ПО ДЕЛУ ОБ УБИЙСТВЕ СТАТСКОГО СОВЕТНИКА РЫЖОВА

Двадцать девятого января 1872 г., в пятом ча- су вечера, прапорщик Николай Лазарев, про- ходя по Спасской улице, увидел вышедшего из дома Дмитревского человека, чрезвычай­но бледного, который хватался за голову и, окруженный несколькими смеявшимися извоз» чиками, говорил: «Я должен о себе объя­вить».

По прибытии полиции и судебного следователя в квартиру Ры­жова найден в первой по входе из передней комнате — столовой у длинного покрытого белой скатертью стола в мягком кресле в по- лусидячем положении мертвый Рыжов. Ha левой стороне переносья Рыжова — Человека 45 лет, среднего роста и здорового сложения — оказалась огнестрельная рана, сделанная пулей, проникшей глубоко внутрь черепа. B трех шагах от порога передней, на полу, найдено вдавление от другой пули, которая рикошетом ударилась от пола в стену и, оставив след на обоях, сплюснулась и упала на пол.

Смерть Рыжова, по заключению врача, произошла от безуслов­но смертельного повреждения вещества мозга и его оболочек, а также разрушения лобной и носовой костей, причиненного найден­ной в мозгу конической пулей.

Статский советник Алексей Иванович Рыжов, служивший в юридической комиссии царства польского и затем состоявший по министерству государственных имуществ, был по отзывам знавших его близко лиц — учительницы его детей вдовы Гора и академика Безобразова — человек характера слабого, уступчивого и весь­ма доброго, отличавшийся крайним благородством, безграничным бескорыстием, доходившим даже до неблагоразумия, всегда гото­вый жертвовать собой и своими интересами в пользу других, с увлечением вступаться за других, и тем иногда навлекал на себя упреки. Женившись на сестре Шляхтина, он ездил по делам жены в имение ее отца, в Екатеринославскую губернию, и привез оттуда Порфирия Шляхтина, проживавшего при отце без определенных за­нятий. Шляхтин привез с собой сына, которого поместил на первое время у Рыжовых, а сам поселился по соседству, но бывал у них ежедневно, часто оставался обедать и вообще был с ними в наи­лучших отношениях. B доме Рыжовых проживала в качестве бон­ны девица Елизавета Дмитриева, которая была поручена г-же Рыжовой своими родителями. Недели за две до смерти Рыжова Дмитриева объявила г-же Рыжовой, что намерена уехать к брату в Гродно, а за несколько дней до убийства обнаружилось, что она состоит в связи со Шляхтиным и собирается переехать к нему жить. Ha упреки огорченной этим Рыжовой и требования, чтобы она ехала к отцу в Нижний-Новгород, Дмитриева отвечала, что поедет туда, куда захочет, и ушла из дому, передав ключи по хо­зяйству старшей дочери Рыжовой и взяв свой паспорт. B тот же день Шляхтин сообщил о своей связи Рыжовым. Они доказывали ему обязанность жениться на Дмитриевой, и, по словам Рыжовой, он просил у сестры на коленях прощения. 28 января Рыжов полу­чил письмо от Шляхтина, в котором последций, говоря, что не же­лает слушать от сестры новой брани и поэтому не зайдет про­ститься, прибавлял, что не забудет оскорбления, которое нанесла ему Рыжова, пользуясь правом сестры и женщины. Письмо это с надписью Рыжова, что «подобная чушь не стоит ответа» и что только Шляхтин мог, поступив так в доме сестры, еще лезть с но­выми оскорблениями и с советом быть осторожнее, было возвра­щено Шляхтину.

Привлеченный в качестве обвиняемого Шляхтин объяснил, что, уходя к Рыжову, он взял с собой заряженный револьвер, который большей частью имел при себе для предохранения себя от ночных грабежей. Ha этот раз он взял его без цели убивать Рыжова, а для того, чтобы предохранить себя от оскорблений, если бы таковые были ему делаемы, и для того, чтобы попугать Рыжова. Войдя в кабинет Рыжова, он спросил, когда тот перестанет вмешиваться в его дела, на что первый отвечал, что с подлецами не объясняется. Тогда, чтобы напугать его, Шляхтин вынул пистолет и сказал, что если он не перестанет делать ему неприятности, то он с ним раз­делается. Затем он был удален из кабинета зятя сестрой и, очутив­шись в передней, уже собирался уйти, как вдруг его настиг Ры­жов и, оттолкнув удерживавшую его жену, нанес ему удар палкой ло плечу. B один момент он, Шляхтин, выхватил револьвер и вы« стрелил — не помнит, сколько раз,— заметив, что Рыжов упал, на­дел шубу и вышел с мыслью ехать к генералу Трепову.

Вечером в день убийства Шляхтин был освидетельствован поли­цейским врачом, и на левом плече его, куда, по его словам, был нанесен удар, никаких следов или знаков ушиба не оказалось. Это отсутствие знаков Шляхтин объяснил тем, что палка только скольз­нула по его плечу.

Дмитриева и слуга Долбня подтвердили, что Шляхтйн имел привычку носить с собой заряженный револьвер, который обыкновен­но лежал у него на письменном столе. Дмитриева, кроме того, объяснила, что, уходя в последний раз к Рыжовым, Шляхтин был взволнован и говорил, что объявит, что они не имеют п.рава ее удерживать, и спросит, в чем состояло письмо, которое он, не чи­тая, возвратил им в тот день обратно.

Академик Безобразов, заявляя, что был у Дмитриевой через не­сколько часов после убиения Рыжова и расспрашивал ее о причи­нах случившегося несчастья, объяснил, что Дмитриева очень доса­довала на покойного Рыжова за то, что он вмешал в Ee отношения к Шляхтину ее брата, студента Дмитриева. По словам ее, Шляхтин пошел сказать Рыжову «подлеца».

При дальнейших объяснениях своих Шляхтин показал, что при­чиной неприятностей его с Рыжовым, возникших за неделю до убий­ства, были денежные расчеты последнего с его отцом, по поводу ко­торых он, Шляхтин, счел своим долгом вмешаться. Первое после этих неприятностей письмо его к Рыжову, возвращенное последним, заключалось словами: «Если последует какая-либо неприятность мне от сестры или от вас, то вы и за- нее, и за себя ответите; но знай­те, что в делах чести не обращаются к суду». Эти заключительные слова оказались в предъявленном к следствию письме оторванными. Затем Шляхтин показал, что Рыжов, сказав: «Я с подлецами не объясняюсь», встал с дивана и взял стоявшую в углу палку с тя­желым набалдашником. Только тогда, он, Шляхтин, вынул пистолет и сказал: «Берегитесь, не подходите!». Ho за бороду Рыжова не брал и в лицо ему не плевал. Затем, воспользовавшись замешатель­ством, он вышел из кабинета, захлопнул за собой дверь и, не гово­ря ни слова, ггрошел в переднюю.

Кормилица шестинедельного младенца Рыжова, крестьянка Прокофьева, вошедшая вместе с ребенком в столовую после перво­го выстрела, показала, что видела, как Шляхтин стоял в дверях передней, а Рыжов кричал: «Поди вон!», но не ударял. Шляхтина палкой, а, напротив, махая ею, отступал.

Ввиду этих обстоятельств отставной поручик Шляхтин был предан суду по обвинению "в убийстве Рыжова без обдуманного заранее намерения, но умышленно, то есть в преступленци, преду­смотренном 1 частью статьи 1455 Уложения.

Судебное заседание по этому делу происходило в С.-Петербург­ском окружном суде с участием присяжных заседателей 8 марта 1872 г. под председательством товарища председателя князя Кей- куатова. Защищал подсудимого присяжный поверенный Потехин.

