устраивались помещения, давали им в первый год провиант; их обеспечивали скотом, семенами и земледельческими орудиями; затем им давалось два года льготного времени; ссуда должна была выплачиваться по­степенно, в продолжительный срок; управление же поселен­цами, подчиненными военной дисциплине, устраивалось по образцу военных поселений. Наконец, пятую категорию составляли неспособные, больные, калеки и престарелые, имевшие более 60 лет: их предложено размещать по бога­дельням или отдавать в услуги зажиточным крестьянам. Та­кое разделение, казалось, обеспечивало средства к жизни всем поселенцам без исключения, поощряло их к честному труду и удовлетворяло как фабричный, ремесленный, так городской и сельских элементы ссыльных.

Но и этот идеальный устав постигла участь всех преж­них колонизационных мероприятий: при применении его на практике в первое же время встретились неодолимые препят­ствия, в особенности по устройству фабричной и заводской категории ссыльно-поселенцев. В Сибири в то время было семь казенных заводов: солеваренные, железоделательные, винокуренные; на всех них работали каторжные; труд здесь был тяжелый, содержание самое плохое, дисциплинарные наказания необыкновенно строгие. Ставить в те же условия ссыльно-поселенцев было несправедливо; к тому же число каторжных на заводах было так велико, что для поселенцев совсем не было работы, и поневоле пришлось отказаться от помещения их для работ на заводах. Что же касается до основания ремесленных заведений, то такие дома действи­тельно были устроены в Тобольске, Иркутске, Красноярске, точно так же как и отделения их в Верхнеудинске, Нерчин­ске, и Нижнеудинске; но и эти заведения, несмотря на их очевидную пользу, также не удались в Сибири. Причиной тому было их казенное устройство и неудовлетворительное управление: мелкие чиновники - люди неумелые, нимало не заинтересованные в деле - были очень плохими органи­заторами; наружная и формальная сторона процветали, но зато разные упущения по расчетам, расхищение казенного имущества и сами грубые злоупотребления нанесли казне значительные убытки, что естественно привело к закры­тию одного за другим всех ремесленных домов. Цехи слуг, существовавшие в первое время в губернских городах Си­бири, также понемногу были уничтожены. Таким образом, протекторат фабричному, заводскому и ремесленному тру­ду поселенцев окончился неудачно.

Посмотрим теперь, чем окончились попытки органи­зовать земледельческие колонии. Попыток к этому сделано было немало: в 1829 г. на счет правительства приступили к устройству в Восточной Сибири поселений для водворе­ния 5 955 ссыльных; в Енисейской губернии - 22, в Иркут­ской - 5. Они окончательно устроены в 1839 г. Число посе­ленцев к этому времени возросло до 59 523 душ мужского и 3 835 женского пола. Эти селения были построены по осо­бому плану самими поселенцами, но под надзором прави­тельственных агентов; выстроены красивые, обширные, но не удовлетворявшие сибирскому климату дома; колонистов снабдили скотом, земледельческими орудиями и на первое обзаведение выдали небольшие ссуды денег. Устройство этих колоний стоило значительных забот и затрат: губер­натор Степанов, человек дельный и просвещенный, писал, что поселенцам дано было по 15 десятин прекраснейшей земли, на пользу их употреблено 270 000 руб. ассигнация­ми безвозвратно, да сверх того, на продовольствие роздано им впредь до урожаев 211 000 руб. с возвратом. Несмотря, однако, на все эти заботы и издержки, опыт казенной ко­лонизации потерпел ту же участь, как и все ему предше­ствовавшие ссыльные колонии: поселенцы строили дома, сеяли хлеб в первое время, пока их принуждали; но прину­дительный казенный труд был для них тяжел и неприятен, и потому, как только прекратились принудительные меры и поселенцам было предоставлено жить свободно, то они в сороковых годах оставили эти деревни под разными пред­логами и разбрелись на все четыре стороны. «Посельщики, едва водворившись, - как приводит один автор, - оставили по большей части свои дома, стремились к бродяжничеству и преступлениям». Красивые казенные дома с обширными, светлыми окнами, правда, довольно холодные, правильные улицы и площади этих селений мигом опустели, предста­вив из себя только памятник об архитектурных талантах местного начальства. С тех пор уже давно стоят эти деревни пустыми; окна домов заколочены, сами дома разваливают­ся, на улицах разрослась трава[216].

