ПО ДЕЛУ ОЛЬГИ ПАЛЕМ, ОБВИНЯЕМОЙ B УБИЙСТВЕ СТУДЕНТА ДОВНАРА

Решение присяжных засе­дателей по делу, подле­жащему рассмотрению Правительствующего Сената, вы­звало крайние и противоречивые мнения, страстная по­спешность которых, во всяком случае, превосходит их осно­вательность и обдуманность.

Обращаясь к делу об убийстве Ольгою Палем студента Довнара, надлежит признать, что такие условия соблю­дены не были и что состоявшийся о ней приговор не мо­жет иметь силы судебного решения. Ha суде, правильно устроенном, каждое обвинение в убийстве подлежит об­суждению не только с точки зрения совершившегося пре­ступного события, HO и по тому, что хотел совершить ви­новный в этом событии, как и когда возникла в нем и окрепла преступная воля и была ли она проявлением сво­бодного самоопределения, а не результатом болезненно- помраченного сознания.

Подсудимая была предана суду по обвинению в убий­стве студента Довнара по заранее обдуманному намерению, для чего она пригласила его на свидание, т. e. по обвине­нию в предумышленном убийстве, по признакам 1454 ста­тьи Уложения. Суд постановил дополнительный вопрос об убийстве в запальчивости и раздражении, предусмотрен­ном второй частью 1455 статьи Уложения. Оба вопроса, различаясь видом умысла, сходны, однако, в одном — в цели лишить жизни жертву преступления. Ho подсудимая, как видно из протокола суда, заключения его на замеча­ния сторон и из обвинительного акта, виновною себя в про­изводстве выстрела в Довнара, с целью лишить его жизни, не признавала, а заявляла, что стреляла по направлению к Довнару с целью его напугать и что, таким образом, смерть его произошла случайно. Поэтому и на основании 801 и 812 статей Устава уголовного судопроизводства присяж­ным должно было быть разъяснено, что они имеют право дать на каждый из поставленных вопросов ограничитель­ный ответ именно по отношению к умыслу Палем лишить Довнара жизни. Этим им давалась бы возможность, в слу­чае признания ими объяснений подсудимой справедливыми вполне или отчасти, признать ее виновною в наиесении, без умысла на убийство, смертельного повреждения Дов­нару. Без указанияженаправодатьтакойограничительный ответ присяжные были замкнуты в пределах вопросов, центром тяжести которых была цель лишить жизни, и если они почему-либо отрицали эту цель, то были поставлены в безвыходное положение — или признать Палем виновною свыше содеянного, или оправдать ее, не имея возможности осудить за то, в чем она, по убеждению их, виновна.

Этому нарушению по отношению к содержанию ответа присяжных на вопросы соответствует и другое, столь же, если даже не более важное, нарушение по отношению к содержанию вопросов или, точнее, к объему того, что предо­ставлено было обсуждению присяжных. Возможность осуж­дения невинного всегда волнует постороннего наблюда­теля. Она всегда должна тревожить совесть судьи, вызы­вая в нем сознательную и иногда очень трудную борьбу между возникающими сомнениями и слагающеюся уверен­ностью. Ho сомнение в виновности при наличности пре­ступного события может быть различное. Оно может направляться на виновность обвиняемого всовершениипри- писываемых действий или на его вменяемость. Бездока­зательное, лишенное всякого основания осуждение должно так же болезненно отражаться на душе всякого, в ком не замерло чувство справедливости и человеколюбия, как и осуждение человека с померкшим или исступленным рас­судком, переставшим освещать ему его пути и деяния.Ито и другое осуждение суть своего рода общественные несча- стия.

По делу Палем такое сомнение у присяжных возникло, когда защита ходатайствовала, как записано в протоколе, о постановке дополнительного вопроса по 96 статье Уло­жения о наказаниях о том, не совершила ли подсудимая преступление в припадке умоисступления, ибо к этому хо­датайству присоединились четыре присяжных заседателя, несмотря на выслушанное ими заключение лица прокурор­ского надзора об оставлении домогательства защиты о по­становке вопроса без удовлетворения. Это было, по суще­ству своему, заявление одной трети присяжных о том, что им представляется сомнительным, чтобы подсудимая стре­ляла в Довнара, сознавая смысл своих действий и имея возможность управлять ими. Разрешение этого сомнения в ту или другую сторону представляется чрезвычайно важ­ным в интересах истинного правосудия. Оставлять это со­мнение не только без надлежащего разъяснения, но и без предоставления ему законного способа выразиться при об­суждении виновности подсудимой, значило и по вопросу

0 вменяемости ставить присяжных в такое же безвыходное положение, как и по вопросу о составе преступления. Когда присяжному заседателю, сомневающемуся в здравом рас­судке подсудимого при совершении его деяния, предостав­ляется на выбор лишь обвинение или оправдание, едва ли возможно сомневаться в его выборе. Относясь совестливо к своим обязанностям и памятуя, что от его слова очень часто зависит вся судьба человека, им судимого, присяж­ный заседатель, конечно, скажет это слово за оправда­ние—и скажет его не только в силу глубокого правила in dubio mitius[9], но и из чувства нравственного самосохра­нения.

Оно, во-первых, нецелесообразно по своему приему. Приглашением присяжных обдумать свое ходатайство в совещательной комнате, последствием чего был отказ от этого ходатайства, суд ставил себя в возможность услы­шать подтверждение этого ходатайства. Ho он знал, одна­ко, что и на это подтверждение, хотя бы даже оно исхо­дило от всех присяжных, безусловно необходимо ответить отказом, ибо твердые и не подлежащие никакому колеба­нию указания Сената, идущие еще с 1867 по 1892 год, на­чиная с дела Протопопова и кончая делом Сергеева, вос­претили постановку вопросов о невменении без предвари­тельного соблюдения порядка освидетельствования по 353—355 статьям Устава уголовного судопроизводства. K чему же было это бесплодное совещание присяжных? B судебном деле все излишнее и напрасное является вред­ным тормозом для правильного исхода.

Во-вторых, это устранение является нарушением пра­вильного течения дела на суде. Совещание большинства присяжных о том, следует ли ставить не могущий быть поставленным вопрос о причинах невменения, вытекающих нз сомнения, возникшего у меньшинства, есть совещание по существу дела, есть предрешение ответа на вопрос об ответственности подсудимого, при котором необходимо об­судить все обстоятельства дела в их совокупности. Отказ присяжных от своего ходатайства в данном случае есть выражение подчинения меньшинства мнению большинства, которое может быть результатам нежелательного для пра­восудия компромисса в узких пределах уже поставленных вопросов.