Ha суде подсудимый, с которым при открытии заседания сде­лался сильный нервный припадок, не отрицая своей виновности в лишении жизни Рыжова, объяснил, что вначале с Дмитриевой у него были отношения, которые они замаскировывали, но были лю­ди, которые следили за ними и передали о них Рыжову. Рыжов долго настаивал и требовал от него признания. Он уклонялся от ответа, но затем, когда увидел настоятельные требования и не­обходимость сознаться, сказал, что если Рыжов даст честное слово никому об этом не говорить, то он признается. Рыжов клялся перед образом, что никому не скажет, но немедленно после объяс­нения Рыжов вышел в залу, где сидела сестра Шляхтина, и расска­зал ей о его отношениях к Дмитриевой; сестра начала его бранить, но он старался оправдать себя перед ней и говорил, что не может поступить нечестно с девушкой. Ha первый день разговор ограни­чился только этим. Ha другой день он пришел к Рыжовым объяс­ниться по этой истории; сестра стала бранить его в более резких выражениях, которые поддерживал и Рыжов, добавив: «С вами

нужно поступить иначе»; тогда Шляхтин ушел с намерением более не видеться с Рыжовыми и вследствие этого написал Рыжову письмо, что намерен уехать и проститься к ним не зайдет во избежа­ние новой брани. Затем последовало другое письмо, возвращенное с припиской Рыжова; потом он получил от них еще письмо, которое возвратил, не читая, не желая получать новых оскорблений. Затем он поёлал человека сказать Рыжову, что если он желает объяснить­ся, то прислал бы кого-нибудь из знакомых. Рыжов прислал ска­зать, что Шляхтин должен прийти сам, если желает объясниться с ним. Придя, в зале Шляхтин застал сестру; поздоровавшись с нею, он отправился в кабинет, где встретил Рыжова, и сказал: «Вы же­лали со мной объясниться, я пришел»; он тогда ответил, что с подлецами не объясняются, и, начав его бранить еще больше, взял стоявшую в углу палку и кинулся на него; он сказал ему: «Береги­тесь подходить ко мне», и вынул пистолет с намерением напугать его, думая, что достаточно показать человеку револьвер, чтобы он перестал оскорблять. Шляхтин не отрицает, что тогда и с его стороны была брань. B это время вмешалась сестра; он воспользо­вался этим вмешательством, одумался, начал уходить от Рыжова и был уже у двери передней, как тот настиг его с бранью, и он уви­дел опять палку... Им овладело какое-то тревожное чувство, не­естественное, которого он до тех пор не испытывал; он говорил, что будет стрелять, и предупреждал, но еще не решался стрелять, по­тому что решиться на это страшно..., но Рыжов все-таки подходил. Он был ужасен, с искаженным лицом, остервенившийся — он шел с палкой... и Шляхтин выстрелил... Он не помнит, почему произошло два выстрела, и положительно не понимает, как это случилось... Затем он выбежал на улицу, где встретился с офицером, которому объяснил, что намерен о себе объявить.

B дальнейших своих объяснениях подсудимый постоянно про­водил TOT взгляд, что он должен был обороняться от Рыжова и что ему грозила опасность быть не только оскорбленным, но и избитым палкой с тяжелым свинцовым набалдашником, так что он вынуж­ден был выстрелить, чтобы оградить честь и телесную неприкосно­венность.

По допросе Шляхтина была прочитана переписка его с Рыжо­вым. Первое письмо на имя жены: «Марья Степановна! До меня дошли слухи, что вы вмешиваетесь в мои дела. Скажите Алексею Ивановичу, что если он задумал поссорить меня с отцом, то я кля­нусь всем святым, что я ни его, ни себя щадить не буду; я его сумею найти и не бывши у вас. П. Ш.». Второе — на имя Рыжова: «He желая слушать от сестры новой брани, я к вам проститься не зайду; оскорбление, которое она сделала, пользуясь правом жен­щины и сестры, я не забуду. Затем я вас предупреждаю, что если последует какая-нибудь неприятность от сестры или от вас, то и за нее и за себя ответите». Ha этом письме сделана надпись рукой Рыжова: «Подобная чушь не стоит ответа, только вы могли посту­пить так в доме вашей сестры и после того смеете лезть с новыми оскорблениями; советую быть вам поосторожнее». И третье пись­мо ^- Рыжова к подсудимому от 29 января 1872 г.: «Прошу вас ос­тавить меня в покое. Ваших писем я не читаю и вообще стараюсь выбросить из головы прекрасные воспоминания о вас; в случае на­добности не вы станете отыскивать меня, а я найду вас. He сове­тую добиваться этого. K отцу вашему писать о вас и о таком пред­мете, как ваши действия, за последнее время, я не намерен; но если вы позволите себе попытку бросить разлад между Степ. Мих. и на­ми, то я приеду в Кременчуг и, понятно, заставлю вас пожалеть о труде, на который вы меня вынудите. Bce бессмысленные и непри­личные поступки ваши по отношению к нам вызывают с нашей сто­роны только сожаление о вас, ввиду того тяжкого наказания, ко­торое по вашей же вине готовит вам судьба в ближайшем буду­щем, Прошу вас забыть о нашем существовании до тех пор, пока не сознаете всех ваших вин и не будете настигнуты судьбой, то есть логическим последствием ваших пагубных для самих же вас дейст­вий. Я начинаю раздражаться и потому советую вам умолкнуть ^и не продолжать действий, которые в конце концов могут и не прой­ти безнаказанно. C нашей стороны была одна вина — та, что мы, не смотря на все, принимали в вас участие. Отныне вы для нас не су­ществуете; остается только жалеть, что судьба свела нас с вами. Полная свобода вашим действиям! По рассказу жены (более вер­ному, чем ваш), вы вместе с особо взятыми у нее 25 рублямидолж- ны мне 115; потому едва ли вы можете еще иметь ко мне какую- нибудь претензию».

Рыжова, вдова убитого, сначала не могла давать показания вследствие сильного истерического припадка, когда она увидела своего брата, но по подаче врачебной помощи она чрезвычайно ти­хим, прерывающимся от волнения голосом, объяснила, что причина, побудившая ее брата убить мужа, ей до сих пор не известна и-что единственное, чем она может объяснить поступок брата, — это же­лание погубить ее, лишив всего, что было дорого в жизни: Как с мужем, так и с ней брат ее был всегда в самых дружеских, самых тесных отношениях, и только после того, как она разоблачила всю ложь его перед Дмитриевой, сказав ей, что мать его ребенка жива и находится в деревне, он возымел против нее неудовольствие, ко­торое еще больше усилилось, когда письмо, написанное ею к мате­ри Дмитриевой, этой последней было переслано Дмитриевой. Пись­мо это было получено Дмитриевой в пятницу, а в субботу про­изошло убийство, которое свидетельница приписывает неудоволь­ствию, вызванному в Шляхтине тем, что родителям Дмитриевой сделалось известно поведение дочери. Когда связь подсудимого с Дмитриевой сделалась известна, то на упреки со стороны свиде­тельницы он сначала просил у нее прощения и дружеского совета, но, что его потом побудило на убийство мужа, она не может себе вполне объяснить. Относительно обстоятельств, предшествовавших убийству Рыжова, свидетельница подтвердила то, что показала при следствии, добавив, что в то время, когда Шляхтин грозил убить Рыжова, в комнате находились все дети, которые умоляли его по­щадить их отца, но все их слезы и мольбы остались безуспешны; сделав раз неудачный выстрел, пролетевший над головой свидетель­ницы, он через несколько мгновений выстрелил снова, и Рыжов упал мертвый; после этого подсудимый стал хладнокровно .наде­вать шубу и калоши, спокойно смотря на раздирающую сцену от­чаяния ее и детей. Рыжов действительно размахивал палкой в то время, когда подсудимый осыпал его ругательствами, которые бы­ли такого свойства, что свидетельница не решилась повторить их на суде, но он ни разу не ударил его, это она наверное знает. Вообще, покойный был чрезвычайно доброго, мягкого характера. Сын подсудимого,— мать которого, выданная Шляхтиным за купца и разведенная затем с мужем, жила в деревне у отца свидетельни­цы,— жил у Рыжовых, но был взят Шляхтиным вследствие того, что ему казалось, будто г-жа Гора строго с ним обходится, отучая его от дурных привычек. Ребенку был в то время третий год. Шлях­тин любил сына, и когда тот был болен, то приходил в отчаяние, думая, что он не поправится. Свидетельница не замечала в Шлях­тине никаких нервных припадков, ни особенной задумчивости или вспыльчивости и только однажды слышала, что он избил какую-то женщину, которая вследствие этого чуть не умерла. Покойный обе­щался достать Шляхтину место и несколько раз предлагал ему съездить в министерство государственных имуществ, HO тот почему- то не захотел ехать и потому не получил места. Узнав о связи Шляхтина с Дмитриевой, покойный уговаривал его жениться на ней, а свидетельница советовала ему разойтись с нею, говоря, что он погубит и себя, и ее, так как знала, что брат ее не женится на Дмитриевой и скоро бросит ее, а та не захочет допустить его до этого и будет требовать, чтобы он не оставлял ее. После того как Дмитриева уехала к Шляхтину, за вещами ее приходил брат ее, которому свидетельница сообщила о письме, посланном родителям Дмитриевой, с извещением о ее поведении. По поводу этого пока­зания подсудимый возразил, что может поклясться образом, кото­рым его благословила мать, что показание его сестры несправедли­во в тсм'отношении, что он не плевал в лицо Рыжову и не хватал его за бороду.

