ПО ДЕЛУ O МУЛТАНСКОМ ЖЕРТВОПРИНОШЕНИИ

Признавая, что жалоба на нарушение578статьи Устава уголовного судопроизводства невызовом всех экс­пертов, указанных защитою, и сообщением о вновь выз­ванных прокурором свидетелях не неграмотным и темным людям, какими представляются подсудимые по этому делу, а их защитнику, по установленной Сенатом практике и по существу своему не заслуживает уважения, перехожу к тем поводам кассации, которые признаю уважительными.

Составители Судебных уставов отказались от мысли заранее указать точно и определенно те нарушения судо­производственных правил, которые должны быть считаемы существенными. Они совершенно основательно признавали, что существенность нарушения определяется, за исключе­нием некоторых исключительных случаев, родом и свой­ством дела, характером представляемых доказательств и тем значением, которое имеет предъявляемое обвинение в судебно-бытовом отношении. Поэтому существенные кас­сационные нарушения могут быть разделены на нарушения безусловные, так сказать принципиального характера, и на нарушения, приобретающие значение существенныхпосвой- ству самого дела. При нарушениях первого рода, к кото­рым относятся, например, нарушение подсудности, неза­конный состав присутствия, не согласное с требованием Судебных уставов устранение гласности, приговор не мо­жет быть оставлен в силе потому, что дело разрешено не надлежащим судом и не в надлежащих коренных условиях производства. При нарушениях второго рода дело разре­шается хотя и узаконенным судом, но при таких условиях, что суд не имеет пред собою материала для правильного суждения и потому может оказаться недостаточно осведом­ленным о деле. Ввиду этого область существенных нару­шений относительно исследования судебного материала бы­вает довольно узка в делах, где имеется наличность не толь­ко события преступления, HO и виновных, не отрицающих свои преступные отношения к этому событию, и где су­дебное исследование направлено исключительно на проверку обстоятельств, подтверждающих сознание, сделанное пред судом.

K таким именно делам относится дело об убийстве Ма­тюнина, совершенном вотяками для жертвоприношения их языческим богам. Признание по этому делу подсудимых виновными должно быть совершено с соблюдением B пол­ной точности всех форм и обрядов судопроизводства, ибо этим решением утверждается авторитетным словом суда не только существование ужасного и кровавого обычая, но и невольно выдвигается вопрос о том, приняты ли были достаточные и целесообразные меры для выполнения Poc- сиею, в течение нескольких столетий владеющею вотским краем, своей христиански-культурной и просветительной миссии.

Первое из них есть нарушение абсолютного характера, а именно нарушение 929 статьиУставауголовногосудопро- изводства, выразившееся в том, что член суда Горицкий, председательствовавший при первом рассмотрении этого дела, принимал участие, в качестве докладчика, в распоря­дительном заседании после кассации приговора для рас­смотрения ходатайства подсудимых о вызове свидетелей и экспертов, причем это ходатайство в значительной своей части не было уважено. Закон, изображенный в 929 статье Устава уголовного судопроизводства, совершенно опреде­ленно воспрещает рассмотрение дела, после отмены при­говора, теми же самыми судьями, которые входили в состав присутствия, постановившего первый приговор. Еще B 1875 году, в решении по делу Собакарева, Правительствующий Сенат указал, что правило 929 статьи обязательно и для приготовительных к суду распоряжений, а в 1876 году да­же распространил это правило на осуждение дел, передан­ных другому составу присяжных, по 818 статье Устава уго­ловного судопроизводства вследствие единогласного при­знания судей, что осужден невинный.

Правительствующий Сенат, ибо иначе пришлось бы по­вторить слова великого его основателя — «всуе законы писать, если их не исполнять» и допустить замену точного смысла закона, разъясненного высшим, призванным к то­му судилищем, личным усмотрением суда по правилу: Sic volo, sic jubeo! Stat pro ratione voluntas! 1

Уже одного нарушения 929 статьи Уголовного судопро­изводства было бы достаточно для того, чтобы отменить приговор по настоящему делу.