В-третьих, это устранение представляет собою смеше­ние области суда и присяжных. По силе 762 статьи Уста­ва уголовного судопроизводства каждый из присяжных имеет право делать замечания относительно дополнения или исправления поставленных судом вопросов, но от суда зависит признавать их уважительными или нет. Это ди­скреционное право суда, за исключением лишь случаев отказа в постановке вопросов о причинах, исключающих вменяемость, когда основательность такого отказа подле­жит, согласно решениям 1869 года № 536 и 1871 года № 1401, проверке Правительствующего Сената. Отказ суда, несомненно, должен основываться на соображении обстоятельств, выясненных на судебном следствии, и если удовлетворение ходатайства присяжных стоит в зависимо­сти от разрешения вопросов судопроизводственных, то во­просы эти должен разрешить суд, один суд, который исключительно призван к этому. Возлагать на присяж­ных разрешение процессуальных вопросов — значит вы­водить их из принадлежащей им области ведения. Между тем, суд по настоящему делу, предпослав совещанию при­сяжных о постановке вопроса по 96 статье Уложения из­ложение порядка свидетельствования душевнобольных, установленного 353—355 статьями Устава уголовного су­допроизводства, предоставил им решить, следует ли им настаивать на своем ходатайстве ввиду невыполнения это­го порядка при предварительном следствии, т. e. решить вопрос процессуальный, сводящийся к тому, возможно ли

судить о душевном состоянии Палем без исполнения це­лого сложного судопроизводственного обряда. C другой стороны, не предприняв никаких действий к разъяснению присяжным возникшего по делу в среде их сомнения и поставив их в такое положение, что они пришли к необхо­димости отказаться от ходатайства по поводу этого сом­нения, суд, тем самым, принял на себя окончательное раз­решение одного из важнейших вопросов по существу дела, постановка которого на основании 763 статьи безусловно обязательна, если только на судебном следствии он воз­никал и притом существует законный способ для собра­ния надлежащих и всесторонне проверенных для разреше­ния его материалов.

Оба эти последние условия по делу Палем существо­вали. Вопрос о болезненном душевном состоянии на судеб­ном следствии возникал. Суд в своем постановлении по поводу постановки вопросов утверждает, что на судебном следствии не обнаружено обстоятельств, указывающих на совершение подсудимою преступления в припадке болезни, доходящей до умоисступления, но это утверждение не мо­жет быть признано правильным. Судебные уставы вовсе не требуют для возбуждения вопроса об умоисступлении подсудимого «обстоятельств, указывающих» на таковое, т. e. доказательств, — напротив, ст. 3551, применимая, со­гласно ст. 356 и примечанию к ст. 353 Устава уголовного судопроизводства и решению Сената за 1892 год № 20 по делу Сергеева, к возникновению вопроса об умоисступ­лении не только при предварительном, но и на судебном следствии, указывает лишь на «открытие обстоятельств, дающих повод предполагать, что преступное деяние учи­нено в припадке болезни, приводящем в умоисступление' или совершенное беспамятство». Поэтому нужны лишь своего рода косвенные улики нарушенного равновесия ду­шевных сил, а не доказательства такого болезненного со­стояния. Такие доказательства нужны лишь для примене­ния 96 статьи Уложения по судебному приговору. И такие «поводы предполагать» во время судебного следствия по делу возникали в известном изобилии. Прежде всего B числе данных, предложенных на обсуждение суда обви­нительным актом, на выводах которого строится, согласно 751 статье Устава уголовного судопроизводства, главный вопрос о виновности, указано на возбужденное состояние Палем не только после совершения убийства, но и осенью

1893 года, выразившемся в нанесении, с криком, ударов подсвечником одновременно Довнару и себе и в производ­стве в больнице, где лежал в тифе Довнар, сцен, в кото­рых подсудимая проявляла «страстный, отчаянный харак­тер». Затем подобные же данные были изложены на су­дебном следствии. Было допрошено восемь лиц и огла­шены показания трех лиц, совокупность которых рисует отчетливую картину, дающую основательный «повод пред­полагать», о котором говорит 355 статья Устава уголов­ного судопроизводства. Показания свидетелей не занесе­ны, согласно закону, в протокол судебного заседания, но содержание того, что слышал от них суд и присяжные, определяется 718 статьей Устава уголовного судопроиз­водства, а отсутствие указаний на противоречие в показа­ниях и на применение 722 статьи того же Устава прочте­нием прежнего показания указывает на то, что на суде свидетелями повторены всецело показания, данные на предварительном следствии. Итак, вот эта картина: в дет­ском и отроческом возрасте, до 14 лет, Палем является нервною, крайне раздражительною девочкою, причем при­ступы раздражения сопровождаются обмороками; в пе­риод зрелости эта нервность продолжается и усиливается, ее сопровождают иногда пугающие близких галлюцина­ции, истерика, крайний упадок сил, приводящий ее на не­сколько дней в беспомощное состояние; на секретаря ми­нистра путей сообщения она производит впечатление жен­щины больной психически; когда чем-либо вызывается в ней припадок гнева или раздражения, она быстро прихо­дит в исступленное состояние, бросает и швыряет все, что попадет под руку, хватается за нож, угрожая себе и другим, вся трясется и глядит бессмысленным взглядом, со страшно вращающимися белками; «смотришь», говорит Кураева, «она уже лежит, где попало, ее трясет, она сто­нет, зубами клокочет, лицо бледное»... Такова она до убийства Довнара. Ho и после убийства она отдается своим порывам, не взирая ни на что. По свидетельству помощницы начальника дома предварительного заключе­ния, она приходит иногда в неистовство, рвет на себе во­лосы, бьется головою об стену, швыряет разными пред­метами и т. д. Ha суде читалась, наконец, ее переписка. Уже за два слишком месяца до убийства она жалуется на смертную тоску, давящую до боли горло и грудь, как будто обваренную кипятком. Bce это слышали присяжные заседатели и на все это должны были обратить, согласно принятой присяге, «всю силу своего разумения».

