ИВАН ДМИТРИЕВИЧ ПУТИЛИН

Начальник петербургской сыскной полиции Иван Дмитриевич Путилин был одною И3 тех ДаРовитых личностей, KOTOрый умел искусно выбирать и не менее искусно держать в руках старый петербургский градоначальник Ф.

Прошлая деятельность Путилина, до по­ступления его в состав сыскной полиции, была, чего он сам не скрывал, зачастую весьма риско­ванною в смысле законности и строгой морали; после ухода Трепова из градоначальников отсутствие надлежа­щего надзора со стороны Путилина за действиями неко­торых из подчиненных вызвало большие на него наре­кания. Нов то время, окотором я говорю (1871—1875rr.), Путилин не распускал ни себя, ни своих сотрудников и работал над своим любимым делом с несомненным же­ланием оказывать действительную помощь трудным за­дачам следственной части. Этому, конечно, способство­вало в значительной степени и влияние таких людей, как, например, Сергей Филиппович Христианович, зани­мавший должность правителя канцелярии градоначаль­ника. Отлично образованный, неподкупно честный, пре­красный юрист и большой знаток народного быта и ли­тературы, близкий друг И. Ф. Горбунова, Христианович был по личному опыту знаком с условиями и приемами производства следствий. Ero указания не могли пройти бесследно для Путилина. B качестве опытного пристава следственных дел Христианович призывался для сове­щания в комиссию по составлению судебных уставов.

Этим уставам служил он как правитель канцелярии гра­доначальника, действуя при перекрещивании двух пу­тей— административного усмотрения и судебной неза­висимости — как добросовестный, чуткий и опытный стрелочник, устраняя искусною рукою, с тактом и до­стоинством неизбежные разногласия, могшие перейти в резкие столкновения, вредные для роста и развития на­шего молодого, нового суда. Ha службе этим же уста­вам в качестве члена петербургской судебной палаты окончил он свою не шумную и не блестящую, HO истин­но полезную жизйь.

По природе своей Путилин был чрезвычайно даровит и как бы создан для своей должности. Необыкновенно тонкое внимание и чрезвычайная наблюдательность, в которой было какое-то особое чутье, заставлявшее его вглядываться в то, мимо чего все проходили безучастно, соединялись в нем со спокойною сдержанностью, боль­шим юмором и своеобразным лукавым добродушием. Умное лицо, обрамленное длинными густыми бакенбар­дами, проницательные карие глаза, мягкие манеры и малороссийский выговор былй характерными наружны­ми признаками Путилина. Он умел отлично рассказывать и еще лучше вызывать других на разговор, и писал не­дурно и складно, хотя место и степень его образования были, по выражению И. Ф. Горбунова, «покрыты мра­ком неизвестности». K этому присоединялась крайняя на­ходчивость в затруднительных случаях, причем про него можно было сказать «qu’il connaissait son monde»[112], как говорят французы. По делу о жестоком убийстве для ог­рабления купца Бояринова и служившего у него маль­чика он разыскал по самым почти неуловимым призна­кам заподозренного им мещанина Богрова, который, ка­залось, доказал свое alibi (инобытность) и с самоуве­ренной усмешечкой согласился поехать с Путилиным к се­бе домой, откуда все было уже тщательно припрятано. Сидя на извозчике и мирно беседуя, Путйлин внезапно сказал: «А ведь мальчишка-то жив!» «Неужто жив?»,— не отдавая себе отчета, воскликнул Богров, утверждав­ший, что никакого Бояринова зиать не знает, и со­знался...

B Петербурге, в первой половине 70-х годов, не было ни одного большого и сложного уголовного дела, в ро­зыске по которому Путилин не вложил бы своего труда. Мне пришлось наглядно познакомиться с его удивитель­ными способностями для исследования преступлений B янЕаре 1873 года, когда в Александро-Невской лавре бы­ло обнаружено убийство иеромонаха Иллариона. Илла­рион жил в двух комнатах отведенной ему кельи мона­стыря, вел замкнутое существование и лишь изредка принимал у себя певчих и поил их чаем.

•На столе стоял самовар и стакан с остатками недо­питого чая.

Из комода была похищена сумка с золотой монетой (отец Илларион плавал за границей на судах в качест­ве иеромонаха). Убийца искал деньги между бельем и тщательно его пересмотрел, но, дойдя до газетной бу­маги, которою обыкновенно покрывается дно ящиков в комодах, ее не приподнял, а под нею-то и лежали про­центные бумаги на большую сумму. Ha столе у входа стоял медный подсвечник в виде довольно глубокой чашки с невысоким помещением для свечки посредине, причем от сгоревшей свечки остались одниследы,асама чашка была почти на уровень с краями напол­нена кровыо, ровно застывшею без всяких следов брызг.