Свидетельница Гора показала, что когда Шляхтин объявил о своих отношениях к Дмитриевой, то Рыжова стала его бранить, и свидетельница слышала, как она сомневалась в справедливости рас­сказа брата, на что тот сказал ей: «Уверяю тебя, что это было обоюдное увлечение». Тогда Рыжова сказала ему: «Если это было так, то ты, как честный человек, обязан жениться на ней». B это время раздался голос Рыжова: «Да, да, Порфирий Степанович, вам следовало бы сделать это, чтобы загладить свою вину», на что Шляхтин отвечал, что никогда не женится на Дмитриевой, что он ей этого не обещал, да и она сама того не требует. 0 том, как про­изошло происшествие, свидетельница дала показание, совершенно согласное с показанием Рыжовой, также подтвердив то обстоятель­ство, что после второго выстрела, которым Рыжов был убит, Шлях­тин надел шубу, калоши и вышел. Покойный Рыжов характера был чрезвычайно податливого, доброго. Свидетельница из жалости смот­рела за маленьким сыном Шляхтина, так как Рыжова была в то время больна, а прислуга и Дмитриева вовсе не заботились о ре­бенке, и у него часто некому было переменить белье.

Академик Безобразов, товарищ Рыжова, с которым он воспи­тывался в дворянском пансионе в Москве, показал, что он был в доме Рыжовых через три-четыре часа после убийства. Он очень лю­бил покойного, был страшно поражен его смертью и потому же­лал разъяснить этот ужасный случай. Он был на квартире Шляхти­на, видел Дмитриеву и говорил с ней. Она была в сильном волне­нии, говорила, что между Рыжовым и Шляхтиным были неудоволь­ствия, но в чем они состояли — свидетель положительно не мог по­нять. Из слов Дмитриевой OH ХОЛЬКО понял, что Шляхтин говорил, что он пойдет сказать «подлеца» Рыжову, он не знает, относилось ли это ко дню убийства. 0 личности Рыжова свидетель показал, что это был честнейший, благороднейший человек, чрезвычайно го­рячий и вспыльчивый, но вместе с тем добрый, мягкий, неспособ­ный делать умышленное зло. У него были большие неприятности по службе, но он никогда не укорял, ни на кого не жаловался, никому не завидовал, но во всех своих неудачах обвинял одного себя. Домашнюю жизнь Рыжова свидетель знает только факти­чески, но всегда считал его высоконравственным человеком. Испол­нение своих нравственных обязанностей Рыжов ставил выше всего и исполнял их, как бы они ни были тяжелы. Так, он принял на се­бя воспитание детей, прижитых им в незаконной связи с одной женщиной, с которой он обвенчался за несколько часов до ее смер­ти. Редко можно встретить отца, который бы так заботливо, с та­кой любовью занимался воспитанием детей, как покой-ный Рыжов. Невозможно допустить, чтобы Рыжов принимал презрительный тон с низшими. Правда, он был горяч и часто позволял себе резко вы­ражаться, но по большей части о лицах, стоящих выше его. Кроме того, он очень легко увлекался оригинальными идеями, учеными людьми, писателями, но так же легко и разочаровывался. Он был родом малоросс Полтавской губернии, и горячность и раздражитель­ность его легко объясняются самим его происхождением.

Свидетель Лохвицкий показал, что он узналРыжова давно,до 1863 года, когда тот поехал в царство польское. Это был человек чрезвычайно самолюбивый, даже в походке его было что-то осо­бенное, так что однажды за границей, в гостинице, свидетель, не называя фамилии, разыскал его по одному внешнему описанию. Человек он был смелый, честный, радушный, но производивший несколько тяжелое впечатление. Относительно того, способен ли был Рыжов к увлечениям отвлеченными идеями, свидетель показал, что он знал Рыжова с того времени, когда он служил при мини­стерстве государственных имуществ, и тут он особенно идеями не увлекался, а искал только командировок. Женщинами же он поло­жительно мог увлекаться, так как, насколько известно свидетелю, это был человек очень сладострастный.

Доктор Гейдеке, лечивший сына Шляхтина в декабре 1871 го­да, показал, что Шляхтин был крайне озабочен болезныо _ сына, целые три недели ухаживал за ним сам, не спал ночи, и все это должно было сильно повлиять на его нервную систему и сделать его еще более раздражительным, восприимчивым и способным на поступок, несвойственный ему в нормальном состоянии. Когда Шляхтин приехал пригласить свидетеля к больному сыну, то был до такой степени взволнован, что долго не мог объяснить, что ему надо, и говорил очень несвязно.

Вызванные защитой свидетели Нижегородский, Ржанский и Михайловский покаізали, что как мать подсудимого, так и он сам страдали сильным нервным расстройством; с подсудимым случались нервные пароксизмы, продолжавшиеся часа два и более, еще бо­лее усилившиеся со времени болезни его ребенка; во время этих припадков с ним делалось трясение в руках и ногах. Храбрости в нем не было заметно, напротив — скорее мнительность и трусли­вость, заставлявшая его везде носить с собой револьвер. Свидегель Михайловский добавил при этом, что подсудимый был очень само­любив и чрезвычайно восприимчив ко всевозможным неприятно­стям;, постоянное ношение при себе револьвера подсудимый объяс­нил свидетелю тем, что он не может себе представить другого расчета в случае, если бы честь его была оскорблена.

Эксперт, доктор-психиатр Дюков, объяснил, что, рассмотрев приобщенные к делу рецепты, он пришел к тому убеждению, что подсудимый страдает малокровием и вообще слабостью нервов. Что касается слабости нервов, то если типом взять случившийся в суде сегодняшний припадок, то он относится к истерическим, BO время которых сознание не теряется. Болезнь эта у подсудимого наследственная, так как и мать его, и сестра матери страдали ею. Страдает этой болезнью он уже лет шесть и пользовался от нее у многих докторов. По рассказу о его жизш видно, что он был не­умерен в половых отношениях, и эта неумеренность могла послу­жить к большому развитию его страданий. Припадки происходили часто вследствие внешнего раздражения, но иногда они случались и без всякой внешней причины; продолжительности их сам подсу­димый точно не определял, говорил только, что иногда они продол­жаются час, иногда полчаса; часто ли они были — тоже не опреде­лено. Самый припадок состоит в чувстве холода, дрожи, общей сла­бости, сильном биении сердца, одышке и наклонности к дремоте. Нельзя сказать, чтобы умственные способности в это время были вполне нсрмальны, но, во всяком случае, в бессознательное состоя­ние он не приходит. Вообще признаков помешательства в прежней жизни Шляхтина не нашлось. Относительно факта убийства г-н Дю­ков заявил, что до сих пор не может составить себе ясного понятия о том, как совершилось такое важное преступление от такой сравни­тельно ничтожной причины; но взяв во внимание нервное состояние и раздражительность Шляхтина и нахождение револьвера у него в кармане, легко можно объяснить,' что под влиянием раздражения он мог поступить насильственным образом. Ha вопросы защитника г-н Дюков сказал, что нервный субъект вообще сильнее восприни­мает и что он будет скорее труслив, нежели храбр, что аффекта у подсудимого нельзя отвергать, но что во время убийства он дей­ствовал в полном сознании, потому что прямо говорил: «Буду стре­лять», так что тут была сознательность. У подсудимого не было постоянно подавляющего аффекта, хотя болезнь сына и могла дур­но повлиять на него, так как он несколько ночей не спал. Ha во­прос защитника, можно ли отвергать возможность случайного вы­стрела, г-н Дюков дал отрицательный ответ, который он основыва­ет, во-первых, на сознании самого подсудимого, сказавшего, что он взял пистолет, чтобы попугать Рыжова, а, во-вторых, на том, что он заранее предупреждал о выстреле, хотя и нельзя положительно утверждать, что спускание курка не обусловливалось трясением в руках и произошло помимо воли самого подсудимого; также нель­зя утверждать и противного. B заключение г-н Дюков выразил мнение, что если бы не было вида палки, то, быть может, не было бы и выстрела.