Ho не одни только приведенные обстоятельства дела развертывались перед судом, так сказать, в сыром виде, без выводов и обобщений. Они подвергались анализу, ко­торый, по смыслу своему, соответствовал возбуждению вопроса о свойстве вменяемости обвиняемой. He только защитник был допущен допрашивать врача Руковича, вы­званного в качестве эксперта, о психическом состоянии подсудимой во время совершения ею преступления, при­чем последним высказано, что Палем страдает крайнею возбужденностью нервной системы и резко выраженною неврастенией, но и Рукович, в свою очередь, получил раз­решение допрашивать доктора Зельгейма о душевном со­стоянии подсудимой вслед за убийством Довнара. Из удостоверенных судом замечаний на протокол видно, что на требование научных выражений и на желание знать, было ли психическое состояние Палем, описываемое Зель- геймом, «психозом» или «неврозом», Зельгейм «ничто же сумняшеся» отрезал Руковичу, что «всякое убийство есть психоз».

Ввиду этих данных нельзя утверждать, чтобы вопрос о душевной нормальности вовсе не возникал и не был за­тронут на судебном следствии. Он возникал ясно и вра­зумительно, и притом по поводу состояния, указанного именно 96 статьей Уложения и IV к нему приложением, а также ст. 355 1 Устава уголовного судопроизводства. За­кон говорит именно о припадках болезни, доводящих до умоисступления и беспамятства. Если на обязанности суда не могло и не должно было лежать точное и оконча­тельное определение, суть ли несомненные и удостове­ренные на суде свидетелями истерические припадки Па­лем, названные Руковичем резко выраженною неврасте­нией, результаты той именно болезни, о которой говорит 96 статья Уложения, то еще менее суд имел основание принимать на себя окончательное разрешение такого спе­циального невропатологического вопроса и решать, что резкая неврастения не может быть болезнью, приводя­щею в исступление.

Суд, безусловно, должен обладать полнотою юриди­ческих сведений, но желательно, чтобы в действиях его сказывалось и знакомство с сопредельными с юриспру- денциею знаниями, с широкою областью судебной меди­цины, хотя бы настолько, чтобы установлять границу, до которой идет усмотрение судьи и за которою начинается разъяснение специалиста, сведущего человека. C этой точки зрения надо заметить, что с тех пор, как истерию перестали считать капризом и принадлежностью сварли­вых женщин, а увидели в ней серьезную болезнь, бываю­щую и у мужчин, и с тех пор, как известный Бирд начер­тил мастерскою рукою картину неврастении, стоящей часто на самой опушке сумасшествия, достаточно развер­нуть серьезное руководство по судебной психопатологии, чтобы найти ценные и подробные указания на «быстротеч­ное помешательство на почве неврастении», так называе­мое furore morboso, на «истерический невропсихоз» и на скоропреходящее душевное расстройство у истерических больных, между прочим, выражающееся в меланхоличе­ском порыве — raptus melancholicus hystericus. Разъяснений специалиста не должны чуждаться или опасаться ни суд, ни обвинительная власть. He имеющее юридической обя­зательной силы, проверяемое на суде указаниями здра­вого смысла, житейского опыта и логикою фактов, сопо­ставляемое с другими, мнение это, почерпнутое притом из специального наблюдения, никакой опасности для пра­восудия не представляет и если несколько усложняет про­цесс, то зато уменьшает вероятность роковой ошибки в тех случаях, когда за устранением надлежащей эксперти­зы каждому присяжному приходилось бы делаться пси­хиатром «на свой счет и страх» или прислушиваться к случайным мнениям какого-нибудь самозванного знатока. Если суд не соглашается с объяснениями эксперта, если обвинитель спорит против них, у всех, следящих за от­правлением правосудия, остается сознание, что все-таки сведущий человек имел возможность предстать пред су­дом, что он сказал ему и сторонам классическое «Бей! Ho выслушай» и что житейская правда дела, к которой все­мерно должен стремиться суд, освещена со всех сторон. Эта правда учит нас, что в каждом человеке, несмотря на духовное развитие его, сидит зверь, стремящийся, прн раздражении или возбуждении, растерзать, истребить, удовлетворить свою похоть, и т. д. Когда человек владеет этим сидящим в нем зверем — он нормален в своих отно­шениях к людям и обществу; когда он сознательно дает зверю возобладать в себе и не хочет с ним бороться — он впадает в грех, ои совершает преступление; но когда он бессилен бороться сознательно — тогда он больной. Призовите первого в судьи, покарайте второго, но не на­казывайте, а лечите третьего, и если есть повод к сомне­нию, кто стоит пред вами — второй или третий, — призо­вите на помощь науку и не стесняйтесь потерею времени и труда. Исследование истины стоит этой потери!

Поводы к возбуждению сомнения возникли притом не внезапно, ибо еще во время приготовительных к суду рас­поряжений защита ходатайствовала о вызове экспертов- психиатров, и еще в первый.день пятидневного заседания эксперт Рукович, допрошенный по предмету повреждений, причиненных выстрелом, был по ходатайству защиты и старшины присяжных оставлен в зале заседаний, из чего видно, что уже тогда признавалось необходимым выслу­шать мнение сведущего по врачебной части лица и притом не только о телесных повреждениях Довнара. Это сомне­ние ясно выразилось в ходатайстве присяжных. Ero нель­зя было оставить неразрешенным надлежащим, указанным в законе, порядком или считать, что оно разъяснено ко­ренным образом и бесповоротно двумя выслушанными присяжными диаметрально противоположными мнения­ми — доктора Руковича о том, что припадки резко выра­женной неврастении не имеют ничего общего с психиче­скими болезнями, и доктора Зельгейма о том, что всякое убийство — психоз.

Вот почему суду надлежало отнестись с глубоким вни­манием к ходатайству присяжных и, вместо бесплодной процедуры совещания о постановке не могущего быть по­ставленным вопроса, обраГйться к законному исходу, ука­занному 549 статьей Ѵстава уголовного судопроизводства и решением Сената по делу Сергеева 1892 года № 20, которым признаны правильными действия суда, усмот­ревшего в заявлении защитника и объяснениях подсуди­мого повод к предположению о страдании последнего бо­лезнью, приводящею в умоисступление, и представившего о том судебной палате для разрешения ею, не представ­ляется ли необходимым освидетельствование подсудимого по 353—355 статьям Устава уголовного судопроизводства. Сомнение присяжных, выраженное согласно 762 статье Устава уголовного судопроизводства, конечно, имеет еще больший вес и значение, чем заявление стороны или сло­ва подсудимого, и составляет доказательство возникно­вения в деле нового обстоятельства, не бывшего в виду или упущенного из виду обвинительною камерою, на раз­решение которой и должно быть о том представлено на основании 549 статьи Устава уголовного судопроизвод­ства. Это был единственный правильный исход из дела. Многодневный труд суда и присяжных не мог бы при этом считаться потерянным, ибо результатом его явилась не­обходимость осветить одну из важнейших сторон дела, да и, наконец, что значит потеря труда пред таким шагом, который обеспечивает получение, в пределах человеческой возможности, правосудного решения? Вследствие этих соображений приговор суда и решение присяжных заседа­телей над Палем не могут быть оставляемы в силе за на­рушением 762, 812 и 549 статей Устава уголовного судо­производства.