Bo второй части объяснения судом указывается, как на основание к отказу, на то, что после отказа ходатайство о вызове одного из оправданных подсудимых не было по­вторено и что защитник, по открытии заседания, не просил об его отсрочке, за отсутствием этих свидетелей, для вы­зова их. Ho обсуждению Сената подлежит отказ суда в тех условиях, в которых он был сделан, и вне зависимости от тех действий, которыми он сопровождался, причем надле­жит заметить, что отсутствие требований о вызове свиде­телей на счет подсудимых, людей бедных, темных и давно уже содержащихся под стражею, ни в каком случае им в вину поставлено быть не может, суду же должно быть из­вестно, что требование защитника об отсрочке заседания для вызова свидетелей, в котором судом уже было отка­зано, было бы требованием тщетным, незаконным и невы­полнимым. Поэтому упрек в том, что такое требование не было предъявлено по открытии судебного заседания, не­справедлив и, ввиду обязанности суда оставить такое тре­бование без последствий, представляется более чем стран­ным.

Второе нарушение выразилось в способе обсуждения ходатайства защиты о вызове неявившихся свидетелей. За­кон дает суду дискреционное право отказывать в вызове новых свидетелей, признавая их не относящимися к делу, но закон требует, чтобы самое ходатайство о вызове было обсуждено во всех подробностях. Суд может отказать, но у просителя должно остаться убеждение, что, отказывая, суд вошел в оценку всех его доводов. K суду в подобных случаях вполне приложимо античное изречение «бей, но выслушай». Поэтому в ряде кассационных решений, ме­жду прочим, по известным делам Вельяшева 1890 года и Минцес 1889 года указано, что суд обязан каждый раз входить в оценку как важности показаний указываемых свидетелей, так и того, действительно ли их показания со­ставляют новое в деле обстоятельство. При этом вся прак­тика Правительствующего Сената по 8791 статье Устава уголовного судопроизводства основана именно на обязан­ности суда мотивировать подробно свои постановления в этом отношении. Между тем, постановление суда 19 авгу­ста 1895 г. отказывает в вызове свидетелей, долженствую­щих показать о новых обстоятельствах, на том основании, что обстоятельства эти не представляются новыми, «так как некоторые из них были известны при производстве полицейского дознания, другие при производстве след­ствия, на что указывают не только протоколы того и дру­гого, но частью и находящиеся в производстве суда про­шения подсудимых».

Ho прежде всего прошения участвующих в деле лиц ни в каком случае не могут устанавливать собою таких об­стоятельств, которые затем уже не признаются новыми, потому что прошения эти рассмотрению присяжных засе­дателей не подлежат. C другой стороны, обстоятельством не новым не может считаться такое, которое почему-либо сделалось известным полиции, но не было ни ею, ни след­ственною властью проверено надлежащим образом. Во­прос не в том, знал ли тот или другой агент полицейской власти об известном обстоятельстве, и даже не в том, при­давал ли он ему значение или нет, а в том, было ли это обстоятельство обследовано теми способами и приемами, которые указаны в Уставе уголовного судопроизводства. Иначе пришлось бы допустить устранение из дела многих новых обстоятельств только потому, что было бы доказано, что слухи о них доходили до сведения полицейской власти, которая вследствие неопытности, поспешности, предвзя­того взгляда или одностороннего отношения кделунепри- дала им значения. Инстанция, предающая суду, — су­дебная палата, — обязана разрешать вопрос о предании суду на основании актов предварительного следствия, а по­тому обстоятельства, имеющие существенное отношение к делу, не помещенные в актах предварительного следствия, должны считаться новыми. Правительствующий Сенат не признал нарушением, в решении по делу Мешкова 1871 года, отказ в вызове свидетелей по обстоятельству, которое именовалось новым, но уже было предметом пред­варительного следствия, и тем самым указал, что обстоя­тельства, не бывшие предметом предварительного след­ствия, подлежат обследованию путем свидетельских пока­заний и иными законными способами как новые. Поэтому отказ суда в вызове свидетелей о новомобстоятельствебез обсуждения его существенности, а потому лишь, что о нем было известно полицейской власти, представляется неза­конным. При этом надо заметить, что и самое обсуждение поводов к отказу не представляется сделанным с надле­жащей точностью и полнотою, ибо, например, ни в обви­нительном акте, ни в актах предварительного следствия нельзя найти указаний на то, чтобы становой пристав, про­изводя розыски, нашел за рекою Люгою не в том месте, где был найден труп Матюнина, следы крови; поэтому, если подсудимым об этом сделалось известным только по­сле рассмотрения дела 11 декабря 1894 г., то обстоятель­ство это, могущее, по их словам, быть проверенным, дол­жно быть признано судом вновь открывшимся.

