Предубеждения и императивы жизни

Несколько вступительных слов. – Одна из самых значительных идей во взглядах Канта на право.– Категорический императив: правовые аспекты

Несколько вступительных слов.

Здесь прежде всего дает о себе знать наше укоренившееся, труднопреодолимое ощущение чуждости, оторванности от живой жизни самого понятия «чистое» в отношении явлений социальной жизни, до сих пор воспринимаемое как нечто такое, что оторвано от нашего реального бытия, нужд людей, близкое, скажем, к идеологии «чистого искусства», так долго и с такой яростью проклинаемого в советском обществе.

И плюс к этому – широко распространенное, ранее уже упомянутое и тоже, пожалуй, прочно утвердившееся мнение о праве как сфере сугубо практического, прикладного порядка, да к тому же – во многом приземленной, связанной с политическими интересами и политической идеологией, не самой престижной, обыденной прозой жизни. И с этой точки зрения представляется – что-что, но вот правовая материя уже никак не может быть неким «чистым» фантомом. Во всяком случае – в реальных, практических делах. Тем более, что право действительно пребывает в самой гуще общественной жизни и во многом обусловлено фактическими отношениями.

Не потому ли правоведы (да и в немалой мере – философы) по большей части оставляли в стороне, будто бы не замечали рассуждения Канта о «чистом праве»? Или же – как это сделал ряд правоведов, приверженцев сугубо позитивистских взглядов на право – связали с ними свою «чистую теорию», крайние варианты юридического нормативизма?

Может быть, и впрямь рассуждения Канта о чистом праве всего лишь игра великого философского ума, некие умозрительные забавы, никому не нужные заумные абстракции, а то и повод для некоторых

106

Глава третья.

правоведов конструировать свою «чистую теорию», действительно по многим позициям оторванную от нашего реального бытия?1

Одна из самых значительных идей во взглядах Канта на право. Между тем есть серьезные основания утверждать, что положения философа о чистом праве – это ключевой пункт кантовского учения о праве, открывшего научную перспективу его основательного философского понимания, постижения наиболее «высоких», решающих его характеристик.

Если верны соображения о том, что Кант – хотя бы поначалу – обратился к предмету своих «Критик...» (чистому разуму, практическому разуму, способности суждения) по той причине или поводу, что этого потребовала необходимость основательно разобраться со свободой в связи с правовыми вопросами и с тем расчетом, чтобы затем к этим вопросам вернуться, то надо видеть, что именно тут, в идеях чистого права, и кроется наиболее значимый и действительно внушительный эффект от подобного, «зигзагообразного» пути в развитии кантовских взглядов. Важно, что такой подход к юридическим вопросам, когда решающим пунктом основательного их постижения является категория чистого права, прямо вписывается в контекст кантовской методологии критической философии, предполагающий исследование явлений в их собственной плоти, т.е. так, как это и требуется для того, чтобы вывести исследование на плоскость разработок так дорогих Канту «есте-

ствоиспытателей и геометров».

В этой связи уместно в постановочном порядке высказать некоторые соображения по кантовской методологии. Прежде всего – критической методологии в отношении права. Но, возможно – соображения, по предположению автора этих строк, имеющие и более широкое значение.

Понятие «чистое» в критической философии Канта обычно рассматривается применительно к «разуму» (в контексте его фундаментального труда «Критика чистого разума») и под этим углом зрения понимается как разум, свободный от опыта2, чувственных побужде-

1 См.: Туманов В.А.

2 По мнению В. Хесле, «чтобы не возникло никаких ложных толкований, надо сразу же сказать: Кант не исключает, а как раз утверждает, что генетически всякое познание привязано к опыту. Но из этого не следует, что в теоретическом плане всякое познание можно было свести к опыту, – в этом строгом различении генетического и теоретически значимого измерения заключается одно из важнейших нововведений Канта по сравнению с представителями метафизики раннего этапа нового времени» (Хесле В. Гении философии нового времени. М., 1992. С. 75).