Что же оставалось делать после этих попыток в деле развития в Сибири оседлой ссыльной колонизации? Делать новые затраты было бесполезно, и поневоле пришлось об­ратиться к старой, первобытной системе: ссыльных снова стали размещать по разным уже существующим деревням, населенным людьми свободными. С этих пор ссыльных стали приписывать к деревням старожилов и предоставля­ли им самим приискивать себе средства пропитания. Все ссыльные, таким образом, были отнесены к третьей катего­рии ссылки устава 1822 г. От них требовали только, чтобы они непременно занялись земледелием; но затем давалось право на надел в общей крестьянской земле, которой рас­полагало общество той волости, куда они были приписаны. Кроме того, ссыльно-поселенцы получили разрешение по­купать земли и дома. На первое время, определенное зако­ном, они избавлялись от податей и повинностей, но долж­ны были сами заботиться об устройстве своего хозяйства и ни ссуды, ни вспомоществования им не отпускалось. Такие правила, конечно, могли быть практически применяемы только к таким поселениям, которые, во-первых, были способны к земледельческим работам и, во-вторых, имели возможность на собственные средства устроить свое хо­зяйство. Но много ли было таких способных и таких состо­ятельных? Большинство ссыльно-поселенцев было реши­тельно неспособно к работе и не имело ни гроша за душой. Известно, что ссыльный на поселение вместе с ссылкой лишался всех прав, как личных, так и имущественных; следовательно, все его имущество переходило к другим; в партии он не мог ничего иметь при себе, кроме казенно­го платья; сами деньги у него отбирались; но если бы он и сумел хитростью припрятать деньжонки, то все их из­держивал дорогой, так как за все брали с него тройную плату. Таким образом, можно безошибочно признать (ис­ключения были крайне редки), что ссыльно-поселенец приходил в Сибирь, не имея никаких средств для обзаведе­ния себя хозяйством; следовательно, даже трудолюбивые и способные к сельским работам поселенцы с первого же шагу встречали неодолимые затруднения к прочной осед­лости. Что же сказать о тех поселенцах, которых пытались приучить к ремесленному и заводскому труду и, встретив в этом неудачу, обратили к земледелию. Эти положительно нищенствовали и бродяжничали. Таким образом, обраще­ние всех без исключения ссыльных к земледелию произ­вело полнейший хаос, и положение ссыльных стало опять почти таким же, каким оно было до Сперанского. Значи­тельная часть ссыльных состояла из людей, знакомых исключительно с фабричным или ремесленным трудом; были между ними промышленники, торговцы - одним сло­вом, люди, нисколько не знакомые с земледельческим тру­дом. Бедные деревни не могли удовлетворить этим рукам, требующим работы; поселенцы не имели ни средств, ни охоты создавать себе здесь хозяйство; от этого деревни на­полнялись тучами народа праздного, неспособного к рабо­те, бедного и вдобавок ожесточенного лишениями. Таким образом, для них оставался один выход - преступления и побег. И они бежали из этой пустыни, из этих бедных си­бирских деревень, где были осуждены на голод, унижение и страдания. Статистические цифры ссылки в Сибирь в на­чале XIX столетия и даже после 1822 г. приводят к заклю­чению, что она характеризовалась всегда громадным бро­дяжеством, смертностью поселенцев и преступлениями. Сколько эти причины действовали на уменьшение числа ссыльных, можно видеть из фактов, которые извлечены из документов бывшего приказа о ссыльных. С 1827 по 1846 г. из числа 154 755 человек обоего пола, сосланных в Сибирь, было до 18 328 возвращенных из России беглых поселенцев и каторжных. Ежегодная цифра этих побегов колебалась между 400 и 1400 человек. Но эта цифра показывает только число беглых, проникавших за пределы Сибири, а число беглых вообще было гораздо более значительно. В семь лет, например, возвращено в Сибирь было только 354 человека каторжных, тогда как в пять лет, с 1836 по 1841 г., только с четырех заводов в Восточной Сибири бежало 2 704.

Кстати, скажем здесь несколько слов о значении побе­гов с каторги. Ссыльные на каторгу и на заводы на срок по окончании этих сроков обращались на поселение и состав­ляли, следовательно, также колонизационный элемент; но если они бежали хотя раз, то сроки их наказаний почти удваивались. Каторжному срочному 1-го разряда, напри­мер, за первый побег, кроме 50-60 плетей, набавлялось еще 10 и 15 лет работы; за второй побег - 60-80 плетей и к прежним годам прибавка еще от 15 до 20 лет работы; в третий раз они уже делались бессрочными. Точно так же наказание увеличивалось в сроках и для каторжных 3-го разряда, а для ссыльно-поселенцев побег вел за собой ка­торгу! Таким образом, даже первый побег для ссыльного делался роковым. Сроки за него набавлялись, следова­тельно, увеличивалась безнадежность, и являлось более побуждений к новому побегу. Такие ссыльные, раз пой­манные в бегах, принуждены были вечно уже скитаться по каторгам и только временем отлучаться в бродяжество. Сами побеги с каторги были не особенно трудны, тем бо­лее, что само заводское начальство в прежнее время весь­ма мало обращало внимания на побеги. Народу для работ на заводах всегда было много, гораздо больше, чем было нужно, потому, как бы ни были значительны побеги, они не останавливали работ. И побеги с заводов и каторги в это время развились до страшных размеров.