Доктор-психиатр Чехов, вызванный тоже в качестве эксперта относительно общего состояния здоровья подсудимого, согласился C замечаниями своего товарища по экспертизе. Такое нервное состоя­ние, в особенности если оно наследственное, как в данном случае, иногда предрасполагает к помешательству, но все-таки для опре­деления припадков помешательства нужны известные явления, ко­торых в данном случае не встречается. Г-н Чехов точно так же подтвердил слова доктора Дюкова, что не будь палки, то не по­следовало бы выстрела, причем тут совершенно безразлично, полу­чил ли подсудимый удар или только предвидел возможность нане­сения удара.

По требованию защиты, согласно содержанию защитительной речи, присяжным заседателям был поставлен на разрешение вопрос о том, не находился ли подсудимый Шляхтин, стреляя в Рыжова, в состоянии необходимой обороны?

Решением присяжных заседателей Шляхтин признан виновным по предъявленному против него в обвинительной речи обвинению, но заслуживающим снисхождения.

Господа судьи, господа присяжные заседатели! Око­ло месяца тому назад в Спасской улице, в доме Дмит­ревского, произошло большое несчастье. Семейство, единственной поддержкой которого был Алексей Ивано­вич Рыжов, состоявшее из жены его и четырех детей, внезапно и неожиданно осиротело: глава этого семейст­ва был лишен жизни. Он лишился жизни не окружен­ный попечениями и участием родных, не благословляя своих детей, а сопровождаемый их отчаянными крика­ми и падая от руки близкого и обязанного ему челове­ка. Этѳт близкий и обязанный ему человек находится в настоящее время перед вами и от вас зависит решить его судьбу.

Существенные обстоятельства настоящего дела так сами по себе несложны, так, мне кажется, очевидны, что указывать на них подробно и разбирать их вновь перед вами представляется излишним или, лучше сказать, представлялось бы излишним, если бы к ним не приро­сли некоторые побочные обстоятельства и благодаря им не возбудились некоторые вопросы, которые требу­ют более подробного рассмотрения всех данных дела. Когда преступление совершено, то только в первые ми­нуты события, в которых оно выразилось, остаются в своем первоначальном незатемненном виде, а затем со стороны преследователей усилия осветить и раскрыть его преступный смысл, со стороны обвиняемого стрем­ление обставить его всевозможными данными и довода­ми в. свою пользу существенно усложняют дело, иногда даже затрудняют его разбор. Таким путем по каждому делу возникают около настоящих, первичных его об­стоятельств побочные обстоятельства, так сказать, на­слоения, которыми иногда заслоняются простые и яс­ные его очертания. B некоторых случаях на обвинитель­ной власти лежит только очищение дела от этих посто­ронних, наносных обстоятельств, снятие этой посторон­ней, лишней коры, и по снятии ее дело оказывается про­стым и несложным. Снятием этой коры я и займусь B настоящее время.

Ha судебном следствии, во-первых, подсудимого ста­раются представить человеком, действовавшим ненор­мально, не владевшим всеми своими умственными спо­собностями и потому безответственным; затем, во-вто­рых, показания главных свидетелей, которые единст­венно и, могут быть названы свидетелями в зтом деле, стараются нравственно пошатнуть перед вами и, нако­нец, в-третьих, личность покойного Рыжова — лич­ность, о которой обвинение самого высокого мнения,— стараются низвести с того высокого нравственного уров­ня, на котором она, казалось бы, должна стоять. Bce эти категории опровержений, заслоняющих инстинный образ дела и участвующих в нем лиц, представленные впервые во время судебного следствия, будут, вероят­но, развиты перед вами еще более подробно, и зашита постарается искусной рукой подрезать корни обвинения и пересадить все дело на почву защитительных сообра­жений. Насколько это ей удастся, я не знаю; но я, со своей стороны, постараюсь рассмотреть прочность вы­рабатываемых ею данных.

Обращаюсь к показаниям свидетелей. Из них, в сущности, только три относятся к убийству Рыжова, а именно: показания его вдовы, Марии Степановны Ры­

жовой, воспитательницы детей его г-жи Гора и корми­лицы Прокофьевой; все же остальные показания не от­носятся прямо к этому событию.

Первое показание дала перед нами женщина, совер­шенно растерзанная и убитая горем, вся целиком погло­щенная несчастьем, ее постигшим; другое показание идет со стороны женщины, которая довольно безучаст­но относится к происшедшему, и, наконец, кормилица рассказывала о том, что она видела и слышала и как она это «по простоте своей» поняла. Я думаю, что нет возможности усомниться в правдивости показания вдо­вы Рыжовой. Правда, отчасти в тоне ее голоса, отчасти в манере говорить проявлялась здесь некоторая трагич­ность, в ее тоне слышалось некоторое стремление вЫ- ставить особенно рельефно, обрисовать самыми мрачны­ми красками то несчастье, которое разразилось над нею. Ho, господа присяжные заседатели, войдя в положение этой женщины, вы поймете, что иначе при нервной и впечатлительной ее организации и быть не может. Поло­жение ее поистине ужасно: она лишилась мужа, кото­рого горячо любила, лишилась в нем единственного за­ступника, единственной поддержки — и лишилась от ру­ки своего брата. Являясь сюда, она должна или при­знать, что ее брат был прав, и тем показать, что муж ее сделал что-нибудь очень дурное,выходящееиз рядавон, для того, чтобы вынудить его на убийство, или же ска­зать все, как было, а это может быть гибельно для брата. Ей представляется ее жестокой судьбой на выбор — или молчаливое согласие на опозоренье памяти покойного,

любимого, неповинного мужа, чем, быть может, будет куплено спасение брата, или же горестное и тяжкое служение правде, которое, не возвращая ей мужа, долж­но подвести брата под справедливую кару. Для нее нет выхода из этого. Я думаю, что характеру более силь­ному, силам менее потрясенным, чем характер и ее си­лы, трудно бороться с подобным положением и что в го­лосе всякого лица, поставленного в такое положение, мимо его воли, бессознательно зазвучит трагическая нота. Мы знаем из дела, что у Рыжовой и iy Шляхтина есть родные, жив отец, но знаем ли мы ту борьбу, те колебания, те муки, которые должна была пережить злополучная женщина, прежде чем решиться прийти сюда обличительницей брата — сына своего отца; прий­ти во имя чести отца своих детей и прийти, по-видимо­му, как дозволительно заключить из вырвавшихся у нее невольно слов, вопреки ожиданиям и требованиям своей семьи?! Знаем ли мы это? Трагичность жеста и возвышенность тона законны там, где над человеком разыгрывается настоящая трагедия... Указывая на глу­бину оскорбленного чувства, они не идут вразрез с жи­тейской правдой. Рыжова здесь, по словам брата, не пощадила его. Я думаю, что она сказала истину. Пока­зание ее точное и ясное, отличающееся теми мелочными подробностями, которые вообще свойственны расска­зам людей, настигнутых несчастьем, к которому они, растравляя себя, постоянно возвращаются, вспоминая все его печальные подробности и часто, в то же время не отдавая себе ясного отчета о всем его объеме, еще более приобретает вероятия с той мйнуты, как под­тверждается и проверяется другими показаниями. Эти другие показания суть показания Гора и Прокофьевой. Показание Гора тоже стараются подорвать. Во-первых, здесь были сделаны при ее допросе намеки на то, что она могла все свое показание почерпнуть из рассказов Рыжовой, что рассказы эти послужили канвой и мате­риалом ее показаний и что она дала их, так сказать, по молчаливому соглашению с Рыжоівой. Как основание для этого могло бы быть приведено то, что она живет у Рыжовой, или дает там постоянно уроки, и затем то, что она сердита на Шляхтина. Ho рассмотрим оба эти