107

Самое святое, что есть у Бога на земле

ний, склонностей, эгоистических пристрастий, предубеждений (когда, кстати сказать, разум «оказывается общественным сознанием, общественным разумом»1).

Но что имеется в виду под понятием «чистое», когда оно употребляется в отношении права? Именно – права. Может быть, в таком же значении, как и чистый разум, т.е. право, взятое независимо от чувственных побуждений, склонностей, опыта? В известном смысле – да, в таком значении, в особенности если имеется в виду «чувственное», выраженное через интересы и волю в действиях власти, других лиц, от которых зависит право. Подобный взгляд уже высказывался в литературе2.

Дело же, однако, в том, что, по Канту, чистое право – это право, рассматриваемое независимо не только от опыта, чувственных факторов, но и от «цели», «материального принципа», «предмета», который – как мы видели – оказывает существенное влияние на правовую материю. В практической жизни, говорит Кант, при использовании потенциала права нужно начинать не с материального принципа, не с цели, не с поставленной задачи, а с формального принципа, относящегося к праву («цель же, – замечает в скобках Кант, – может быть какой угодно»3).

Здесь допустимо предположить, что перед нами такая сторона критической философии Канта, которая порой в какой-то мере ускользает из поля зрения.

Дело тут вот в чем. Нередко чуть ли не вершиной философского мышления при постижении явлений окружающего нас мира выставляется (в недавнем прошлом, в обстановке тотального господства марксистско-ленинско-сталинских догм, выставлялся императивно) тезис о взаимосвязи и взаимообусловленности этих явлений. Верный и очевидный сам по себе такого рода тезис, однако, имеет ограниченное значение в отношении глубины познания. Взаимосвязь и взаимообусловленность явлений приводит к тому, что каждое из них получает как бы отпечаток от всех других, начинает нести на себе следы других явлений, находящихся с ним во взаимосвязи, и это при всей значимости такой взаимообусловленности становится одновременной преградой к пониманию своеобразия данного явления, его само-

1 Ойзерман Т.И. К характеристике трансцендентального идеализма И. Канта: метафизика свободы // Вопросы философии. 1996. № 6. С. 69.

2 Х. Оберер (Oberer H. Zur Frühgeschichte der Kantischen Rechtslehre // Kant-Studien (Berlin). 1973. Jg. 64. H. 1. S. 48.

3 Кант И. Сочинения на немецком и русском языках. Т. 1. М., 1994. С. 449.

108

Глава третья. Чистое право

бытной природы (что в конечном счете не дает возможности в полной мере выявить специфику существующих здесь взаимных отношений и взаимообусловленностей).

Поэтому есть основания полагать, что критический метод Канта – это способ мышления, в соответствии с которым то или иное явление не только берется независимо от опыта, чувственных факторов, но и вообще предстает в своей собственной плоти, в «чистом виде», вне тех отпечатков, следов, которые оставляют на нем другие явления, предметы, процессы. И такое рассмотрение явления в «чистом виде», в его собственной плоти, когда познавательная мысль отвлекается от опутывающих и затеняющих его связей и влияний, позволяет постигнуть его глубины, его определяющие сущностные характеристики и определения, а затем уже понять все его связи и опосредования, решать другие мировоззренческие и прикладные проблемы (как это мы увидим в отношении права)1.

Очевидно, такой подход – кажется, единственный, позволяющий представить право в качестве самостоятельной сущности, независимой от всего того, что «примешивается», вызвано преходящими потребностями, интересами, волевыми решениями, политикой, идеологическими устремлениями и т.д., и, стало быть, не сводимой ни к чему иному (воле, интересам, политике, текущей практике, идеологическим догмам и т.д.).