Третъе нарушение выразилось в отказе защитнику в отсрочке заседания по 734 статье Устава уголовного судо­производства, дабы иметь время приготовиться к возраже­ниям против новых доказательств, выставляемых прокуро­ром в лице новых свидетелей, вызванных им по 573 статье. Ссылка суда на то, что прокурор имеет право не указы­вать на обстоятельства, по которым вызываются свиде­тели, представляется несогласной с неоднократно выска­занным Сенатом взглядом, нашедшим свое окончательное закрепление в решении № 717 за 1886 год. Правитель­ствующий Сенат признал, что требование прокурора о вы­зове новых свидетелей не подчиняется никаким срокам и может быть предъявлено суду до открытия судебного за­седания; он признал также, что суд не имеет права вхо­дить в обсуждение степени важности подлежащего разъ­яснению новыми свидетелями обстоятельства и обязан их вызвать безусловно. Ho, вместе с тем, в решении по делу Скачкова № 77 за 1878 год Сенатом высказано, что про- курор обязан выяснить суду те основания, по которым он признал показания известных лиц относящимися к делу и их самих подлежащими вызову, несмотря на то, что они не были допрошены на предварительном следствии.

Помимо этих указаний Правительствующего Сената нельзя не признать, что ни достоинство прокурорского звания, ни польза дела не могут ничего утратить от открытого за­явления прокурора противной стороне о том оружии, кото­рым он намерен против нее действовать. Подобный откры­тый образ действия вызывается необходимостью судебного прямодушия, которое должно руководить действиями всех участвующих в деле лиц. Прокурору не следует скрывать в открытом бою для выяснения истины, который идет на судебном следствии, зачем ему нужен TOT или другой из вызываемых свидетелей. Достоинство судебного заседания требует всемерно избегать неожиданностей и сюрпризов, ожидающих противную сторону, как чуждых целям право­судия. Кроме того, с практической точки зрения незачем рисковать тем, что защита может усмотреть в показаниях вызванных прокурором свидетелей новое доказательство и согласно 634 и 734 статьям Устава уголовного судопроиз­водства потребовать отсрочки заседания для разъяснения и подготовления к возражениям. По этим соображениям суд не имел права отказывать защитнику в отсрочке су­дебного заседания по 734 статье Устава уголовного судо­производства и объяснять правильность своих действий тем, что защитник, выслушав отказ в отсрочке, не проси вновь о такой после допроса свидетелей прокурора. Прось­ба об отсрочке заседания после допроса свидетелейвболь- шинстве случаев была бы нецелесообразной. Она влекла бы за собою напрасную трату времени судом в случае ее уважения и лишила бы подсудимого возможности предста­вить надлежащий отвод против допроса свидетелей. Се­нат в ряде решений 1888 года № 199, 1871 года № 939 и 1888 года по делу Умецких и др. требует, чтобы, при пред­ставлении новых доказательств, сторона, желающая от­срочки заседания, заявила об этом суду своевременно.