По отчетам, опубликованным г-ном Максимовым, видно, что в 5 лет, с 1836 по 1841 г., с заводов иркутского и селенгинского солеваренных, троицкого и николаевского винокуренных ушло в бега 2 704 человека, с петровского железного завода в 10 лет, с 1842 по 1852 г., - 776 человек, с александринского винокуренного, с 1835 по 1841 г., - 1 837 человек, а с 1846 по 1854 г. - 1 113 мужчин и 19 жен­щин; в 25 лет с него бежало 6 879 человек. С прочих заводов бежало по столько же; так что можно приблизительно верно сказать, что со всех заводов, в каждое десятилетие, бежало 12 929 человек; ловили и возвращали, по среднему расчету, в десятилетие только 2 730 человек.

Число беглых поселенцев было еще значительнее; пойманных и уличенных в 9 лет, с 1838 по 1846 г., ока­залось 5 800 мужчин и 208 женщин. Но это число только уличенных; обыкновенно же поселенцы имеют обычай на­зывать себя непомнящими, бродягами или пишутся чужи­ми именами, подыскивая случай куда-нибудь приписаться или причислиться к местным батальонам. Поэтому дей­ствительное число беглых поселенцев вернее определяет­ся пойманными бродягами. Таких бродяг в эти же 9 лет в Сибири было поймано 13 788 мужчин и 3 528 женщин; большинство из них, конечно, ссыльные; в 20 лет с одного Урала укрывавшихся у подзаводских крестьян было вы­слано 13 769 человек, из которых уличенных ссыльных и варнаков было 53%[217]. Но и эти цифры все-таки недоста­точны: по ним видно только число пойманных и выслан­ных из разных местностей ссыльно-поселенцев; число же бродивших и скрывавшихся было, по всей вероятности, вдвое и втрое больше. Г-н Максимов приводит, что в Ени­сейской губернии с поселенческих мест водворения в три года, с 1857 по 1859 г., бежало 6 752 человека и поймано только 1 850 человек, т. е. 1/4 (100). Таким образом, из одной только губернии бежала 1/3 годовой сибирской ссылки на поселение. Сведения о быте поселенцев доказывают, что то же повторяется и во всей Сибири; нам говорили оче­видцы, что в некоторых волостях Тобольской и Иркут­ской губерний из 6 и 7000 приписанных поселенцев едва 2000 находится налицо: все остальные на приисках или в бродяжестве рассеяны по Сибири. Доктор Шпрек в своих статистических исследованиях о верхоленских поселен­цах приводит, что налицо их считается всего пятая часть; остальные в неизвестной отлучке. Принимая в расчет чис­ло пойманных бродяг в девятилетний период, с 1838 по 1846 г., - 17 000, можно безошибочно предположить, что их бежало, по крайней мере, вдвое, т. е. не менее 30 000; а прибавляя сюда 10 000 каторжных, получим, что бежа­ло более половины всех сосланных за это время, которых было 75 000 человек. Из числа этих беглецов пойманные сидели в острогах, где судились за свои побеги и за пре­ступления, а не пойманные бродили по пустыням сибир­ским[218]. Но те и другие одинаково не могли принести ника­кой пользы колонизации.