Всестороннее рассмотрение дела не было бы, однако, исчерпано, если бы ограничиться только что приведенным выводом. Он не объемлет всех нарушений, допущенных по делу. Решение присяжных не может считаться состояв­шимся в нормальных условиях и тогда, когда сущность дела затемнена и усложнена нагромождением излишнего, не относящегося к исследуемому преступлению материала и когда судебное расследование далеко переходит за гра­ницы, определяемые сущностью отношений обвиняемого к преступному событию, и вторгается в беспредельную об­ласть житейских обстоятельств, разворачиваемых не для выяснения судимого преступления, а по поводу этого пре­ступления. Чрезмерное расширение области судебного ис­следования, внося в дело массу сведений, быть может, иногда и очень занимательных в бытовом отношении, со­здает, однако, пред присяжными пеструю и нестройную картину, в которой существенное перемешано со случай­ным, нужное с только интересным, серьезное со щекочу­щим праздное или болезненное любопытство. Этим путем невольно и неизбежно создается извращение уголовной перспективы, благодаря которому на первый план вместо печального общественного явления, называемого преступ­лением, выступают сокровенные подробности частной жиз­ни людей, к этому преступлению не прикосновенных. При этом самый виновник всего дела постепенно окутывается туманом, отходит на задний план и стушевывается, усту­пая, незаметным образом, свое место на скамье подсуди­мых одному из тех отвлеченных обвиняемых, которые под именем слабого характера, страсти, темперамента, увле­чения, общественной среды, бытовых неустройств и т. п. дают удобный повод высказаться свойственной у нас многим жестокой чувствительности, жестокой к пострадавшему или обиженному и чувствительной к виновнику мрачного или злобного деяния.

Жалоба гражданского истца с подробностью перечис­ляет не относящиеся, по его мнению, к делу обстоятель­ства, исследование которых было допущено при производ­стве следствия о Палем. Допущение судом их рассмотре­ния давало бы основание к усмотрению неправильности в действиях суда по охранению задачи исследования при признании, что суд имел право и законные способы для полного устранения такого рассмотрения. Право это, од­нако, как то разъяснено решением 1878 года, № 34, суд имеет во всей полноте лишь по отношению к письменным доказательствам и свидетельским показаниям, впервые предъявляемым или даваемым на судебном следствии. Ho право это существенно ограничено касательно тех доказа­тельств, которые добыты предварительным следствием, были в виду обвинительной камеры и подлежат на суде лишь проверке — по отношению к свидетелям, на основа­нии 521, 538, 574, 718, 722 и 726 статей, а по отношению к вещественным доказательствам и к письменным актам предварительного следствия — на основании 687 и 697 статей Устава уголовного судопроизводства, в силу коих протоколы осмотров, освидетельствований, обысков и вые­мок по требованию сторон безусловно подлежат прочте­нию, а вещественные доказательства подлежат осмотру и оглашению. Точно так же прочно установлена в законе и в кассационной практике безусловная, под угрозою от­мены решения, обязанность суда вызывать, по требова­нию сторон, допрошенных при предварительном следствии свидетелей. Несомненно, что в силу 611 статьи Устава уголовного судопроизводства и на основании решения Се­ната 1887 года, № 11, по делу Маслова, председатель имеет право устранить из показания свидетеля, допраши­ваемого на суде, рассказ об обстоятельствах, ие идущих к делу, но применение это может быть связано с такими практическими затруднениями, которые весьма смягчают значение допущенного в этом отношении бездействия. Свидетель был вызван к следователю иногда издалека, провел томительные часы в ожидании допроса; по рас­спросе его следователь признал, что то, о чем он может свидетельствовать, относится к делу; занес все это в про­токол, им подписанный, заявил ему, что все сказанное и записанное он должен подтвердить присягою... но насту­пил день заседания по делу и этому же свидетелю, явив­шемуся по повестке чрез полицию, сделавшему, быть может, большой путь, оставившему свои занятия или уво­ленному от них начальством, снова проведшему тревож­ные часы и даже дни в ожидании допроса, принявшему затем торжественно присягу, выслушавшему увещания председателя и угрозы карою за лжесвидетельство, при­ходится сказать: «Идите, вы не нужны, известное нам, но не присяжным, показание ваше к делу не относится». Ho свидетель может с изумлением, даже со справедливым негодованием спросить себя: «Зачем же меня тревожи­ли?» и принять затем все происшедшее к сведению уже и на тот случай, когда он со своим показанием действитель­но будет относиться к делу. Да и иа одном ли свидетеле может отразиться такое применение 611 статьи? Решите- ли дела — присяжные заседатели, и у них может родиться всегда вредное для правосудного исхода дела подозрение, что от них что-то скрывают, о чем-то пред ними старают­ся умолчать, и притом о таком, что, однако, уже было ис­следовано самою же судебною властью. Это «что-то», за­писанное там, в деле, лежащем на судебном столе, о чем не позволяют говорить свидетелю, несмотря на отобран­ную присягу показать правду, должно смущать совесть присяжных и вести их к произвольным догадкам, порож­дающим и произвольное решение. Наконец, как это не­редко, к сожалению, случается, не относящиеся в сущно­сти к делу показания внесены в обвинительный акт и уже выслушаны присяжными. Идя последовательно, надо при­знать и обвинительный акт в надлежащих частях не отно­сящимся к делу, но на это ни председатель, на основании 611 статьи, ни весь суд права не имеют, ибо обвинитель­ный акт утвержден судебною палатою, которая признала его соответствующим закону и одобрила список вызывае­мых по нему свидетелей. Поэтому центр тяжести наруше­ния, приводящего к извращению уголовной перспективы, лежит не в судебном, а в предварительном следствии и в деятельности лиц и учреждения, наблюдающих за пра­вильностью и законностью его производства. Отсюда выте­кает необходимость и по делу Палем обратиться к периоду, предшествовавшему преданию ее суду. Этим определится и то звено дела, на котором может сосредоточиться отмена приговора.