Именно тогда, надо думать, оказывается возможным перейти тот

«узкий горизонт», который характерен для права, рассматриваемого в единстве с законом (объективного права), – горизонт понимания права, во многом связанный с практикой, опытом, общественными интересами и потому замыкающийся на качестве права как регулятора, на его регулятивных свойствах, юридических особенностях правовой материи, изучаемых в основном юридическим позитивизмом. И следовательно, оказывается возможным выйти на тот рубеж, с которого

1 Этот метод, надо полагать, имеет широкие, далеко еще не использованные наукой возможности. В том числе – и при рассмотрении коренных проблем философии. Автор этих строк в свое время имел возможность убедиться в этом, когда при освещении ценности права попытался с предельной осторожностью (неизбежной при отсутствии философских претензий и в условиях всеохватного доминирования марксистского материализма) выйти за пределы жесткой диалектико-материалистической догмы

«материя-сознание» и, продолжая придерживаться известных социалистических догм, все же вычленить в качестве «чистых» сфер мироздания – «Космос» – «Жизнь» – «Разум» – «Общество» – сфер или уровней, каждая из которых не сводима к другой и требует при обилии взаимосвязей особого научного подхода (Алексеев С.С. Перед выбором. М., 1990. С. 39–50).

109

Самое святое, что есть у Бога на земле

открывается возможность истинно философского постижения права, его тайн, его глубоко человеческого предназначения, его, можно предположить, глубокой сокровенной роли в судьбе и будущем людского рода, человечества.

И как раз по творчеству Канта можно проследить ход его мысли: зафиксировав и «отдав должное» единству закона и права, он затем настойчиво обращает внимание на чистое право, что в результате последующего анализа и позволило охарактеризовать важнейшие особенности права, его природы.

В этой связи, помимо всего прочего, следует еще раз сказать о том, что внешне, по ряду моментов схожая с кантовской концепцией «чистая теория» права Г. Кельзена и его сторонников, несмотря на терминологические совпадения и на все претензии на философский статус «кантианства» или «неокантианства», в действительности очень далека от правовых воззрений знаменитого философа.

Упомянутая «чистая теория» отвлекается при рассмотрении права от всех внешних связей и факторов для того, чтобы во имя последовательно объективного подхода замкнуться на одной лишь юридической форме, к тому же понимаемой в виде одной лишь юридической догматики (отсюда замкнутость анализа одним только «долженствованием», многоступенчатой «нормой»1 и все другое в духе крайнего юридического нормативизма)2.

В отличие от такого рода «чистой теории» Кант при рассмотрении права отвлекается от фактических отношений, чувственных факторов, моральных критериев поведения для того, чтобы постигнуть глубокую духовную суть права, в том числе в соотнесении с тем нравственным «законом», который находится в самых недрах, глубинах духовной, трансцендентной природы человека (отсюда широкий, истинно философский подход к праву, характеристика его как права человека, цели общества).

1 Г. Кельзен прямо говорит о том, что его теория – это «теория» позитивизма. См.: Jurisprudence. Text and Readings on the Philosophy of Law. West Publishing, 1973. P. 619, а также: Cohen and Cohen's Reading in Jurisprudence and Legal Philosophy / Philip Shuchman. Boston; Toronto, 1979. P. 173.

2 Знаменательно, что в современной юридической литературе конкретизирован-

ный анализ взглядов Г. Кельзена в его, как отмечают некоторые авторы, «дискуссии с Кантом» свидетельствует о том, что «дискуссия» затрагивает в основном некоторые положения кантовской теории познания, разработанные в «Критике чистого разума», и «трансцендентальный аргумент» при обосновании «основной нормы» по Г. Кельзену в прогрессивной и регрессивной версиях (см. Paulson Stanley L. Introduction // Kelsen Hans. Introduction to Problems of Legal Theory. Oxford, 1992).

110

Глава третья. Чистое право

Ну, и наконец, в качестве известного резюме в отношении изложенного по рассматриваемому вопросу следует со всей определенностью сказать о том, что данный подход к праву – это не столько известные императивы критической философии, сколько непосредственные требования жизни. Ибо без такого подхода не только невозможно постигнуть глубокие, сущностные грани права, но и полно, во всех потенциях раскрыть силу права, рассматриваемого в единстве с законом, потенциальные возможности объективного права в нашей сегодняшней жизни, в будущем людского сообщества.