основания. Она дает уроки у Рыжовой и потому могла согласиться с ней показывать одинаково. Ho мы знаем, что показание ее совершенно согласно с тем, которое было ею дано на предварительном следствии. Здесь она слово в слово повторила то, что сказала у следователя и что внесено в обвинительный акт, а там она показы­вала впервые в вечер самого убийства. Я полагаю, что никто не решится сказать, чтобы через два часа после убийства, когда еще пролитая кровь не засохла совер­шенно на полу и на стенах квартиры, Рыжова могла найти достаточно силы для того, чтобы в беседе с гу­вернанткой рассчитывать на будущее судебное следст­вие и, так сказать, производить репетицию своих буду­щих показаний. Следовательно, показание Гора, под­твержденное ею притом здесь, всецело было дано вне влияния Рыжовой. Ho она в дурных отношениях с Шляхтиным, скажут нам, быть может. Я этого не отри­цаю. Она даже не хотела здесь говорить о каком-то письме, полученном ею от Шляхтина, которое было для нее оскорбительно. Ho что же из этого следует? Уж ес­ли она женщина, способная дать из-за личного не­удовольствия ложное показание, которое погубит непо­винного человека, то, конечно, ей свойственны и другие, присущие подобным людям недостатки; конечно, ей свойственна и корысть, которая, по объяснениям Шлях­тина, и должна была служить поводом к ее злобе на не­го. Ho вы знаете, что этого повода не было. Она из ми­лости нянчила ребенка Шляхтина, и, ничего не получая, она работала даром, а когда он рассердился на ее обра­щение с сыном и взял его, то в сущности он избавил ее только от труда, который ничем не вознаграждался. Поэтому о неудовольствии из-за денежных расчетов не может быть и речи. Ho могло быть, помимо расчета, оскорбленное самолюбие, уязвленное до желания мще­ния. И для такого предположения нет никаких основа­ний. Она занимала положение воспитательницы в се­мействах среднего круга, а всякий знает, как горька у нас подчас доля гувернантки и как приходится ей при­выкать ко всякого рода уколам самолюбия, начиная с тонких «шпилек» и кончая явно грубым, презрительным обращением. Таким образом, изъятие ребенка из-под надзора Гора, ребенка, ей притом никогда не поручен­ного, ничего для нее оскорбительного не представляло, ввиду профессии Гора в ее душе не хватило бы места для ненависти, если бы она могла до ненависти оби­жаться действиями, подобными тем, что сделал Шлях­тин. Перед нами старались выставить Гора дурной вос­питательницей. He знаю, насколько это справедливо. Может быть, она действительно не знает современных приемов педагогии; может быть, она недостаточно ве­рит в пользу мягкого обращения с детьми и считает лучшей -мерой исправления телесное наказание. Bce это, может быть, так, и все это, конечно, должно быть при­нимаемо в соображение при оценке вопроса, годится ли она в воспитательницы. Ho какое отношение это имеет к правдивости ее показания? Какое значение может иметь то, что она несколько грубо обращалась с сыном Шляхтина, для того, чтобы определить, видела ли она и слышала ли то, что она показала? Конеч.но, никакого. He решится же она умышленно губить человека своим показанием, да еще рискуя быть уличенной, только за то, что он отнял у нее возможность лишний раз высечь ребенка за «неаккуратность». Наконец, показание треть­ей свидетельницы — праъдивое, благодушное, в сущно­сти закрепляет все то, что говорили предыдущие сви­детельницы— Гора и Рыжова. И кормилица Прокофье­ва говорит о двух выстрелах, из которых один она слы­шала из-за дверей, когда стояла за ними притаившись, боясь, что и ее застрелят, и при втором — сама присут­ствовала. Эта же свидетельница удостоверяет, что Ры­жов не наносил ударов Шляхтину, и ей нельзя не ве­рить. B ее простоте, в наивности, с которой она расска­зывала о страшном несчастье, случившемся в доме, с простонародной певучестью в голосе и украшенияіми в речи, стараясь указать, прежде всего, на ту опасность, которой она сама подвергалась,— во всем этом звучит правдивость.

Обращаюсь к личности Рыжова. Судя по допросу некоторых свидетелей, нам, очевидно, будут говорить, что Рыжов вовсе не был таким хорошим человеком, ка­ким он выставлен в обвинительном акте и каким стара­лись его выставить жена и академик Безобразов, Ho, господа присяжные заседатели, если вы отнесетесь вни­мательно к тому, что слышали от некоторых свидете­лей, если вдумаетесь в сущность их показаний относи­тельно покойного Рыжова, то увидите, что показания их нисколько не колеб-лют того чистого, нравственно кра­сивого образа, который начертан в обвинительном ак­те. Этот человек остается тем, чем он был в действи­тельности по удостоверению тех, которые знали его близко. Правда, перед вами было дано чрезвычайно ха­рактеристическое показание доктора прав Лохвицкого, который, хваля вообще покойного, в конце, однако, про­шелся по сделанному им портрету кистью, погруженной в довольно мутные краски, рисующие Рыжова с непри­влекательной и отчасти даже грязной стороны. Ho я ду­маю, что если вглядеться даже и в этот портрет побли­же, то эти краски сотрутся и исчезнут. B сущности, г. Лохвицкий сказал, что Рыжов был человек очень при­страстный к женщинам, но он не указал нам, когда это с ним было; не сказал, чтобы Рыжов'теперь, когда был человеком осевшимся, семейным, оставался по-прежне- му под влиянием своего влечения к женскому полу. На­конец, есть ли это влечение, в сущности, по отношению к нравственным правилам человека,— такая черта, ко­торая лишала бы его права на уважение, заставляла бы предполагать его неспособным на благородные и нравственные поступки? Я полагаю — нет. Минутные увлечения мопут не помешать человеку остаться честным, стойким и строгим во взгляде на свои обязанности. За­тем г. Лохвицкий указал, что в служебной деятельно­сти покойный искал с охотой командировок. Признаюсь, это замечание вытекает, очевидно, не из близкого зна­комства свидетеля с деятельностью чиновника особых поручений министерства государственных имуществ. Деятельность их проходит по большей части в команди­ровках, да и вообще деятельность этого министерства имеет в себе столько сельскохозяйственных сторон, что польза дела требует постоянных разъездов и ревизий опытных и сведущих лиц. Если Рыжов сознавал, что, зная свое дело, может приносить пользу, и был не прочь от командирозок, то почему не объяснить этого жела­нием энергического и живого деятеля приносить ПОЛЬ*

зу, а не сидеть за канцелярской работой по жизненным и практическим вопросам? C командировками было свя­зано несколько большее содержание, и странно было бы упрекать человека бедного, обремененного большим семейством, за то, что ему приятны занятия, которые его наибольше вознаграждают за труд, полезность ко­торого признает и Лохвицкий. Итак, тут нет никакой дурной черты. Отбросив, таким образом, эту часть пока­зания Лохвицкого, мы находим в Рыжове человека глу­боко честного и справедливого, строгого как к себе, так и к другим (потому что он строг к себе), любящего правду, вмешивающегося за нее в чужие дела, иногда с самопожертвованием, доходящим даже до неблагора­зумия. Ho, господа присяжные заседатели, можно ли это ставить в вину человеку, можно ли в этом не видеть достоинства? Это «неблагоразумие» есть великое каче­ство в наш черствый, себялюбивый век. Правда, вам го­ворят, что он был человек резкий, грубый. Да, он был груб, смело выражая свое мнение; он резко высказывал порицание, когда образ действий человека ему не нра­вился, не стесняясь тем, не стоит ли этот человек вы­ше его на общественной лестнице, и, как вы слышали из показания академика Безобразова, ему больше при­ходилось говорить резкости о людях, выше его стояв­ших по общественному положению. Эта правдивость, грубая, быть может, неприятная для окружающих его лиц, имела все-таки своим источником горячее чувство. Это чувство одушевляло его в исполнении своих обязан­ностей и делало его «алчущим и жаждущим правды», а таких людей нужно ценить и прощать им ту грубую форму, в которую они облекают свои честные и чистые мысли. И вот, этот человек, вспыльчивый по характе­ру— я не стану этого отрицать,— настойчивый в сво­их мнениях, упорный в своих привязанностях, B TO же время живо принимающий к сердцу всякие изменения B людях, которым верил, прямо и резко говорящий всем правду, вмешивающийся в чужие дела там, где находит это полезным и необходимым для других, иногда навя­зывающий чуть ли не насильно свое мнение, этот чело­век остается такиім же, каким начертан св.идетелем Бе­зобразовым, и после показаний всех остальных свиде­телей. Правда, здесь говорилось еще нечто, что должно было породить некоторое сомнение,— говорилось об его отношениях к свидетельнице Дмитриевой. Ho я не ставу повторять этого ее рассказа, вы сами оцените всю его несостоятельность. Человек ухаживал потому, что в то время, когда девушка идет на гибель, когда бросает дом, где ее приютили, говорит ей: «Останьтесь, я поста­раюсь, чтобы молва не распространилась, я охраню вас от нападений, от злых насмешек». Этот человек только благодаря этому, по ее словам, за ней волочится! Чело­век этот раз пришел к ней в спальню и, стоя на пороге, позвал ее к жене — он за нею волочится! Я думаю, что скорее можно признать, что услужливое воображение свидетельницы вызывает в ней желание думать, что за нею волочился Рыжов, что ей самой хочется верить в это и в таком смысле истолковывать поступки покой­ного.