Затем мы должны исключить значительное число умирающих как в партиях во время дороги, так и в Сибири. Г-н Максимов приводит, что на 4500 ссыльных, в последние годы, оставались по болезни на дороге до Нерчинска 1260 и из них 260 умирало, не доходя до места поселения, т. е. 27 на 1000 (101). О значительном вымирании ссыльных на пути указывает и г-н Гагемейстер в обозрении истории ссыл­ки (102). Кроме смертности, надо принять во внимание, что в Сибирь приходит значительное число старых, увечных, калек и неспособных к работам, а потому и эти люди долж­ны считаться потерянными для колонизации. Таким обра­зом, вычитая число беглых, умерших в пути, находящихся в острогах за преступления в Сибири, наконец, неспособных и старых, мы увидим, что из общего контингента ссыль­ных число людей, способных к труду и поселению, остается крайне незначительное. Попробуем сделать приблизитель­ный расчет. Известно, что с 1807 по 1870 г. ссылка в Сибирь дала 460 000 человек - почти полмиллиона жителей для Си­бири могло бы быть важным приобретением. Но сколько же из них осталось в Сибири и принесло пользу колонизации? Во-первых, все число ссыльных, накопленное в 63 года, мы не можем считать существующим, а поэтому его надо раз­делить на поколения. Средняя продолжительность жизни для поселенцев в Сибири не могла быть больше 20 лет, так как все они являются уже взрослыми и преимущественно между 30 и 50 годами[219]. Таким образом, ссылку надо раз­делить на двадцатилетия, причем выйдет, что она в настоя­щем столетии давала до 150 000 на поколение. Затем, по­лагая из этого числа 40 000 беглых в каждое десятилетие и 3 050 умирающих в партии, мы увидим, что из всего числа ссыльных в 20 лет в Сибири оставалось только 67 000 чело­век; исключим из этого числа поселенцев, вновь попадаю­щих за преступления на каторгу, исключим старых, неспо­собных и калек, и мы найдем, что ссылка в 20 лет давала Сибири уже не 150 000, а только 60 000 человек, рассеянных по сибирским деревням и приискам. Притом поселенческое население очень мало размножалось естественным путем, так как браки между ними были редки. До Тобольска ссыль - ным совсем воспрещалось жениться; точно так же были ограничения для вступления в брак с каторжными. Затем само число ссыльных женщин далеко не соответствовало мужскому населению, так как ссыльные женщины состав­ляли [220]/6 часть, вернее, 18 женщин приходилось на 100 муж­чин; многие из них ссылались уже замужними, и Vg часть их была старее 40 лет. Большая часть этих женщин вела развратную жизнь; между ними многие были заражены си­филисом, что, в свою очередь, тоже немало препятствовало заключению браков между ссыльными. Что же касается бра­ков поселенцев с свободными сословиями в Сибири, то, не­смотря на поощрение их правительством1, они заключались очень редко, потому что местное крестьянство не желало отдавать своих дочерей за поселенцев, не имевших никакой собственности, ни даже движимого имущества, прежде чем те приобретут хорошую репутацию и обзаведутся хоть не­множко. Поселенцы притом нередко злоупотребляли этими браками и заключали их только для получения субсидии в 50 руб., и затем уходили в бродяжество. К тому же в Сибири до сих пор женщин менее чем мужчин.

Посмотрим теперь, каким условиям был подчинен труд ссыльных в Сибири, какую услугу они оказали этой стране как колонисты.

Мы сказали выше, что поселенец, по Уставу о ссыль­ных 1822 г., приписывался обыкновенно к волости и должен был заниматься сельскими работами. Являясь в Сибирь нищим и убогим, поселенец не имел средств обзавестись хозяйством; бывшее на родине его имущество передано во владение его родственникам и, как состоящее преимуще­ственно в земле, не могло быть капитализировано для пере­вода его в дальнюю Сибирь к бывшему владельцу, если бы даже новый владелец и захотел оказать великодушие свое­му несчастному родственнику. И приходилось поселенцу идти в работники к местному крестьянству. Труд этот был очень не легок, особенно для поселенца. Земледельческие занятия были тяжелее в Сибири, потому что сама природа здесь ставила наиболее препятствий: непроходимые леса и тайги, громадные пространства, суровые зимы и необыкно­венно жаркие лета, леса, усеянные мириадами насекомых, - все это обусловливало усиленный и тяжкий труд земле­дельца при распахивании новин, при вырубке леса и т. д. Условия труда, к которым привык сибирский крестьянин, были невыносимы для поселенца. Ему приходилось много­му учиться, ко многому приноравливаться. В то же время стремление к обогащению и дух корыстолюбия, свойствен­ный всем новым колониям, породили в Сибири сильнейшую эксплуатацию работников. Мироедство, с одной стороны, покручничество, батрачество и кабала, с другой, стали по­стоянным явлением в сибирских деревнях. Поэтому поло­жение батрака-поселенца у сибирского крестьянина было самое безотрадное. «Нет более лихого человека, - говорит поселенец, - как богатый сибирский мужик»: он требует работы неустанной, беспрерывной, не хочет знать праздни­ков. Жалованья батраку полагается в Западной Сибири не более 30 и 40 руб. в год; притом же оно не всегда исправно выплачивается, так что поселенцы охотнее берут на себя обязанности пастухов, караульщиков, перевозчиков и ис­полняют эти обязанности из-за хлеба, или даже побираются милостыней, только бы не работать у сибирского мужика- кулака, гоняющего их на работу до полного истощения сил. Жизнь поселенцев в деревнях в первое время ссылки осо­бенно не красна. Приходят они туда голодные, в лохмотьях, и требуют себе приюта. Общества отводят им обыкновенно одну мирскую избу или сруб, где они и живут все вместе, имея на всех одно ведро, один топор, а нередко носят по­переменно одно и то же платье. В этих отведенных им избах они проводят года, не заботясь или не имея возможности устроиться отдельно. Питая отвращение к тяжелому труду у сибирского крестьянина, к месту ссылки, проклиная Си­бирь, вечно желчные, недовольные и голодные, они бродят по деревням, выпрашивая милостыню, или сидят оборван­ные и подбитые по кабакам, готовые вступить в отважное предприятие, чтобы что-нибудь стянуть у крестьян. Не­редко через несколько дней по присылке они уже за какую- нибудь провинность препровождаются в местный острог. Редкие из них берут земли для разработки. Последнее объ­ясняется и тем, что крестьяне дают сами дурные наделы по­селенцам: новины, болота и т. д., и как только поселенец их обработает, то крестьяне нередко производят новый пере­дел земель и отбирают у поселенцев улучшенные их трудом земли. При таких условиях трудно было требовать от посе­ленцев любви к оседлости, без которой немыслимы колони­зационные успехи. Вот как, например, характеризует жизнь поселенцев в Верхоленском округе доктор Шпрек:

В 1863 г. в трех волостях Верхоленского округа чис­лилось до 4 875 душ поселенцев обоего пола; из них на 3 679 мужчин приходилось всего 1196 женщин. Недоимки на них были громадные; так, в 1863 г. считалось 16 355 руб. 39[221]/2 коп. Цифра значительная, - говорит автор, - при не­значительных окладах их податей1 и небольшом населении. Причинами этому служат: 1) отлучки поселенцев, подлежа­щих платежу податей; 2) числящиеся недоимки на умерших и 3) способ обложения, причем перечисление поселенца в оклад тянется много времени, и подать на нем накопляется. При этом еще надо принять в соображение, что число посе­ленческих хозяйств ничтожно. Из 3 679 поселенцев только 430 имеют дома в этой волости, а это зависит от того, что многие из поселенцев бегут с места перечисления, другие попадаются в преступлениях, третьи отправляются на зо­лотые прииски. Значительная часть этих людей пропадает и умирает в тайге, и на месте поселения живет не более пя­той части числящихся по спискам. Смертность, вследствие дурных условий жизни, между поселенцами несравненно большая, чем между крестьянами, в особенности случай­ная. Доктор Шпрек говорит, что один судебно-медицинский случай приходился:

Притом поселенческая пропорция составлена, прини­мая в соображение все списочное число поселенцев, тогда как их на месте жительства никогда не бывает даже и по­ловины. Такие невыгодные условия поселенческого быта в деревнях, к которым их приписывали, побудили, наконец, местное начальство ходатайствовать о дозволении поселен­цам отлучаться на прииски по паспортам. Это было разре­шено, и массы поселенцев двинулись в обетованный край.