Судебные власти прибыли на место как раз в то время, когда в соборе совершалась торжественная па­нихида по Сперанском — столетие со дня его рождения. Ha ней присутствовал государь и весь официальный Пе­тербург. Покуда в соборе пели чудные слова заупокой­ных молит-в, в двух шагах от него, в освещенной зимни'м солнцем келье происходило вскрытие трупа несчастного старика.

Состояние пищи в желудке дало возможность опре­делить, что покойный был убит два дня назад вечером. По весьма вероятным предположениям, убийство было совершено кем-нибудь из послушников, которого старик пригласил пить чай. Ho кто мог быть этот послушник, выяснить было невозможно, так как оказалось, что в мо­настыре временно проживали без всякой прописки по­слушники других монастырёй, причем они уходили со­всем из лавры, в которой проживал сам митрополит, не только никому не сказавшись, но даже по большей части проводили ночи в городе, перелезая в одном, специаль­но приспособленном месте через ограду святой сбители.

Bo время составления протокола осмогра трупа при­ехал Путилин. Следователь сообщил ему о затруднении найти обвиняемого. Он стал тихонько ходить по компате, посматривая туда и сюда, а затем, задумавшись, стал у окна, слегка барабаня пальцами по стеклу: «Я пошлю,— сказал он мне затем вполголоса,— агентов (он выгова­ривал ахентов) по пригородным железным дорогам. Убийца, вероятно, кутит где-нибудь в трактире, около станции». «Ho как же они узнают убийцу?»,— спросиля. «Он ранен в кисть правой руки»,— убежденно сказал Путилин. «Это почему?»—«Видите этот подсвечник? Ha нем очень много крови, и она натекла не брызгами, а ровной струей. Поэтому это не кровь убитого, да и на­текла она после убийства. Ведь нельзя предположить, чтобы напавший резал старика со свечкою в руках: его руки были занятьь— в одной был нож, а другою, как видно, он хватал старика за бороду».— «Ну, хорошо. Ho почему же он ранен в правую руку?» — «А вот почему. Пожалуйте сюда, к коМ'рду. Видите: убийца тщательно пе­рерыл все белье, отыскивая между ним спрятанные день­ги. Вот, например, дюжина полотенец. Он внимательно переворачивал каждое, как перелистывают страницы книги, и видите — на каждом свернутом полотенце сни­зу— пятно крови. Это правая рука, а не левая: при пе­ревертывании левою рукою пятна были бы сверху...»

Поздно вечером, в тот же день, мне дали знать, что убийца арестован в трактире на станции Любань. Он оказался раненным в ладонь правой руки и расплачи­вался золотом. Доставленный к следователю, он сознал­ся в убийстве и был затем осужден присяжными засе­дателями, но до отправления в Сибирь сошел с ума. Ему, несчастному, в неистовом бреду все казалось, что к нему лезет отец Илларион, угрожая и проклиная...

Путилин был очень возбужден и горд успехом своей находчивости.

У судебного следователя, в моем присутствии, пу­стился он с увлечением в рассказы о своем прош­лом.

Вот что, приблизительно, как записано в моем днев­нике, он нам рассказал тогда. «Настоящее дело зауряд­ное, да теперь хороших дел и не бывает; так все — дрянцо какое-то.

ведь, братец, вор». «Что ж, Иван Дмитриевич, греха не­чего таить — вор».— «Так тебя следует выслать».-«По- милуйте, Иван Дмитриевич!» — «Ну, какой ты вор?! Bop должен быть из себя видный, рослый, одет по-почтен­ному, а ты? Hy посмотри на себя в зеркало — ну какой ты вор? Так, мразь одна».— «Что же, Иван Дмитриевич, бог счастья не дает. Уж не высылайте, сделайте боже­скую милость, позвольте покормиться».— «Ну, хорошо, неделю погуляй, покормись, а через иеделю, коли не по­падешься до тех пор, вышлю: тебе здесь действовать никак невозможно...». To ли дело былопрежде,в40-х да 50-х годах. Тогда над Апраксиным рынком был частный пристав Шерстобитов — человек известный, ума необык­новенного. Сидит, бывало, в штофном халате, на гитаре играет романсы, а канарейка в клетке так и заливается. Я же был у него помощником, и каких мы с ним дел не делали, даже вспомнить весело! Раз зовет он меня к се­бе, да и говорит: «Иван Дмитриевич, нам с тобою дол­жно быть Сибири не миновать!» — «Зачем,— говорю,— Сибирь?» — «А затем,— говорит,— что у французского посла герцога Монтебелло сервиз серебряный пропал и государь император Николай Павлович приказал обер- полицмейстеру Галахову, чтобы был сервиз найден. A Галахов мне да тебе велел найти во что бы ни стало, а то говорит, я вас обоих упеку, куда Макар телят не гонял».— «Что же,— говорю,— Макаром загодя стра­щать, попробуем, может и найдем». Перебрали мы всех воров — нет, никто не крал! Они и промеж себя целый сыск произвели получше нашего.

