ИГОРНЫЙ ДОМ КОЛЕМИНА

В начале марта 1874 года в одной из вто­ростепенных и давно уже не существу­ющих петербургских газет появилась передовая статья на тему о безнравст­венных проявлениях общественной жиз­ни в Петербурге.

Обвинительный характер этой статьи и указание на существование ряда игорных домов побудили меня по­ручить секретарю при прокуроре окружного суда К. И. Масленникову посетить редакцию газеты и спро­сить, обладает ли она фактическим материалом в под­тверждение сообщенных ею данных и не пожелает ли она поделиться последними с прокурорским надзором, который она так изобличает в бездействии. Ответ был дан очень неопределенный, но дня через два мне подали в моей камере карточку ответственного редактора газе­ты. Ни в манере этого господина выражаться, ни в его внешних приемах не было ничего, что давало бы повод видеть в нем журналиста по призванию или по долго­летней профессии. C первых же его слов я увидел, что это человек, чуждый литературе и ее истинным интере­сам и «примазавшийся» к ней из личных расчетов или, быть может, нанятый в качестве Strohredaktor’a[108] для ответа по искам о клевете и диффамации в печати* Впадая то в таинственный, то в фамильярный тон, по* глядывая на меня с «беспокойною ласковостью взгля­да», он поведал мне, что сведения об игорных домах составляют секрет редакции.

Ha другой день я пригласил к себе начальника сыск­ной полиции И. Д. Путилина и поручил ему произвести самое тщательное дознание об игорных домах. Он до­ставил мне его через неделю. Оказалось, что в Петер­бурге действительно существует дом, где происходит азартная игра в рулетку на большие суммы и при на­личности всех необходимых по закону атрибутов игор­ного дома, то есть куда возможен доступ незнакомым с хозяином квартиры, где организован размен денег, облегчающий игру, и где есть особый крупьё, или, как его называет наш закон, счетчик. Устроителем и содер­жателем этого дома оказался штабс-ротмистр Колемин, а счетчиком — отставной поручик Тебеньков. Представ­ляя дознание, Путилин дал мне понять, что на содейст­вие местной общей полиции для обнаружения этого игорного дома рассчитывать трудно: одни могут быть заинтересованы в его существовании материально, дру­гие же боятся ответственности за несвоевременное доне­сение об этом существовании. Сознавая, что по самому характеру своего устройства типический игорный дом мо­жет быть доказательно установлен лишь во время игры в нем, я решился воспользоваться законом 18 мая 1871 г., по которому прокурорскому надзору было пре­доставлено прибегать к содействию жандармской поли­ции и по общим, а не только по политическим преступ­лениям.

Поставив стражу у парадных дверей квартиры и установив надзор за швейцаром, лица, уехавшие от меня, вошли с черного хода и, приняв меры, чтобы при­слуга, которую застали при благодушном чаепитии, не могла поднять тревоги, прошли через ряд комнат и вошли в ярко освещенную залу в тот момент, когда Колемин, обращаясь к сидевшим за длинным столом с рулеткой гостям, воскликнул: «Messieurs, faites votre 'jeu!>>[109]. Bce были так увлечены, что даже не заметили вошедших, и только обращенные к Колёмину слова Маркова: «Позвольте вас остановить», вывели из без­оглядной напряженности этих людей, «знобимых, по вы­ражению Пушкина, стяжанья лихорадкой». Bce вскочи­ли с мест и большинство, побросав лежавшие перед ними деньги, бросились бежать в переднюю, чтобы тщетно попытаться уйти. A между тем среди них было несколько лиц, титулованных и с довольно видным об­щественным положением, и дажедипломатическийпред- ставитель одной из второстепенных держав. Bo время составления полицейского протокола некоторые из них заявили, что состоят близкими знакомыми хозяина, но лишь 2 из 14 человек Колемин мог назвать по имени и отчеству, а большую часть фамилий перепутал. Двое из гостей, очевидно, не сознавая, какую улику они дают против него, растерянно спросили Колемина, следует ли им платить за роскошный ужин а Ia fourehette[110], накры­тый в соседней комнате, а губернский предводитель дворянства одной из внутренних губерний стал уверять, что попал сюда по недоразумению, ошибившись квар­тирой, и отказывался взять лежавшую перед ним кучу несомненно ему принадлежавших полуимпериалов.

Bce это, в четвертом часу ночи, лично сообщил мне Марков, привезший акт осмотра и копию постановления следователя о приступе к следствию и о привлечении

Колемина в качестве обвиняемого в устройстве игорно­го дома. Успех превзошел наши ожидания... Ho, про­сматривая протокол, я не нашел в нем фамилии Тебень- кова, и на мой вопрос по этому поводу Марков сказал мне, что Тебеньков на этот раз отсутствовал по болезни, а роль крупье исполнял сам Колемин. Это обстоятель­ство заставило меня сильно встревожиться. Bce приз­наки игорного дома были налицо, но дело в том, что Колемин находился на действительной военной службе, а по закону дела о преступлениях воинских чиновнепод- судны суду гражданского ведомства и, следовательно, могут быть возбуждены прокурором окружного суда лишь в том случае, когда вместе с военными в качестве пособников или сообщников участвуют лица граждан­ские. Ha удостоверенное мне Путилиным постоянное пребывание у Колемина при игре в качестве крупье (то есть пособника) отставного офицера Тебенькова я и рассчитывал твердо и вдруг его-то, как нарочно, и не оказалось! Таким образом, выходило, что я возбудил дело окружному суду не подсудное и, следовательно, превысил свою власть. Это было чревато разного рода жалобами и протестами со стороны не только обвиняе­мого, но и военных властей.