Категорический императив: правовые аспекты

Значительность положений Канта о чистом праве находит подтверждение в правовых аспектах центральной идеи философа о человеке, его бытии и постулатах поведения – в знаменитом кантовском категорическом императиве.

Кантовский категорический императив в своей классической (стандартной) формуле гласит: поступай только согласно такой максиме, руководствуясь которой ты вместе с тем можешь пожелать, чтобы она во всякое время была всеобщим законом1.

Принято считать, что кантовский категорический императив и в своем стандартном виде, и в других формулах, в том числе в формуле практического императива, названной в кантоведческой литературе формулой «персональности» (поступай так, чтобы ты никогда не относился к человечеству, как в твоем лице, так и в лице всякого другого, только как к средству, но всегда в то же время и как к цели2), – во всех этих и других формулах представляет собой этическую категорию, императивное требование морали.

Да, по своей основе и исходным предпосылкам сформулированный Кантом категорический императив действительно коренится в постулатах общечеловеческой морали, включая самую суть христианской морали, христовых откровений, уходит своими корнями в глубины духовной жизни, находящиеся «по ту сторону» представ-

1 См.: Кант И. Соч. В 6 т. М., 1963–1966. Т. 4. Ч. 1. С. 260. Приведенная в тексте формулировка дана с уточнением перевода соответствующих кантовских положений в «Основах метафизики нравственности», который обоснованно предложен Э.Ю. Соловьевым (см.: Соловьев Э.Ю. И. Кант: взаимодополнительность морали и права. М., 1992. С. 202). В новейшем издании кантовских работ указанное положение сформулировано следующим образом – «поступай только по такой максиме, относительно которой ты в то же время можешь желать, чтобы она стала всеобщим законом» (Кант И. Сочинения на немецком и русском языках. Т. 3. М., 1997. С. 143).

2 См.: Кант И. Сочинения на немецком и русском языках. Т. 3. С. 169.

111

Самое святое, что есть у Бога на земле

лений о природе, в категории совести, добра, духовных основ справедливости.

Вместе с тем кантовский категорический императив имеет и правовые аспекты. Они заключаются в том, что категорический императив относится также и к иной плоскости бытия человеческого духа – к правосознанию1, а главное – является таким императивным «выводом» из общечеловеческой морали, который требует права – регулятора поведения людей, отличающегося наличием у него набора уникальных и сильных свойств.

В самом деле, что означает ключевая часть формулы категорического императива – «пожелать, чтобы максима поведения», которой, притом «во всякое время», руководствуется человек, «была всеобщим законом»? Обратим внимание – «всеобщим законом» и «во всякое время»!

Конечно, нужно иметь в виду, что «закон», «законодатель», «законодательство» – понятия, которые имеют несколько значений, и что они часто употреблялись в кантовские времена в значении моральных категорий – в «том широком социально-философском смысле, который был характерен для политической литературы XVII–XVIII вв.»2. А у Канта к тому же – в смысле категорий духовного мира, находящихся по «ту сторону» представлений о природе, и человек делает известные требования для себя такими, когда они являются в указанном смысле «всеобщим законодательством». И понятно, в области морали пожелание того, чтобы данная максима поведения была всеобщим законом, относится к людям как к субъектам морали.

Но возникает вопрос: как, каким образом категорический императив, содержащееся в нем «пожелание» проявляются в области внешних, практических отношений людей? И как, каким путем в этой области может быть достигнуто такое действие категорического императива, когда бы он стал «всеобщим законом»?

При ответе на такого рода вопросы и становится очевидным то обстоятельство, что без права, его сильных свойств категорическому

1 К такому выводу – пусть и в осторожных формулировках – приходит Э.Ю. Соловьев. Он пишет, что единство основных формул категорического императива Канта должно выявляться «не через анализ нравственного сознания в широком смысле слова, а через углубление в политико-правовое мышление эпохи...» (Соловьев Э.Ю. И. Кант: взаимодополнительность морали и права. С. 106). Более того, как уже упоминалось, в заключение своего исследования о взаимодополнительности права и морали автор – пусть и в виде вопроса – пишет еще определеннее, относя кантовское учение о категорическом императиве к «полноценной теории правосознания» (Там же. С. 189).