Обращаюсь к душевному состоянию Шляхтина. Ве­роятно, нам будут говорить, что Шляхтин после убийст­ва Рыжова имел вид потерянный, говорил несообразные вещи, едва стоял на ногах, был бледен, весь трясся, хо­тел ехать к генералу Трепову, приходил в отчаяние от сделанного им поступка, путался в словах и вообще производил впечатление больного. Вы слышали здесь показания экспертов. Я не могу прибавить ни слова к их точному, строго научному выводу, высказанному с полным убеждением и с сознанием его важности. Из слов их оказывается, что Шляхтин не человек, не вла­деющий здравым смыслом, а человек нервный, раздра­жительный, болезненный от неправильной жизни, что он от не всегда, может быть, приятно слагавшихся об­стоятельств сделался человеком впечатлительным, на которого всякое препятствие действует раздражающим образом, вызывая сильное нервное расстройство и за­ставляя горячиться там, где человек нормальный, обык­новенный этого делать не будет. Я говорю: человек

обыкновенный, человек нормальный! Ho где этот чело­век?! Я думаю, что все мы, жители больших городов, люди последнего врем'ени, получившие слишком раннее умственное развитие и недостаточное развитие физиче­ское, все мы люди болезненные, у всех нас нервы не B порядке, у всех они натянуты, как струны, и звучат сильнее, нежели у жителей деревни, близких к природе, Ho все это не может служить поводом к тому, чтобы мы во всех наших действиях ссылались на нервы как на причину ненормальности наших действий, чтобы в них искали оправдания в наших капризах, убежища в наших преступлениях. Это развитие нервозности, кото­рое делает нас более раздражительными, чем людей простых, живущих в других условиях жизни, B TO же время делает нас и более восприимчивыми и дает нам возможность тоньше и отчетливее понимать все оттен­ки человеческих действий и тем самым строже к себе относиться. Утонченный и истощенный житель города, принадлежащий к так называемому образованному об­ществу,— всегда гораздо больше аналитик и скептик, чем здоровый житель деревни... Ho где анализ и сомне­ние — там и охлаждение порывов, и наблюденье за со­бой, и копанье в самом себе, а следовательно, и некото­рая препона необузданной игре нервов. Поэтому нервоз­ность, которую мы замечали в подсудимом Шляхтине, не может служить к оправданию его преступления. Она служит лишь объяснением, почему так быстро совер­шилось преступление, почему с такой необыкновенной силой в нем развилось негодование на Рыжова, почему ему, может быть, было труднее бороться с собой, неже­ли человеку, менее нервозному, но нисколько его не оп­равдывает, не оправдывает уже потому, что этого не признали эксперты. Ho если бы даже эксперты не дали такого решительного мнения, если бы они отвечали ук­лончиво, то и тогда я старался бы доказать, что ни жи­тейский опыт, ни здравый смысл не допускают такого умственного расстройства, от которого лечатся лавро­вишневыми каплями. Нам, может быть, укажут на по­давленный вид Шляхтина, после того как он совершил преступление. Да, но что же из этого? Я думаю, что этот несчастный вид может служить основанием только к то­му, чтобы видеть в Шляхтине человека, еще не погибше­го нравственно, а лишь только падшего. Понятно, что именно потому, что он человек здоровый, а только нер­вы его раздражены, он, совершив кровавое дело, после первой минуты утоленного гнева, после пролитой крови

почувствовал весь ужас сделанного преступления; он понял — и как нервный человек понял, может быть, сильнее, чем человек со здоровыми нервами,— ЧТО OH сделал, каким ужасным поступком отделил себя оъвсе- го окружающего общества, в какое отчаянное положе­ние ввергнул сестру и ее сирот, и тогда, понятно, нача­лась реакция: он почувствовал упадок сил, потом ему захотелось покаяться, отдать себя поскорее в руки пра­восудия, так как с этой минуты, как сказал величайший германский философ*, он получил право требовать себе наказания. Эта потерянность его, бледность, несвязная речь указывают лишь на то, что он человек настолько же преступный, насколько и несчастный. И это можетпо справедливости служить основанием к смягчению его ви­ны и наказания. Вот главные соображения, которые я считал заранее нужным представить вам по поводу бу­дущих возражений обвинению. Затем я перехожу к са­мому преступлению подсудимого.

Что же за преступление совершено Шляхтиным и чем можно объяснить его? Вы знаете, что за личность был покойный Рыжов, вы можете себе отчасти составить представление и о том, что за личность Шляхтин. Не­служащий дворянин, проживающий без дела в деревне отца, не имеющий никакого определенного обществен­ного положения, но уже обзаведшийся семейством, че­ловек нервный, болезненный, до крайности самолюби­вый, и тем более самолюбивый, чем незначительнее и неопределеннее его положение в общественной жизни. Этот человек встречается с Рыжовым. Рыжову он по­нравился, он стал звать его к себе в Петербург. Рыжов, как всякий живой и деятельный человек, стал рисовать перед ним заманчивые картины — картины деятель­ности, возможности приносить пользу.

Картины были заманчивы — Рыжов умел говорить горячо и убедительно — и Шляхтин отправляется с ним. Нам говорят, что Рыжов увлек его обещанием дать место в 21 /2 или 3 тысячи. Ho я полагаю, что Шлях­тин неверно понимает обещание Рыжова, если оно дей­ствительно давалось. Рыжов вовсе не был так постав-