Если поселенцы искали только каких-нибудь заработ­ков, из-за хлеба, и права отлучек, то для золотопромыш­ленности требовались бобыли, люди одинокие, без всяких хозяйств, способные в дальней тайге проживать по не­скольку лет и готовые на всякие тяжкие работы и на всякие условия найма. Поэтому золотопромышленники не жалели ничего, чтобы завлечь поселенцев, а поселенцы валили на прииски, обольщаемые большими заработками. Прииски, таким образом, с самого начала были обязаны своим су­ществованием этому бродячему, бедному и бессемейному народу. Картина приискового труда и таежной жизни в Си­бири представляла другую мрачную сторону поселенче­ского быта. Поселенцы, заключив формальные договоры в волостях с нанимателями, ранней весной отправлялись на прииски, на летние работы. В глухих лесах и дебрях, вдали от городов и властей, в полном безусловном распоряжении золотопромышленника и его приказчиков поселенцы рабо­тали с 15 апреля по 10 сентября, т. е. около пяти месяцев; они работали на открытом воздухе среди вьюг и непогод сибирской тайги, стоя в воде и в грязи в разрезах и шурфах, под дождем и снегом. Хотя, по закону, работы полагались с 5 часов утра до 8 часов вечера, т. е. по 12 часов в сутки, но распорядителям на некоторых приисках показалось и этого мало: они увеличили число рабочих часов до 14 и 15. Рабочих из поселенцев в прежнее время на золотых при­исках нередко помещали в неудобных во всех отношениях жильях, кормили их испорченной солониной, испорченным хлебом, колбой и диким луком. Рабочий поселенец поль­зовался одеждой, обувью и проч. от золотопромышленни­ка, что ему ставилось в счет втридорога, и это еще более закабаляло его. Рядом с тяжелыми работами шли тяжелые дисциплинарные наказания. При таких условиях на приис­ках развивались заразительные болезни, как тиф и цинга. Кто заболевал сильно и не мог работать, тех рассчитывали и отправляли с приисков назад[222]. На иных приисках работы были так тяжелы, что считались хуже каторжных. Известен случай, когда один каторжный, Черников, под чужим име­нем попав на прииски, скоро признался в обмене именем и просил, чтобы его отправили лучше на каторгу, так как работ на приисках выносить он не мог. Сам заработок на приисках за тяжелые работы был не особенно велик: рабо­чему, правда, полагалось от 3 до 15 руб. в месяц за работу, но чтобы получить до 15 руб., он должен был выполнять старательские работы сверх уроков, работая в неположен­ные часы, в праздники и т. д. На урочной работе, говорит г-н Флеровский, он и задатка не отработает. Но, получая са­мую большую плату - до 15 руб., - он все-таки не мог себя обеспечить. Г-н Флеровский рассчитывает, что рабочий, отлучаясь от семейства, не мог на приисках выработать на его содержание, так как для этого необходимо 130 руб., а он получал всего 75 руб. в пять месяцев.

На прииски, таким образом, могли ходить только одни бобыли и поселенцы; но и бобыль-работник, вырабатывая maximum 75 руб., за исключением задатка, который он полу­чил при найме и истратил, за исключением, наконец, забора на приисках и во время пути, не мог этим пятимесячным заработком без нужды прожить целый год. Он выходил с самыми ничтожными деньгами, не обеспечивающими его на зиму, и ему приходилось снова получать задаток на сле­дующий год, и таким образом, из года в год мучить себя тяжким трудом на приисках.

Что же, однако, влекло поселенцев к этим тяжелым работам? Сметливые золотопромышленники Сибири зна­ли нужду и крайность поселенцев, знали их характер и не щадили ни обещаний, ни денежных приманок в виде задат­ка за работу. Обыкновенно бойкие приказчики золотопро­мышленников рыскали по Сибири, раскидывая паутину, т. е. разыскивая и собирая разную голытьбу, бобылей- недоимщиков, закутившихся крестьян, разоренных бедня­ков и неимущих поселенцев. Таких людей нетрудно было подкупить на разные обещания и значительные задатки - в 30, 40 и 50 руб. С жадностью принимались эти задатки, которые предполагалось употребить на уплату податей и дорожные издержки; но так только предполагалось, а в действительности эти задатки сейчас же прокучивались и разматывались; по деревням шло веселье, но зато тем горче приходилось расплачиваться в тайге за эти задатки. Рабочие понимали, что они попали впросак и, закаиваясь ходить на прииски, торопились работать, желая скопить хоть сколько-нибудь денег. Но кончаются работы, расчет сделан; немного пришлось получить рабочему, но он все- таки доволен; он оживает, когда после тяжелого труда, то­скливой жизни, полной лишений, выйдет на широкий про­стор сибирских сел, где его встречают приветливо разные промышленники, желающие попользоваться на его счет. Торговцы тащат его в свои лавки, предлагая разные това­ры; гостиницы и харчевни манят его с голодухи; перед ним широко растворяются двери развеселых кабаков; по ули­цам прогуливаются красивые сибирячки в душегрейках, и вот - загремела музыка, полилось зелено-вино, закружи­лась буйная голова поселенца, захотелось ему хоть на миг забыть свое горе, хвастнуть своим добром - и пустить по­боку заработок! Буйная вакханалия охватывает его после стольких лишений, и он тратит заработок с безумной рас­точительностью. Но не прошло еще похмелье, как он уже давно выброшен из кабака - пропившийся, обобранный и едва одетый. Проклиная свою слабость, он возвращается в свою деревню по-прежнему голодный и в рубище. Сно­ва приходит тяжелая зима; снова является соблазн в виде задатка, и он опять нанимается на прииски. Многие, не доходя до дому, прокутившись, отыскивают приискового приказчика и нанимаются на прииски и, спуская из года в год заработок, работают в вечной кабале из-за того толь­ко, чтобы неделю или две осенью провести в разврате и буйных оргиях. Соблазн, опутывающий поселенцев, так велик, что от него не удерживаются самые стойкие. Один из поселенцев, старик малороссиянин, рассказывал мне, что он, боясь соблазна, семь лет не выходил с приисков и копил деньги, - наконец, вышел оттуда с порядочным запасом денег и с твердым намерением зажить теперь сво­им домом оседло в Сибири. Он, конечно, очутился прежде всего в торговом таборе, выехавшем встретить рабочих. «Захотела душа моя, - говорит он, - один шкалик, только один. Выпил, хожу и креплюсь. Захотела душа моя еще один шкалик, ничего не поделаешь с душой! Да как вы­пил, так взял целую сотню шкаликов для братии выста­вил. Целый день я компанию поил, а другой день лежал без шаровар, черт знает где, в какой-то канаве! С тех пор пошел опять на прииски и не выхожу!» Такова была демо­рализующая сторона приисков.