По закону, изображенному в 531 и 534 статьях Устава уголовного судопроизводства, судебная палата, в качестве обвинительной камеры, выслушав словесный доклад о по­воде, по которому возникло дело, и о всех следственных действиях, причем обращается ее внимание на соблюдение установленных форм и обрядов судопроизводства и про­читываются в подлиннике существенные протоколы, по­становляет определение о предании суду, лишь признав следствие достаточно полным и произведенным без нару­шения существенных форм и обрядов, так как в против­ном случае она должна обратить следствие к дополнению или законному направлению. Таким образом, на палате лежат две обязанности: оценка следствия по существу и надзор за законностью его производства. Оценка пол­ноты следствия, по свойству всякого преступления вообще, должна быть направлена на разрешение вопросов о том, есть ли основание считать событие преступления совер­шившимся? есть ли основание к обращению заподозрен­ного или привлеченного к делу обвиняемого в подсудимо­го? и выяснены ли все данные его личности в отношении общественном (права состояния), судебном (судимость), физическом (возраст) и психическом (вменяемость)? Из последних данных — самые важные, самые чреватые по­следствиями для правосудия, без сомнения, те, которые касаются психического состояния обвиняемого, ибо толь­ко сознательная воля обращает противозаконное наруше­ние общественных и личных прав в преступление, а не в несчастие.

Обращаясь к рассмотрению того, исполнена ли су­дебною палатою ст. 534 Устава уголовного судопроизвод­ства в надлежащем ее объеме, необходимо заметить, что хотя по общему, практически установившемуся, правилу Сенат в кассационном порядке не входит в существо и способы производства предварительного следствия, но из этого им же самим, в интересах поддержания судебного порядка, установлен ряд исключений. Сенат в ряде реше­ний признал, что и нарушения при предварительном след­ствии подлежат его обсуждению, а именно в тех случаях, когда они, во-первых, такого р'ода, что не могли быть ис­правлены на суде, во-вторых, когда они могли иметь влия­ние на решение присяжных и, в-третъих, когда они не могли быть своевременно обжалованы. K этому послед­нему виду нарушений необходимо с полным основанием и последовательностью отнести и те случаи, когда эти на­рушения не могли вообще быть фактически обжалованы, потому что обжалованию не подлежали, или когда, не­смотря на очевидность их, не было жалобщика, т. e. ли­ца, которое заступалось бы за нарушенные свои права. Такие случаи касаются преимущественно свидетелей,пра- во и спокойствие которых могут быть грубо нарушаемы напрасным призывом и требованием ненужных, а иногда и очень тягостных разоблачений. Свидетели, по смыслу 492 статьи Устава уголовного судопроизводства, могут жа­ловаться лишь на притеснения и взыскания, которым они подверглись при следствии. Речь идет, очевидно, не о при­влечении их к допросу, да притом следственное производ­ство не открыто свидетелю, как обвиняемому, он не может поэтому жаловаться уже в силу того, что не знает, почему его допрашивают. Сюда же относится и случай, когда по­терпевшего нет, как, например, в настоящем деле, в жи­вых или когда обвиняемый находится в таком состоянии, что в его померкшем сознании нет понимания значения ни производимых действий, ни своих интересов, и где обвинительная' власть действует односторонне. Bo всех этих случаях прежде всего страдает начало правосудия, которому может прийтись, вследствие предвзятого взгля­да следователя на дело, пережить оскорбительные мину­ты, если в его положение не войдет судебная палата или при ее бездействии Сенат. Решение 1869 года, за № 724, окончательно устанавливающее начало кассационного об­жалования определений судебных палат о предании суду, доказывает, что Сенат не считает возможным умывать ру­ки относительно деятельности судебной палаты, да это было бы и невозможно, ибо на основании решения 1867 года, № 204, суд не вправе входить в обсуждение пра­вильности и полноты следствия, по которому состоялось определение палаты, а, между тем, судебное следствие по материалу своему есть повторение следствия предвари­тельного. Там, где палата не исполнила своих обязанно­стей по 534 статье Устава уголовного судопроизводства и где суд обязан ей безусловно подчиняться, Сенат должен войти в оценку ее действий и, следовательно, в рассмот­рение тех нарушений и пробелов следствия, по коему она не предписала доследования или не дала делу законного направления. He сделать этого при указаниях кассацион­ных жалоб, значило бы поставить во всех случаях бездей­ствия палаты по 534 статье Устава уголовного судопро­изводства уголовное дело в такое положение, что Сенат может исправлять его, в смысле устранения нарушений, ограниченно и только сверху вниз — до палаты, а следо­ватель и прокуратура зато могут почти безнаказанно пор­тить его снизу вверх, тоже до палаты. He было ли бы это похоже на заявление авторитетного технического уч­реждения, что оно может ремонтировать и укрепить гро- зящее падением здание только от крыши до бель-этажа, а колеблющееся основание здания должно оставить без прикосновения?! Строго держась кассационной роли, Се­нат, по возможности, чтобы не сказать слишком, воздер­жался от рассмотрения действий палат по 534 статье Уста­ва уголовного судопроизводства; но практика его в этом отношении должна быть расширена. Этого требуют инте­ресы правосудия, это вызывается и практическими требо­ваниями судебного дела. B нашей следственной части про­являются болезненные припадки, грозящие обратиться в хронический недуг. Эти припадки надо лечить местными судебными средствами, а при бездействии местной судеб- но-врачебной инстанции нужно прибегнуть к средствам кассации и надзора. B следствии, производимом односто­ронне, без ясного и твердо очерченного, основанного на смысле и духе уголовного закона, плана, утрачиваются строгие деловые контуры его анатомического строения, преподанные Судебными уставами, оно извращается, одни его части атрофируются, другие вздуваются и опухают.

Неполное, с одной стороны, и чрезмерно обремененное. ----------

с другой, оно всегда грозит недоумениями и осложнениями на суде, а следователь, между тем, без руководящей идеи о производимом им деле, стоит беспомощно пред морем житейских фактов и подбирает без разбора все, что оно приносит с песком, илом и грязью к ногам...