лен, чтобы обещать столь обеспеченные места, и, конеч­но, не был настолько неблагоразумен, чтобы связывать себя таким обещанием. Он мог только указать на ’воз­можность занять подобное место, конечно, при труде ca стороны Шляхтина, при указайиях и покрЪвительстве Рыжова подсудимый мог бы получить со временем такое место. И вот, такие два человека, совершенно противо­положные по своему развитию и привычкам: один — ни­чего не делающий всю жизнь, другой — трудящийся, деятельный; один — весьма легко относящийся к обя­занностям, другой же — со всей строгостью, сурово и резко — эти люди сошлись на время ввиду разных целей, причем одному хотелось нравственно спасти другого, вызвать его к жизни, дать ему деятельность, другому — занять известное место в обществе. B Петербурге Шлях­тин был принят, как родной, у Рыжовых, приходил к ним как близкий человек — и мы слышали, что Рыжов не­устанно хлопотал за него и даже являлся представите­лем его в некоторых случаях. Чем же Шляхтин от­платил за это Рыжову? Он вступил в связь с девушкой, которая жила у него в доме, быв поручена Рыжовой ее родителями, — с девушкой, по отношению к которой се­стра подсудимого имела обязанности, выходящие из пре­делов обязанностей простой хозяйки. Вы видели, какая впечатлительная женщина Рыжова: недаром она сестра Шляхтина. Поступок брата должен был ее оскорбить, как женщину и как хозяйку дома, и напугать ее, как се­стру. Ей было вместе с тем жаль Дмитриеву, которая шла на верную погибель. Это мнение, конечно, разделял и ее муж. B самом деле, чтоДмитриевойготовилось впе­реди? Вы знаете из данных здесь показаний, что та, ко­торая имела от Шляхтина ребенка, развелась с мужем и живет у него в деревне. Туда же хотел везти он и Дми­триеву. Что же ее ожидало? Брак? Нет. Ee ожидало тя­желое положение девушки, сделавшейся барской налож­ницей в глухой степной усадьбе, где притом живет преж­няя «барская барыня». Что ей могло предстоять затем? Она могла надоесть Шляхтину, и, может быть, была бы заброшена в беспомощном положении отставной бар­ской любовницы или выдана где-нибудь в глуши на «ско- рую руку» замуж за покладистого и неразборчивого че­ловека и была бы, вероятно, еще несчастливее. Всего это­го не могла не сознавать Рыжова, хорошо зная жизнь* C другой стороны, она понимала, что женщина с харак­тером, девушка с сильной волей, отдавшая себя челове­ку, пожертвовавшая для него всем, не дешево расста­нется с любовью этого человека, и когда он разлюбит ее и покинет, то она будет требовать, чтобы он, связавший себя с нею на словах навсегда, не оставлял ее, чтобы помнил, какую она принесла ему жертву. Она своими требованиями и упреками, своими жалобами и угроза­ми, своими непрошенными ласками, своей постылой лю­бовью начнет отравлять его жизнь, сделает ее нестерпи­мой. И этого Рыжова, зная жизнь, не могла не представ­лять себе. Поэтому она одновременно жалела и брата, и Дмитриеву. Вот чем объясняются слова Рыжовой брату: «Она тебя погубит», вместе с советом, с требованием или жениться, или оставить Дмитриеву. Шляхтин не хотел сделать ни того, ни другого. Наконец, Рыжова, как хо­зяйка дома, видела, что для девушки, вступившей в ее семью почти на правах члена, которая пользовалась ее покровительством и была доверена ей родителями, для этой девушки было создано положение постыдное. И где же? — в доме ее, Рыжовой! И кем же? — ее братом! Bce это, вместе взятое, конечно, должно было вызвать CO стороны Рыжовой целый ряд упреков, резких, жестоких упреков, какие обыкновенно умеют делать только жен­щины. Мы слышали, что Шляхтин просил у нее проще­ния, мы знаем, далее, из показания г-жи Гора, что по­койный А. И. Рыжов тоже присоединил свой осуждаю­щий голос к упрекам жены и требовал, чтобы Шляхтин женился. Ho Шляхтин этого не хотел. B этом отношении у него вообще оригинальный взгляд на честь. Ha требо­вание сестры разорвать связь и, не увлекая Дмитриеву за собой в деревню, оставить ее по-старому у них под усч ловием забвения и сокрытия всего случившегося он отве­чал, что этого не сделает, ибо не способен на такой бесчестный поступок, а жениться не желает. Первое вре­мя Шляхтин, по-видимому, сознавал свою виновностьпе- ред сестрой и этой девушкой, и если бы дело остацалось в том же положении, TO оно кончилось бы, может быть, лишь продолжительной размолвкой, но явились два об-

стоятельства, которые не могли не изменить отношения Рыжовых с Шляхтаным на более худшие.

C одной стороны, Дмитриева нисколько нещадиласа- молюбия Шляхтина и передавала ему все сплетни обо всем, что происходило и говорилось у Рыжовых, получая эти сведения через своего брата, а с другой стороны, Ры­жова имела неосмотрительность при братеДмитриевой сказать, что она отправила письма своему отцу и родите­лям Дмитриевой, в которых рассказала обо всем. Поло­жение Шляхтина становилось крайне тревожным и сложным. Показания свидетелей указывают, как он во­обще легкомысленно относился к женщинам. По поводу начавшейся шутя связи с Дмитриевой он говорил, что не в таких переделках бывал, но выходил цел. A тут он уви­дел, что отношения завязываются крепко, что в дело вмешались другие и сама Дмитриева узнала, что у него есть в деревне женщина, с которой он имел связь, и что это может заставить ее одуматься, отказаться от поезд­ки и потребовать серьезных объяснений. Такие осложне­ния должны были, конечно, увеличить тяжесть его поло­жения. Таковы внешние причины его раздражения. Эти люди вмешиваются в его дело, мешают ему; он завел связь, которая ему приятна и льстит его самолюбию, обе­щает ему, может быть, несколько месяцев, недель удо­вольствия, и вдруг в это призрачное, временное счастье вливается яд попреков, указаний на долг и препятствий! Тут являются и родители, которые возьмут увлеченную девушку, и возможность с ее стороны упреков в обмане, и, главным образом, непрошенная, навязанная мысль о необходимости жениться. Ero должно .было возмущать, что в нем сомневаются, что его учат и, наполняя его су­ществование тревожными мыслями, вместо приятной жизни изо дня в день рисуют определенную, прозаиче­скую картину брака. Разве он не хозяин своих действий, не господин своей судьбы?

Внутренние причины, побудившие Шляхтина к убий­ству, должны были быть еще сильнее. Вы имели возмож­ность ознакомиться с личностью Шляхтина, вы могли убедиться, что это был человек в высшей степени само­любивый, чрезвычайно щепетильный. Каждая мелочь, косой взгляд, вскользь высказанное мнение оскорбляло и раздражало его, ставило на дыбы всю его гордость. Са­молюбие мелкое, щепетильное, заставляющее человека оскорбляться при малейшей шероховатости в отношени­ях с ним, есть самолюбие людей, не признающих за со­бой действительной цены, которые видят во внешних, иногда совершенно пустых отношениях к ним желание повредить их шаткому достоинству, которые не чувству­ют достоинства своего настолько глубоко, чтобы созна­вать, что повредить ему вздорным словом, минутной вспышкой нельзя. И вот такой человек встречается с че­стной, правдивой, строгой и резкой личностью, OH слы­шит осуждение от человека, которого встретил неслу­чайно, которого знал не один день, который принимал в нем участие,— и этот-то человек ему высказывает строго и серьезно свое неудовольствие, произносит слово же­стокое осуждения. Это, конечно, не могло не раздражить его. Мы знаем далее из его собственного показания, что первоначальное стремление его после обнаружения от­ношений его к Дмитриевой было восстановить себя во мнении окружающих его лиц. Вы слышали из показания его, данного здесь утром, что он имел намерение под­нять себя в глазах сестры. Ho если у него было это на­мерение по отношению к сестре, к которой OH относится несколько пренебрежительно, то еще более должно у не­го было быть желание восстановить себя в глазах чу­жого человека, нравственного преимущества которого он не мог не чувствовать.

Как известно, тяжесть чужого дурного мнения тем сильнее, чем достойнее и уважаемее то лкцо, от которо­го исходит это мнение, чем выше стоит оно в наших гла­зах. To же самое было и здесь. Вот второй ряд причин, так сказать, внутренних: оскорбленная гордость, жела­ние восстановить себя в глазах Рыжова, желание услы­шать, что действия его правильны, благородны, что он не совершил ничего дурного, что тут ни в чем не замеша­ны дела чести; с другой стороны, негодование, что в де­ла его вмешиваются, что ему не дают устроиться так, как бы он желал, раздражение, раздуваемое Дмитрие­вой,— все это вместе должно было довести подсудимого до крайне ожесточенного и озлобленного состояния. Мы знаем, что еще 28 января Шляхтин прислал Рыжову письмо, в котором говорил ему, что найдет его, что нико­гда не проститсестретехоскорблений,которыеонанане- сла ему, пользуясь правами сестры и женщины. Письмо это было возвращено обратно с заметкой Рыжова, кото­рый в полном сознании своей правоты удивляется, как Шляхтин решается писать подобные вещи, поступив та­ким образом в доме сестры. Ha другой день посылается другое письмо, последовавшее после рассказа Дмитрие­вой о том, что г-жой Рыжовой написано письмо к ее ро­дителям.

Оно, это письмо, не могло быть возвращено из Ниж­него, как это предполагает Рыжова, да это и не важно; важно то, что студент Дмитриев 28 числа вечером сооб­щил сестре о том, что слышал от Рыжовой о написанном ею письме к их родителям.