Представили мы сервиз французам и ждем себе на­грады. Только вдруг зовет меня Шерстобитов: «Ну,— говорит,— Иван Дмитриевич, теперь уж в Сибирь все­непременно».— «Как,— говорю,— за что?» — «А за то, что звал меня сегодня Галахов и ногами топал и сквер­ными словами ругался: Вы,— говорит,— с Путилиным плуты, ну и плутуйте, а меня не подводите. Вчера на бале во дворце государь спрашивает Монтебелло: «Довольны ли вы моей полицией? «Очень,— отвечает,— ваше величество, доволен: полиция эта беспримерная. Утром она доставила мне найденный ею украденный у меня сервиз, а накануне поздно вечером камердинер мой сознался, что этот же самый сервиз заложил одно­му иностранцу, который этим негласно промышляет, и расписку его мне представил, так что у меня теперь будет два сервиза».— Вот тебе, Иван Дмигриевич, и Сибирь!» — «Ну,— говорю,— зачем Сибирь, а только дело скверно». Поиграл он на гитаре, послушали мы оба канарейку, да и решили действовать. Послали узнать, что делает посол. Оказывается, уезжает с на- следником-цесаревичем на охоту. Сейчас же к купцу знакомому в Апраксин, который ливреи шил на посоль­ство и всю ихнюю челядь знал. «Ты, мил-человек, когда именинник?» — «Через полгода».— «А можешь ты име­нины справить через два дня и всю прислугу из фран­цузского посольства пригласить, а угощенье будет от нас?» Ну, известно,— свои люди — согласился.

И такой-то мы у него бал задали, что небу жарко стало. Под утро всех развозить пришлось по домам: французы-то совсем очумели, к себе домой-то попасть никак не могут, только мычат. Вы только, господа, по­жалуйста не подумайте, что в вине был дурман или дру­гое какое снадобье. Нет, вино было настоящее, а только французы слабый народ: крепкое-то на них и действует. Ну-с, а часа в три ночи пришел Яша-вор. Вот человек-то был! Душа! Сердце золотое, незлобивый, услужливый, а уж на счет ловкости, так я другого такого не видывал. B остроге сидел бессменно, а от нас доверием пользо­вался в полной мере. He теперешним ворам чета был. Царство ему небесное! Пришел и мешок принес: «вот,— говорит,— извольте сосчитать, кажись все». Стали мы с с Шерстобитовым считать: две ложки с веизелями лиш­них. «Это,— говорим,— зачемже,Яша?Зачем ты лишнее брал?» — «He утерпел»,— говорит... Ha другой день по­ехал Шерстобитов к Галахову и говорит: «Помилуйте,

ваше высокопревосходительство, никаких двух серви­зов и не бывало. Как был одищ так и есть, а французы народ ведь легкомысленный, им верить никак невозмож­но». A на следующий день затем вернулся и посол с охо­ты. Видит — сервиз один, а прислуга вся с перепою зеле­ная, да вместо дверей в косяк головой тычется. Он мах­нул рукой, да об этом деле и замолк».

«Иван Дмитриевич,— сказал я,— выслушав этот рас­сказ,— а не находите вы, что о таких похождениях, мо­жет быть, было бы удобнее умалчивать? Иной ведь мо­жет подумать, что вы и до сих пор действуете по-шерсто- битовски...» — «Э-э-эх! He те теперь времена и не такое мое положение,— отвечал он.— Знаю я, что похождения мои с Шерстобитовым не совсем-то удобны, да ведь дав­ность прошла и не одна, а, пожалуй, целых три. Ведь и Яши-то вора — царство ему небесное! — лет двадцать как в живых уж нет».