Переходя от этих общих соображений к действиям Пе­тербургской судебной палаты по делу Палем и останавли­ваясь прежде всего на достаточной полноте следствия, нельзя не видеть, что этой полноты в действительности не существует. Ha многочисленные основания, дававшие повод предполагать ненормальное психическое состояние Палем и требовавшие именно в интересах полноты след­ствия возбуждения на основании 355 1 статьи Устава уго­ловного судопроизводства вопроса об исполнении следо­вателем обряда освидетельствования, указанного в ст. 353—355 того же Устава, уже было мною указано. Ho в виду палаты были и еще другие данные, не подлежав­шие проверке на судебном следствии — и данные в своем роде красноречивые. He говоря уже о показании доктора Чацкина, у которого, ввиду переходившей обычные преде­лы у нервнобольных мнительности Палем, мелькало по­дозрение о ненормальном ее психическом состоянии, до­статочно указать на самое первое показание Палем о том, что она не желает ничего отвечать, ибо слишком высоко себя ставит в связи с безрассудным заявлением о лице, которому она, пожалуй, «кое-что» расскажет, и на состав­ленный следователем 7 сентября 1894 г. протокол о том, что вследствие отказа освободить Палем на поруки она грозила убить себя, зашагала в волнении по камере, за­шаталась, упала в судорогах и слезах, произнося бессвяз­ные слова: «Саша...» «на могилу...» и т. д. — и затем, жа­луясь на озноб и жар, стала рыдать. Этого мало. Следо­ватель предпринял даже некоторые шаги, предписываемые 353 статьей Устава уголовного судопроизводства. Он со­бирал сведения о том, не страдала ли чем-либо обвиняе­мая, и допрашивал ее родителей; он призвал и судебного врача, доктора Руковича, смешав при егодопросеводно — экспертизу психического состояния Палем с экспертизою расстояния, на котором был произведен выстрел. Ho все это делалось как-то нерешительно, ощупью и не доделы­валось. Так, например, 353 статья предписывает расспро­сить обвиняемую и освидетельствовать ее чрез судебного врача, но этого исполнено не было, а Рукович, как видно из точного содержания протокола от 12 сентября 1894 г., не свидетельствовал надлежащим порядком Палем, а был приглашен дать свое заключение на основании прочитан­ных ему протоколов и свидетельских показаний, как будто наука и практика допускают возможность постановления такого «заочного психиатрического приговора». Ha обя­занности обвинительной камеры лежало принять меры к разрешению следователем вопроса о вменении прямо и согласно с указанием закона, не оставляя эту важную область исследования незатронутою со всех сторон и в то же время не разъясненною указанным в Уставе уго­ловного судопроизводства порядком. Возвращение след­ствия к доследованию и освидетельствование Палем по 353—355 статьям этого Устава, в случае признания ее подлежащею вменению, дало бы возможность суду и при­сяжным выслушать настоящих экспертов-психиатров и устранило бы, путем постановки вопроса по ст. 96 Уло­жения, неразрешимое столкновение сомнения присяжных с формальным требованием судопроизводства. Излишне говорить, насколько выигрывало бы от этого спокойное отправление правосудия.

Ho если исполнение первой части 534 статьи Устава уголовного судопроизводства палатою не может быть при­знано правильным, то не менее неправильно и обсуждение ею следствия с точки зрения его соответствия требованиям Устава уголовного судопроизводства. Судебной палате на основании второй части 249 статьи Устава уголовного су­допроизводства принадлежит надзор за состоящими в округе ее определенными лицами, к числу которых отно­сятся и судебные следователи. Надзор этот, согласно ре­шениям общего собрания 1875 года за № 63 и 1880 года за № 25, касается всех нарушений законного порядка, ко­торые палата усмотрела и обнаружила или о коих иным образом осведомилась; он производится в силу 2491 статьи Учреждения судебных установлений и по делам, доходя­щим в установленном порядке до ее разрешения. Поэтому, усмотрев, при обсуждении вопроса о предании суду, на­рушение законного порядка при производстве предвари­тельного следствия, обвинительная камера имеет право восстановить этот порядок, отменив те действия и распо­ряжения следователя, которые идут вразрез с лежащею на нем задачею и с его обязанностями. Статья 250 Учрежде­ния судебных установлений прямо указывает на то, что высшее судебное место, обнаружившее неправильное дей­ствие подведомственного ему лица, разъясняет ему, в чем именно состоит неправильность или упущение в каждом данном случае, отменяет постановления и распоряжения, противные законному порядку, и принимает меры к вос­становлению нарушенного порядка. Именно согласно с этими своими правами должна действовать обвинительная камера, когда, усмотрев нарушение существенных форм и обрядов судопроизводства, она, согласно 534 статье Уста­ва уголовного судопроизводства, обращает дело к закон­ному направлению. Практически говоря — это значит, что палата, найдя, что какое-либо следственное действие про­изведено без указанных в законе оснований, или без co- блюдения гарантий, или посредством способов, не ука­занных и даже прямо воспрещенных законом, отменяет это действие и признает его ничтожным, вследствие чего и протокол, в который занесено это действие, должен быть признан как бы несуществующим, причем к нему, ко­нечно, не может применяться и ст. 687 Устава уголовного судопроизводства. Пользование этим правом надзора, ста­вя обвинительную камеру на довлеющую ей высоту, долж­но служить могущественным средством для внутреннего улучшения следственной части и для ограждения закон­ных прав тех из частных лиц, которые не могут, как уже было мною указано, обжаловать следственные действия. Предоставлять палате рассматривать и отменять только те действия следователя, которые признаны правильными обжалованным определением окружного суда, значит ума­лять роль палаты, как первой по времени и притом един­ственной инстанции, которая рассматривает оконченное следствие во всей его совокупности. Обвинительная ка­мера является фильтром, пройдя сквозь который след­ствие должно представляться и полным, и законным во всех отношениях. Только в таком виде оно не подействует на судебное следствие подчас искажающим и разлагаю­щим образом. Поэтому обвинительной камере, соблюдаю­щей 534 статью Уставауголовногосудопроизводства,над- лежит обращать внимание не только на полноту след- ствия, но и на его содержание в смысле законности и отсутствия вредных для дела излишеств, не стесняясь узки­ми формальными взглядами в применении своего живого и жизненного права надзора. Практика указывает случаи, где палата даже по неправильно и по ошибке попавшему к ней делу в порядке частного обвинения изменяла, в по­рядке надзора, квалификацию и обращала дело к публич­ному обвинению. Так поступила Московская судебная па­лата по делу Крутицкого, обратив обвинение в обольще­нии несчастной гимназистки в дело об изнасиловании — и Сенат одобрил такое ее распоряжение. Ta же палата уничтожила, как незаконную, экспертизу двух известных артисток по вопросу о душевном возбуждении молодой де­бютантки, вслед за дебютом изнасилованной в элегантно устроенной западне. Ho если бы палата обратила внима­ние на протокол этой экспертизы, рассматривая при от­сутствии жалобы это дело по 534 статье Устава уголов­ного судопроизводства, ужели она должна бы дать этому акту существовать и даже разрабатываться на суде, от­казавшись от своего права надзора. Это был бы взгляд, мертвенный и чуждый интересам настоящего правосудия.