Что это было сообщено без всякой предосторожности, что все слова раздраженной Рыжовой были приняты на веру Дмитриевой и переданы в той самой, несколько рез­кой форме, в которой они были, вероятно, высказаны, в этом вы могли убедиться уже потому, что студент Дмитриев без всякой критики относится к тому, что го­ворит. Вы слышали показание Миргородского о том, что у Шляхтина были нервные припадки и что об этом знает он преимущественно от Дмитриева; Дмитриев же по этому поводу заявил, что он знает о нервном состоя­нии Шляхтина, во-первых, и главным образом, от Мир­городского, а, во-вторых, потому, что однажды видел сам, как уШляхтина тряслисьноги. Вот,например,один из источников для суждения о нервности Шляхтина и для суждения о вдумчивости Дмитр.иева в свои дела! Дмитриев должен был рассказать все, что он слы­шал, нисколько не умалчивая, нисколько не щадя са­молюбия своей сестры, нисколько не оберегая ее, а она, в свою очередь, передала все слышанное ею Шлях- тину.

Вернувшись домой из театра, Шляхтин получает из­вестие о том, что в дела его постоянно и настойчиво вме­шиваются; он раздражается еще более и утром идет к Рыжову. Ero не принимают. Тогда он пишет письмо — последнее, которое вы слышали, где говорит, что не по­щадит ни себя, ни Рыжова, если только тот позволит се­бе нанести ему оскорбление. Затем, после того как Ры­жов прислал ответное письмо, он, не приняв этого пись­ма, говорит, что Рыжов может объясниться с ним с гла­зу на глаз. Рыжов приглашает его,и он идетчаеомрань- ше, чем назначено. Это желание видеться с Рыжовым, мне кажется, может быть объяснено довольно естествен­но и вероятно: ему нужно было объясниться, и непре­менно лично с Рыжовым, во что бы то ни стало; ему нужно было окончательно выйти из своего тяжелого и двусмысленного положения, или разорвав навсегда и окончательно отношения с Рыжовым или помирясь с ним, услышав от него, что он, Шляхтин, не бесчестный человек. Он, конечно, надеялся на последнее. Он отправ­ляется, взяв с собой револьвер. Он говорит, что имел привычку постоянно носить с собой револьвер, потому что, как вы слышали из показания свидетеля Мило- славского, он объяснял ему еще в Харькове, что не знает, что могло бы с ним случиться, если бы кто-нибудь его обидел. Вот с таким-то револьвером, носимым на случай, если кто-нибудь его обидит, он отправляется к Рыжовым. Мы знаем, что произошло затем. Я настаи­ваю в этом случае на показании г-ж Гора и Рыжовой.

Войдя к Рыжову, увидя этого человека, так много ис­портившего ему желчи, Шляхтин — нервный, впечатли­тельный, всегда раздражительный — отдался весь поры­ву того гнева, который в нем долго накоплялся и, веро­ятно, кипелвсюночьпосле рассказаДмитриевой. Онза- был, зачем пришел; он видит только не.нав.истноговэту минуту человека, который смеет гордиться своей право­той, смеет не уважать его, Шляхтина, смеет резко гово­рить о нем... Он хватает сго за бороду, плюет в лицо и грозит пистолетом. Затем жена выталкивает его из каби­нета; но и здесь, оставшись один, он чувствует, что не все высказал, не излил всего своего гнева, и начинает браниться — браниться резко, непристойно, дико, ве­роятно, самыми грубыми, площадными словами, на что намекала г-жа Рыжова. Тогда, в свою очередь, Рыжов, человек, который должен был быть ошеломлен всем про­исшедшим, начинает, несмотря на мольбы жены,- отда­ваться гневу и, взяв в руки палку, выбегает, чтобы вы­гнать Шляхтина. Ho известно всякому, кто имеет несча­стье быть вспыльчивым, кто когда-либо «выходил из се­бя», что люди подобного рода еще более раздражаются от своих собственных слов; чем более они кричат, тем более усиливается раздражение, чем более они бранят­ся, тем более они чувствуют необходимость продолжать брань до тех пор, пока не выскажут всего, что давит их сердце, что мутит их зрение.

To жедолжно было быть издесь: црисутствие Рыжова, возможность браниться с ним вновь должны были раз­вить раздражение Шляхтина до последней степени, а между тем Рыжов махает палкой, может ударить, оскор­бить... Одна мысль, что этот человек вмешивается в его дела, что он имеет какое-то право класть на него клеймо нравственного осуждения, что он имеет возможность осуждать его, третировать как виноватого, постановлять о нем приговор,— это одно должно было увлечь все су­щество Шляхтина, и тогда-то у него должно было явить­ся желание отомстить этому человеку, уничтожить его, устрацить этого непрошенного судью, который с палкой в руках кричит: «Вон, негодяй, из моего дома!» — и ко­торый даже не верит, не хочет верить, что в него может посметь стрелять «-подлец»! Вы знаете, что внутренняя борьба в Шляхтине была непродолжительна; он сам се­годня утром рассказывал нам, что сказал Рыжову: «Бу­ду стрелять»; но остановился, потому что выстрелить «было бы ужаснокоторая бы­ла так же убита им нравственно, как физически был убит муж ее, не стал кричать о помощи в отчаянии от то­го, что сделал — не желая, не имея в виду. Напротив, весь в тумане, навеянном гневом, он с неуходившимся еще сердцем выбежал на улицу и только там оценил, что совершил.

Вот вся сущность дела. Опуская некоторые мелкие подробности, так как, вероятно, они сохранились у вас в памяти, я обращусь к тому, чтобы определить, что за преступление сделал Шляхтин. Наш закон предусмат­ривает несколько видов убийства; одним из наименее тяжких считается тот вид, когда человек совершает убийство в состоянии крайнего раздражения, в запаль­чивости, когда он весь отдается влиянию своего гнева и под влиянием его решается на убийство. Я полагаю, что в настоящем случае вы, господа присяжные заседатели, найдете,,что именно существовало такого рода преступ­ление. Я не могу доказывать, что Шляхтин пришел с пи­столетом именно для того, чтобы убить Рыжова; но вме­сте с тем не могу отрицать, что он убивал Рыжова созна­тельно, что он понимал, что делал, что в нем происходи­ла кратковременная борьба: сначала совесть его восста­ла против того, что он хотел сделать, в голове промельк­нуло слово «ужасно», потом все померкло и преступле­ние было совершено; он утолил мгновенную жажду ме­сти над человеком, который был ему ненавистен, тяго­стен в последнее время. Что же это такое? Соединение нервного состояния, которого я не имею права отрицать, так как оно было признано экспертами, с крайним гне­вом, который можно и должно было побороть, с которым человек может и должен сражаться и одолевать его, но гневом тем не менее очень сильным, составляющим ха­рактеристический признак убийства в запальчивости и раздражении. Вам, вероятно, придется выслушать мно­го указаний на то, что преступление совершено не так, как я предполагаю; но вы, конечно, сами оцените, как все было в действительности. Я, впрочем, полагаю, что в делах, подобных настоящему, трудно усомниться в ви­новности; во всяком случае, в деле нет данных, дающих возможность отрицать сознательное деяние.

Говорить вам, господа присяжные заседатели, о том, что ваш приговор имеет не только значение основания для наказания подсудимого за совершенный им посту­пок, казалось бы, излишне. Всякий судебный приговор прежде всего должен удовлетворять нравственному чув-

ству людей, в том числе и самого подсудимого. Там, где действительно совершено преступление, приговор обви­нительный, несмотря на свою тяжесть, завершает собой для подсудимого и для пострадавших житейскую драму, сглаживая чувства личной злобы и негодования и ус­покаивая смущенную общественную среду спокойным, хотя и суровым, словом правосудия. Вот почему я кон­чаю свое обвинение тем, что обращаюсь мыслью к бу- дущеміу. Я предвижу то время, когда несчастные, осиро­телые дети Рыжова подрастут, когда их безвременное сиротство скажется на них особенно тяжело, когда не будет отца, который бы мог руководить и воспитывать их, а будет лишь слабая, больная и убитая горем мать; тогда они пожелают подробно узнать, что сталось с их отцом, и им скажут, что он пал от руки человека, которо­му делал только добро, что он пал, защищая честь и счастье чужой дочери. Когда они это узнают, то их оскорбленное слышанным чувство невольно вызовет не­годование по отношению к тому, кто так жестоко, так бессердечно с ними поступил. Ho я надеюсь, что окру­жающие будут иметь возможность сказать им: «Дети, в жизни много зла, но бывает и справедливость,— и че­ловек, который причинил вам столько несчастий, уже искупил свою вину...».