Четвертое нарушение выразилось в том, что председа­тель не разрешил защитнику предлагать становому при­ставу Шмелеву вопросы о приводе им обвиняемых к при­сяге пред чучелом медведя для получения у них сознания в убийстве Матюнина. Товарищ председателя Сарапуль- ского окружного суда объяснил, что запрещение это он счел нужным сделать не столько потому, что подобный до­прос клонился к опорочению действий свидетеля Шмелева, как станового пристава, сколько ввиду того, что об обстоя­тельствах этих уже было дозволено рассказывать и под­судимым и свидетелям, причем недозволение спрашивать о том же Шмелева основывалось, согласно тому же объ­яснению, на том, что «обстоятельства эти не имели пря­мого отношения к делу». Ни воспрещение, сделанное това­рищем председателя, ни объяснения его не могут, однако, быть признаны правильными. Статья 722 Устава уголов­ного судопроизводства разрешает свидетелю не отвечать на вопросы, клонящиеся к изобличению его в каком-либо преступлении; по ст. 611 Устава уголовного судопроизвод­ства председатель устраняет в прениях все, что не имеег прямого отношения к делу, и не допускает ни оскорбитель­ных для чьей-либо личности отзывов, ни нарушения ува­жения к религии, закону и установленным властям. Ho ст. 722 не безусловна. Она воспрещает любопытствовать об обстоятельствах хотя бы и преступных, но таких, кото­рые не имеют отношения к исследуемому делу или могут подорвать доверие к свидетелю выставлением его пороч­ных наклонностей или преступных свойств. Ho там, где то или другое обстоятельство, выясненное, раскрытое или установленное действиями свидетеля, послужило к изо­бличению подсудимого или к преданию его суду, там сви­детель не может укрываться за ст. 722 Устава уголовного судопроизводства. Это в особенности относится до дей­ствий должностных лиц. Ha суде исследуется не только то, что добыто при предварительном исследовании, но и как оно добыто. Поэтому, дозволение лицу, участвовав­шему в таком исследовании, рассказывать, что оно услы­шало от обвиняемого и какое именно сознание оно полу­чило, и воспрещение в то же время спрашивать это лицо о том, в какой обстановке и при каких условиях оно до­было сознание, есть нарушение оснований уголовного про­цесса.

Правительствующий Сенат в решении по делу Крон­штадтского банка высказал, что Устав уголовного судо­производства не воспрещает предлагать свидетелю вопро­сы, касающиеся действий его по службе, коль скоро эти действия имеют отношение к обстоятельствам дела. Стре­мление к ограждению свидетеля от таких вопросов не только не соответствует целям правосудия, но и нецеле­сообразно, ибо если о неправильных действиях чиновника при производстве дознания и следствия его самого не по­зволяют спрашивать, а в то же время — как это было в настоящем деле — дозволяют говорить о том же другим свидетелям и подсудимым, то этим самым чиновника ли­шают возможности не только оправдаться, но и разъяс­нить ложь или преувеличение в том, что о нем рассказы­валось. Притом судьею того, были ли преступны, непра­вильны или извинительны действия должностного лица, является не оно само, а согласно с Уставом о службе гра­жданской и с третьей книгою Устава уголовного судопро­изводства — его начальство.

Поэтому должностное лицо, допрашиваемое на суде, несомненно имеет право не отвечать на вопрос о том, со­вершило ли оно общее, предусмотренное не только уголов­ным законом, но и заповедями, преступление, но не имеет права на вопрос о том, каким способом добыло оно то или другое доказательство по делу, доказательство, на досто­верности и нравственной пригодности которого строится уголовный приговор, отвечать: «Это мой секрет» или