Эту горькую сторону приискового труда давно поняли сибирские крестьяне, не раз возвращавшиеся голодными и нищими в семьи, хотя ожидали получить чуть не целые бо­гатства; зато после первых тяжелых опытов крестьянство не захотело более знакомиться с приисковыми порядками, и из крестьян стали ходить туда разве горькие бобыли да со­всем разорившиеся; безземельные же и бродячие поселен­цы не смели дать себе зарока и, окончательно развращен­ные приисками, составили почти единственный рабочий контингент золотых приисков. Любопытен следующий от­рывок из рапорта одного исправника Енисейской губернии. «Возмутительные факты (злоупотреблений на приисках), - пишет он, - доказываемые делами енисейского земского суда и других полицейских мест и разносимые в рассказах рабочих, выходящих с приисков, до того делаются извест­ными в рабочем классе, что порождают в нем только ужас и отвращение к приисковым работам. Ни огромные задатки, ни баснословные заработки, прославляемые нанимателями приисковых работников, не привлекают уже никого из лю­дей, не потерявших еще доброй нравственности, хотя бы и терпящих какую бы то ни было нужду в деньгах. Идут же на прииски люди бездомные, пьяницы, больные и бессиль­ные, которые на местах своего водворения служат в тягость своим обществам. Из 18 397 человек мужчин, населяющих собой Енисейский округ, на прииски ходят только 100 че­ловек с небольшим». Работать на прииски идут, как мы сказали, почти исключительно ссыльные. Доктор Шпрек, в своей записке о поселенцах Верхоленского округа, приво­дит следующую параллель между крестьянами, отлучаю­щимися на прииски, и поселенцами:

Из всего числа поселенцев в этом округе на прииски уходило 2/3. Таким образом, поселенцы связали свою судьбу с приисками, но не впрок пошла им эта связь. Постоянные болезни на приисках уносят ежегодно много жертв из числа 30 000 поселенцев, здесь работающих. Многие, не выдер­жав, пускались в бега и часто пропадали без вести, убивае­мые по дороге, как говорят, даже своими товарищами, поль­стившимися на какой-нибудь полтинник или рубль1.

Обозревая положение поселенцев на приисках и их работы, нельзя не придти к заключению, что и с этой сто­роны они приносили очень мало пользы колонизации, и не могли оказывать действительных услуг стране. Это была масса вечно кабального, бродячего и безымущественного народа, - масса притом крайне деморализованная. За ис­ключением летнего рабочего времени, приисковые рабочие- поселенцы проводили время праздно в деревнях и городах. Проводя целую жизнь то в тяжком труде летом, то в празд­ности в остальное время года, убив свои силы, они возвра­щались под старость в деревни, уже ни к чему не способные. Здесь они нищенствовали и бродяжили до самой смерти.