Я решился пойти навстречу опасности и утром по­слал в собственные руки военного министра Дмитрия Алексеевича Милютина письмо с подробным изложени­ем всех обстоятельств привлечения Колемина.

По закону (ст. 990 Уложения о наказаниях) Коле­мин в случае осуждения его за устройство игорного до­ма подлежал штрафу до 3000 рублей, но, ввиду того что по книгам его значился выигрыш в размере 49 500 рублей за одни лишь последние месяцы до обна­ружения его игорного дома, такое наказание, очевидно, бьшо лишено и карательной и предупредительной силы., Он мог, подобно одному из героев Островского, сказать: «При нашем капитале это всегда возможно», и, обста­вив свою деятельность большими предосторожностями, продолжать ее впредь до нового штрафа. Эти 49 тысяч были приобретены, несомненно, преступным образом в заманчиво устроенном и роскошно обставленном при­тоне. Ho вещи, приобретенные преступлением, согласно 512 статье полицейского устава, возвращаются тем, у кого они взяты, а если хозяев не окажется, то вещи продаются, и вырученные суммы поступают на улучше­ние мест заключения. Я решился применить эту статью к Колемину, «дабы другим, на него глядючи, не повадно было так делать», и предложил наложить в этом раз­мере арест на деньги Колемина, находившиеся на хра­нении в Волжско-Камском банке, с тем, чтобы та сум­ма, которая не будет востребована проигравшимися у него лицами, была обращена в пользу колонии и приюта для малолетних преступников в окрестностях Петер­бурга. Судебный следователь и окружной суд согласи­лись с таким моим взглядом, и арест был наложен.

Это произвело чрезвычайный переполох в кругу пе­тербургских игроков и вызвало массу толков самого фан­тастического содержания. Стали рассказывать, что я за­вален просьбами от когда-либо и что-либо проигравшйх о возвращении им их денег и что я намерен привлечь к суду всех лиц, известных крупными карточными выиг­рышами, в том числе нескольких видных и влиятельных членов английского клуба, носивших имена громкие не в одной официальной области. Bce это были нелепые и невежественные, с юридической точки зрения, измышле­ния, но по делу Колемина, действительно, поступило два или три заявления о принадлежности подавшим их оставшихся в ночь на 15 марта на игорном столе денег. Нечего и говорить, что приятели и единомышленники Колемина были приведены моими «мероприятиями» B крайнее негодование, разделямое и многими завсегда­таями тех клубов, где велась крупная игра. Как это часто бывает у нас, люди, весьма беззаботные по части своих гражданских и политических прав, едва дело кос­нулось одного из близких к ним по духу рыцарей лег­кой наживы, стали вопить чуть не о нарушении мною священной неприкосновенности домашнего очага.

B один прекрасный день ко мне в камеру пришел в сопровождении молодого человека видный сановник, очень причастный вместе с тем к литературе. Высказав мне свой взгляд на содержание игорного дома как на дело совершеннодомашнееиникого некасающееся,кро- ме посетителей, которые «ведь не маленькие и понимают, что делают», он прооил меня заступиться за «бедного Ко­лемина», с которым суд,наложивший арестна деньги,по- ступил возмутительно и по-грабительски, как не поступа­ют с порядочными людьми. При этом он прибавил, что я его пойму и сделаю так, чтобы суд отдал деиьги назад. «Вы ошибаетесь,— сказал я,— я вас не понимаю, так как не могу себе представить, чтобы человек, нося­щий ваше звание, и притом писатель, мог не сознавать преступности содержания игорного дома. A в суде помочь не могу: вы, очевидно, не знаете, что «возмути­тельный» арест на деньги наложен по моему предложе­нию. Считать это законное распоряжение суда грабе­жом (не говоря уже о неуместности этого выражения) так же основательно, как называть Колемина порядоч­ным человеком, забывая, что слово «грабеж» скорее всего должно быть отнесено к нему». Приведенный са­новником молодой человек, которого я считал за кого- либо из многочисленных родственников первого из них, в видимом смущении быстро встал со стула и густо по­краснел. «Ах, помилуйте, что вы, что вы, — забормотал мой сановный посетитель, — это ему обидно. Позвольте вам представить его: это — Колемин». «Вы слишком поздно это делаете,— заметил я,— и, приведя ко мне го­сподина Колемина без предупреждения меня о том и без моего разрешения, вы повинны перед ним B том, что ему пришлось выслушать резкий о себе отзыв. Беседа наша кончена, и я вас, господа, не удерживаю». «Вы разбили карьеру молодого человека»,— с пафосом сказал мне, уходя, глубоко обиженный сановник. «Игорную?» — от­ветил я ему вопросительно. Ho он только махнул рукой, очевидно, убедившись в невозможности добиться право^ судия.

Колемин был присужден окружным судом K 2000 рублей штрафа, а с деньгами, арестованными у него, определено было поступить по 512 статье полицейского устава.

«Qui а bu-boira!»[111]. Колемин переселился во Фран­цию, а затем в Испанию и там, по слухам, продолжал некоторое время свою деятельность в С.-Себастьяне.