Вопрос о пределах исследования — вопрос важный и трудный. Ho эти пределы имеют такое серьезное значение, что установление их необходимо. Большинство юристов не сомневается, что отправною точкою исследования должно быть событие преступления. Оно подлежит об­следованию вполне и со всевозможною подробностью, ибо в ней, в этой подробности, очень часто содержится и ука­зание на внутреннюю сторону преступления. Точно так же подробно должен быть исследован и законный состав преступления. Здесь точность и даже мелочность иссле­дования имеют прямое отношение к делу. Ho затем долж­ны быть, сообразно свойству каждого преступления и по каждому делу, установлены пределы, до которых должно идти исследование. Так, не все предшествовавшие пре­ступлению события, а лишь ближайшие к нему и с ним связанные могут иметь значение для дела. Обстановка, в которой совершено преступление или в которой находи­лись обвиняемый и жертва преступления, а также движу­щий и притом даже объективный мотив действий обви­няемого, конечно, подлежат исследованию, равно как и лич­ность обвиняемого, уже потому, что они содержат в себе часто задатки снисхождения. Ho пределы этого исследова­ния, особливо по отношению к личности, зависят от рода преступления и от доказанности события. Личность дол­жна быть, по меткому выражению одного из наших вы­дающихся юристов, исследована «постольку,посколькуона вложилась в факт преступления». Там, где самое событие налицо, дело требует и допускает меньший объем исследо­вания, но где дело идет об отрицаемом обвиняемом собы­тии, как, например, изнасиловании, поджоге застрахован­ного имущества, подлоге завещания и т. п., там обвинение, как это уже было мною заявлено Сенату в заключении по делу Назарова, может быть доказано илиопровергнутодо- казательствами, разъясняющими такие стороны личности и жизни обвиняемого, в которых выразились свойства, вы­звавшие движущие побуждения его судимого деяния, или, наоборот, с которыми это деяние стоит в прямом противо­речии. Ho идти далее этого — значит вторгаться в такую область, которая суду не подлежит, да ему и не нужна для правильного исполнения его задачи. Он рассматривает не жизнь обвиняемого вообще, а преступное деяние, он осу­ждает подсудимого за те стороны его личности, которые выразились в этом деянии, а не за жизнь его. Иначе судеб­ному исследованию и, да позволено будет сказать, любо­пытству отдельных судебных деятелей не будет предела. Такой порядок вещей не может быть признан нормальным ни в отношении обвиняемого, ни тогда, когда подобные приемы исследования направляются на потерпевшего, ког­да о нем производится своего рода дознание чрез околь­ных людей, причем жизнь и личность раскапываются с са­мою мелочною подробностью, точно дело идет исключи­тельно о решении вопроса — достоин ли он был постигшей его участи? — как будто житейское поведение потерпев­шего может изъять его из покровительства закона и по отношению к нему сделать дозволенным, по личному взгля­ду подсудимого, то, что не дозволено и преступно по отно­шению к другим людям. Такого взгляда, конечно, у судеб­ной власти существовать не может и не существует; но поэтому и действия ее по собиранию доказательств не дол­жны никому давать повода думать, что собранный ею ма­териал может послужить для проведения в жизнь такого превратного и противоречащего условиям общежития взгляда.

Обращаясь к исполнению судебною палатою второго требования 534 статьи Устава уголовного судопроизвод­ства, надо призиать, что оно ею не исполнено, так же как не исполнена и 537 статья Устава уголовного судопроиз­водства, без сомнения обязывающая обвинительную ка­меру оценивать обвинительный акт не только по квали­фикации деяния, но и по его содержанию и способу изло­жения. Исследование не относящихся к делу подробностей нашло себе выражение прежде всего в обвинительном акте по делу Палем: в нем, после изложения события престу­пления, указано, что, по выражению Ольги Палем, Дов­нар был человек бесхарактерный, гаденький и нахальный; он закладывал ее вещи, пользовался ее деньгами и при­своил себе часть мебели, купленной ею на деньги, получен­ные от Кандинского, а затем подробно изложена проверка такого взгляда обвиняемой на убитого ею Довнара, пред­принятая на предварительном следствии, причем ее соб­ственное прошлое рисуется на пространстве двадцати де­вяти слишком лет, начиная с того дня, когда «у симферо­польского еврея Мордки и жены его Гени Палем родилась дочь Меня». Ha обязанности обвинительной камеры ле­жало определить, какие части обвинительного акта пред­ставляются излишними, вредящими ясности и цельности дела и поэтому не соответствующими целям правосудия, и придать этому важному документу, формулирующему со­бою обвинение и предшествующему судебному рассмотре­нию дела, серьезный и деловой характер. Это требование палатою не было исполнено. He видно в определении па­латы и следов рассмотрения приемов и действий судебного следователя с точки зрения их законности и правильности.