При таких исключительных условиях, в какие был поставлен поселенческий труд, конечно, невозможно было и требовать, чтобы он дал благотворные результаты для страны. Этот труд, во-первых, не был поставлен в одина­ковые условия с трудом туземцев и новоселов, как назы­вают в Сибири вольных колонистов в противоположность ссыльно-поселенцам, а, во-вторых, он был и другого, го­раздо низшего качества. Поселенец, насильственно пере­селяемый, не мог иметь особого желания создавать себе собственность и благосостояние в новой стране, к кото­рой он питал скорее антипатию; трудиться побуждала его только опасность умереть с голоду, а, следовательно, о ка­честве и производительности труда для страны тут нечего было и думать: поселенец брался за тот труд, на который не было охотников из местных жителей. Человек без се­мьи, без дома, кочующий работник, он естественно вовсе не заботился о сбережениях, и если ему случалось приоб­рести несколько лишних грошей, то он не затрачивал их плодотворно на прочное обзаведение хозяйством, не при­бавлял своего капитала к капиталу страны, а большей ча­стью, под влиянием горя и одиночества, растрачивал его на мгновенные удовольствия. Само психическое состояние поселенца отчасти препятствовало ему сделаться хорошим работником: постоянно недовольный, страдающий как человек гонимый, презираемый, лишенный многих граж­данских и человеческих прав, он трудился кое-как; в нем не было главного, что возвышает труд и делает его прият­ным для трудящегося: в нем не было необходимой энергии и сознания полезности труда. Поселенец до сих пор в Си­бири считается самым плохим, неумелым, ленивым и не­добросовестным работником. «Могу ли я взять его к себе в работники, - говорит сибирский крестьянин, - когда он проживет у меня неделю, украдет что-нибудь, да и уйдет бродяжить!» На золотых приисках поселенец, особенно из бродяг, считается по труду слабосильнее и ленивее кре­стьянина, и это понятно: изнурение по острогам, телесное наказание, иногда предварительные работы на каторге и тяжкие испытания в жизни не могли не подействовать на его физическую организацию. В городах в качестве при­слуги они также не пользуются доверием. Сравнивая, та­ким образом, вольного колониста Сибири с ссыльным, мы найдем огромную разницу в пользе, которую приносит тот и другой: 10 крестьянских семейств принесут ее в несрав­ненно большем размере, чем 100 или даже 200 поселенцев.

Подводя к итогу все сказанное нами выше относитель­но наличной численности поселенцев, водворившихся в Сибири, качества труда ссыльных и степени их оседлости, мы должны вывести заключение, что ссылка в Сибирь до сих пор почти вовсе не имела колонизационного значения. Даже само число ссыльных, водворенных в Сибири, не де­лало чувствительного увеличения в общем итоге сибирско­го населения. И в самом деле, что могла значить прибавка 60 тысяч человек в течение 20 лет? По отношению к воль­ному сибирскому населению она составляла одну семьде- сятпятую часть его; она была как бы каплей в море. Кроме того, большая часть поселенцев жила на приисках или ски­талась по Сибири, нищенствуя и проводя время в праздно­сти; поселенцы были не оседлым населением, а бродячим, неспособным ничего производить для новой своей родины. «К сожалению, должно сказать, - говорит г-н Пейзен, - что в настоящее время, в особенности с тех пор, как развились в Сибири золотые прииски, колонизация ссыльных не до­стигает своей цели: ссыльные увеличиваются только чис­лом, но влияние их на заселение края и развитие в нем духа предприимчивости - самое ничтожное»[223].

Оседлость поселенцев шла очень туго. Мы видели, на­пример, что из числа всех приписанных поселенцев, судя по Верхоленскому округу, обзаводилась хозяйством едва пятая часть. «Какую же пользу приносит этот люд краю и населению, составляя пятую часть наличного числа? - го­ворит доктор Шпрек. - Мало и очень мало из сосланных на поселение становятся полезными членами общества и рас­считывают на свою дальнейшую судьбу». И таков взгляд всех исследователей, изучавших колонизационное значе­ние нашей ссылки.

Рассматривая нашу ссылку по отношению к ее колони­зационному значению, мы видим, что она не достигла пред­положенной цели - заселения Сибири. Поселенцы не только не являются преобладающей частью сибирского населения, но, напротив, составляют самую ничтожную и быстро вы­мирающую часть его. Несмотря на все усилия добиться сли­тия ссыльных с туземцами, этого сделать не удалось, и по­коление за поколением прибывающих в Сибирь бобыльных и неженатых поселенцев вымирает и пропадает бесследно. «Происхождение от ссыльных», приписываемое сибирякам, поэтому нимало не подтверждается историческими исследо­ваниями, и название «варначьей крови» остается остроум­ной, но, к сожалению, малоосновательной выходкой.

Имея столь сомнительное колонизационное значение даже в прежнее время, ссылка, конечно, еще менее может приобрести его теперь: если она была сколько-нибудь необ­ходима в первое время заселения Сибири, когда последняя была совершенно пустынна, то ныне, при свободном прито­ке колонистов и при естественном размножении туземцев, необходимость ее для колонизационных целей стала еще менее очевидна, - тем более, что обратные, темные и невы­годные стороны ссылки, не бросавшиеся в глаза в прежнее время, - в настоящее время, при увеличивающемся населе­нии азиатских провинций, выступают все резче и резче.

III.