ждать, что председатель скажет: «Оставьте его, это его тайна», тем более, что в данном случае умолчание долж­ностного лица есть в сущности косвенное признание не­правильности и, по смыслу 722 статьи, даже преступности своих действий. Наконец, где же предел в рассмотрении — на что отвечать должностному лицу по 722 статье и на что не отвечать? Закон признает служебными преступления­ми и медленность, и нерадение, предусматривая их в 410 и 411 статьях Уложения о наказаниях. По отношению к ним тоже следует допустить молчание? Ho ведь фактами, за которыми можно предположить медленность или нера­дение, определяется достоинство, сила и, что иногда весь­ма важно, хронология доказательства. Настоящее дело, например, началось в мае 1892 года, а вскрытие трупа произведено лишь 4 июня, и в этот промежуток не было произведено ни осмотра тела, ни осмотра местности, где оно найдено; первый осмотр в шалаше Дмитриева, где предполагается совершенным убийство Матюнина, про­изведен 17 мая 1892 г., а второй, при котором найдены вещественные доказательства, считаемые по делу весьма существенными, лишь 16 августа 1892 г. Если должност­ные лица, производившие эти действия, будучи вызваны на суд, были бы допрощены о времени производства этих дей­ствий, то ужели они могли бы быть освобождены от отве­тов только потому, что может показаться, что их спраши­вают о фактах, имеющих отношение к медленности или нерадению? Ho тогда отчего же не пойти далее и не вос­претить вообще всякие указания на неправильность след­ственных действий или неточность в изложении добытых доказательств? O неприменимости к настоящему случаю 611 статьи Устава уголовного судопроизводства говорить излишне, ибо, допустив допрос подсудимых и свидетелей о способе получения сознания первых из них приставом Шмелевым, председательствующий тем самым признал об­стоятельство это относящимся к делу и его запоздалое объяснение, не нашедшее себе притом места в мотивах от­каза, записанных в протоколе судебного заседания, о том, что вопросы об этом сознании «не имеют прямого отно­шения к делу», не может заслуживать уважения, тем бо­лее, что та же 611 статья вооружает его достаточною властью для устранения в форме вопросов всякого оскор­бительного оттенка.

Хотя по закону и по кассационной практике объясне­ния суда и отдельных его членов не имеют значения за­ключений суда по замечаниям на протокол, установлен­ных 844 статьей Устава уголовного судопроизводства, но за объяснениями этими нельзя не признавать цены, когда таковые более подробно и разносторонне излагают сооб­ражения, руководившие при принятии той или другой меры, подлежащей рассмотрению в кассационном поряд­ке. K сожалению, это кассационное условие соблюдено да­леко не во всех частях объяснения товарища председателя Сарапульского суда. Так, в заключении этого объяснения удостоверяется пред Правительствующим Сенатом, что «крайне печально, что судом присяжных дважды устано­влена виновность семи вотяков в убийстве русского чело­века с целью принесения его в жертву их языческим бо­гам, но что же делать!—обстановка убийства Матюнина и экспертиза, как врачебная, так и этнографическая, поло­жительно установили, что Матюнин был зарезан с означен­ной именно целью и этому не желают верить лишь только бывшие на суде — представитель прессы, корреспонденты да господин защитник, домогающийся во что бы то ни стало полного оправдания всех подсудимых, которого он, бытъ мо­жет, когда-нибудь и добьется». Автору объяснения должио быть из 5 статьи Учреждения судебных установлений из­вестно, что Сенат в кассационном порядке не входит в су­щество дела и что удостоверения в виновности подсуди­мых, с какой бы компетентной стороны они ни шли, не могут в глазах его ослабить или устранить кассационные на­рушения форм и обрядов судопроизводства, которые один только он и призван рассматривать. Поэтому излишне и вовлекать Сенат в оценку существа дела. Для него, в пре­делах его ведомства, печалъным может быть лишь то, что по судебному делу огромной важности, имеющему не толь­ко юридический, но и бытовой интерес, судом дважды до­пущены такие существенные нарушения, что совокупной работе суда и присяжных должно, во имя нелицемерного соблюдения законов, вмененного Сенату в обязанность, обратиться в ничто. Печальными могут показаться и за­ключительные слова объяснения, столь странно звучащие при существовании в Судебных уставах коренных начал гласности разбирательства и судебной защиты и едва ли соответствующие спокойному достоинству того, кто писал объяснение, и высоте того места, куда оно предназнача­лось. По всем этим основаниям надлежит признать, что решение присяжных и приговор Сарапульского окружного суда по настоящему делу подлежат отмене за нарушением 577, 722, 734 и 929 статей Устава уголовного судопроиз­водства и дело должно быть передано для нового рассмо­трения в Казанский или Вятский окружной суд.