Правительствующий Сенат не может оценивать дей­ствия обвинительной камеры по рассмотрению существа и результатов тех или других следственных действий, HO его долг, не нарушая своего кассационного характера и не входя в существо дела, оценить характер действий следо­вателя в тех случаях, когда им созданы нарушения, не мо­гущие быть исправленными на суде или обжалованными. Так, статья 265 Устава уголовного судопроизводства обя­зывает следователя приводить в известность обстоятель­ства, оправдывающие обвиняемого. Вчемоправдывающие? Конечно, в деянии, а не в поведении и образе жизни до совершения преступления. Ho какое отношение к этой ста­тье может иметь оглашение переписки и ряд допросов 0 принятии обвиняемою православия за 15 лет до престу­пления, об отношениях ее к родителям за то же время, о их средствах, об обстоятельствах ее крещения и об отно­шениях ее к крестному отцу? Какое отношение к обвине­нию ее в убийстве покинувшего ее сожителя имеет допрос ряда свидетелей о том, состояла ли она в разное время.и иногда задолго до совершения преступления с ним или с кем-либо другим в интимных половых отношениях? При­чем одному свидетелю приходится отвечать на вопрос о том, думал ли он на ней жениться. Так, ст. 266 Устава уголовного судопроизводства обязывает следователя соби­рать доказательства. Это конечно, доказательства не без­различных, с точки зрения уголовной, обстоятельств, а доказательства преступления, согласно его законному со­ставу. Ho какое отношение может иметь к этим доказа­тельствам по делу об убийстве обширное исследование о материальных средствах потерпевшего и обвиняемой, пе­реписка о заложенных в частном ломбарде и в обществе для хранения движимостей вещах, о хранящихся в Госу­дарственном банке на текущем счету деньгах и о записях пересылки денег в более чем 537 почтовых книгах, задав­шее, вероятно, не мало работы контрольным палатам? Мо­гут ли быть основательным образом причислены к ним письма лиц, нуждавшихся в денежной помощи или покро­вительстве Палем, на которых она клала резкие резолю­ции? Ha основании ст. 371 Устава уголовного судопроиз­водства, вещественные доказательства, могущие служить к обнаружению преступления, приобщаются к делу с под­робным описанием их в протоколе, причем эти протоколы и самые доказательства оглашаются и представляются на суде. Закон и кассационная практика воспрещают, однако, прочтение на суде актов полицейского дознания, не подхо­дящих под требование 687 статьи Устава уголовного су­допроизводства. Ho приобщение целых полицейских про­изводств, содержащих в себе при этом обстоятельства, касающиеся частной жизни совершенно посторонних лиц, составляет несомненный обход этого закона, не говоря ѵже о вторжении в жизнь людей, к делу никакого касательства не имеющих. Вследствие этого, признавая нужным приоб­щить какое-либо дело к следственному производству, су­дебный следователь обязан с точностью указать и описать в протоколе лишь то, что прямо относится к исследуемому преступлению, не припутывая к нему обстоятельств по­сторонних, от чего закон удерживает, на основании718ста- тьи Устава уголовного судопроизводства, даже и простых свидетелей. Поэтому дело сыскного отделения, оглашенное на суде, могло подлежать приобщению и описанию в про­токоле только в определенных, прямо относящихся до пре­ступления Палем, частях.

Так, наконец, статья 357 Устава уголовного судопроиз­водства, относящаяся до исследования события преступле­ния, дозволяет производить обыски и выемки лишь в слу­чаях основательного подозрения о сокрытии обвиняемого, или предмета преступления, или вещественного доказа­тельства, причем, конечно, выемки по отношению к пись­менным доказательствам можно производить лишь тогда, когда хранитель отказывается их выдать добровольно. Эти следственные действия до такой степени вносят смуту в жизнь частного человека и в отношения к нему окружаю­щих, что должны быть предпринимаемы с особенною осто­рожностью. Ho можно ли считать требование 357 статьи об основательном подозрении сокрытия соблюденным ввиду постановления судебного следователя о производстве в Одессе у купца Кандинского обыска и выемки его пере­писки и торговых книг, когда он еще не был допрошен, а следовательно, и не думал отрицать тех своих отношений к обвиняемой, подтверждением которых могли бы служить эти книги и переписка, и не заявлял никакого отказа в их представлении. При этом отобрание торговых книг, несмо­тря на просьбу Кандинского об оставлении их у него для ведения торговых дел и отчетности, происшедшее 11 июня и заключившееся 31 октября производством бухгалтерской экспертизы этих книг для определения того, какие суммы высылались на имя Палем и Довнара, представляет собою явное нарушение статей 529 и 530 Устава торгового, в силу которых такие книги составляют ненарушимую коммерче­скую тайну и только в случае признания несостоятельно­сти по определению суда отбираются у несостоятельного и рассматриваются кем следует. Излишне говорить, что по­добная бесцельная любознательность следователя, сопро­вождаемая предъявлением книг посторонним лицам, поня­тым и экспертам, нарушающая существенные интересы торгового лица и могущая подорвать его кредитоспособ­ность, составляет своего рода опасность для спокойного существования лиц, непричастных к преступлению. Такая незаконная любознательность, граничащая с произволом, может заставить общество обратиться к справедливому извращению старой русской поговорки: «He бойся суда,— говорила она, — а бойся судьи». Судебная реформа отучила бояться судей, а приучіла их уважать. Ho там, где вполне добросовестный судья “не будет отдавать себе ясного от­чета в цели и значении своих действий, там само учрежде­ние суда заставит общество взирать на него со страхом и говорить: «He бойся судьи, а бойся суда».

He касаясь разбора дальнейших указанных граждан­ским истцом осложнений и неправильных приростов след­ствия по делу Палем, тянувшегося, благодаря им, по яс­ному и неопровержимому событию, пять месяцев, нельзя отрешиться от мысли, что эти наслоения могли значительно затемнить истинную сущность дела и что такую свою роль они могут выполнить и вновь, если обвинительною каме­рою не будут приняты меры к устранению их при самом рассмотрении следствия. Поэтому одной отмены приговора было бы недостаточно для восстановления законного по­рядка в этом деле; отмена должна идти дальше и глубже и коснуться самого определения судебной палаты о пре­дании суду, обязав ее в точности применить к делу 537, а по отношению к обвинительному акту — и 538 статьи Устава уголовного судопроизводства. Такое решение Пра­вительствующего Сената вызывается не только существен­ными нарушениями, допущенными по настоящему делу, но и требуется интересами правильного отправления правосу­дия вообще. Это решение должно настойчиво указать об­винительным камерам их обязанность быть на страже пра­вильного производства предварительного следствия и раз­решить роковой судебный вопрос: «et quis custodit custodes ipsos?» 7

По всем этим соображениям я полагаю отменить и определения палаты о предании Палем суду за наруше­нием 534 статьи Устава уголовного судопроизводства и передать дело для нового рассмотрения в порядке преда­ния суду в другой состав той же судебной палаты.