2 Соловьев Э.Ю. И. Кант: взаимодополнительность морали и права. С. 108.

112

Глава третья. Чистое право

императиву в области внешних отношений не обойтись. Иначе, без права, не достигнуть такого положения, когда бы складывающиеся в соответствии с категорическим императивом отношения имели нормативно всеобщий (не просто общий, а именно всеобщий) характер – результат в социальной жизни, в оптимальном виде достигаемый как раз при помощи права. Тем более, что Кант настолько тесно связывает понятие «всеобщее» в области внешних отношений людей с «публичным законом», с «государственным правом», т.е. с «правом в государстве», что правовой смысл рассматриваемого выражения представляется в высокой степени определенным.

Очевидно также и то, что категорический императив (именно как императив, да к тому же категорический) предполагает необходимость существования известных институтов, направленных на его реальное претворение в жизнь, и, следовательно, необходимость при его применении ко внешним, практическим отношениям обеспечительных механизмов, отличающихся не только всеобщей нормативностью, но также строгой определенностью и надежной гарантированностью. Плюс к тому еще – таких институтов, да и вообще всего регулирования, которые должны отличаться нераздельной связью регулирования со свободой и самостоятельностью людей. И с этих позиций, возможно, есть основания утверждать, что именно последовательно правовая организация общества (преимущественно дозволительной направленности) и есть реальное бытие, фактическое воплощение в области внешних, практических отношений между людьми категорического императива.

Правовая ориентация категорического императива с высокой степенью очевидности и наглядности раскрывается в его «юридическом продолжении» – том главном требовании к праву, которое Кант называет «всеобщим правовым законом», – поступай внешне так, чтобы свободное проявление твоего произвола было совместимо со свободой каждого, сообразной со всеобщим законом1. Здесь представлен уже «полный набор» свойств и особенностей права – и строгое определение адресатов требований («каждый»2), и скоординированность позиций

1 Кант И. Соч. Т. 4. Ч. 2. С. 140.

2 Категорический императив, полагает Э.Ю. Соловьев, «должен был бы появиться на свет прежде всего в значении принципа автономии (Соловьев Э.Ю. И. Кант: взаимодополнительность морали и права. С. 99). Жаль только, что это верное замечание автор связывает с идеей «самозаконности», тогда как – и, судя по другим публикациям, такой же позиции придерживается и Э.Ю. Соловьев – начала автономии, раскрываемые через личность, – характерная особенность именно права как объективного феномена социальной действительности.

113

Самое святое, что есть у Бога на земле

субъектов, характерных для права («было совместимо»), и связанные с этим выраженные в праве начала «меры» и «своего», устанавливаемого и защищаемого публичным законом.

Но не только правовая ориентация кантовского категорического императива, по самой своей сути предполагающего в области внешних отношений необходимость права, должна привлечь наше внимание.

Самое главное, что здесь нужно отметить и что предопределило постановку вопроса о категорическом императиве в данной части работы, – это то обстоятельство, что при всех глубоких этических корнях категорического императива, его, так сказать, целеустремленности к праву, он сам по себе не обусловливает, не предопределяет сам феномен права, его сильные и уникальные свойства.

Моральные по своей содержательной основе положения категорического императива – «пожелай», «поступай внешне так», «чтобы было», даже положение о «всеобщем законе» – все это лишь требует права, но само по себе не выводит на «плоскость права» как особого институционного образования в области внешних отношений, не определяет своеобразие его свойств.

А это значит, что категории этики, даже такие – фундаментальные, которые относятся к кантовскому категорическому императиву, не способны что-то объяснить в самом феномене права. И, значит, для того, чтобы понять право, объяснить суть и природу этого уникального институционного образования, нужно пока отвлечься от морали, от категорического императива и рассмотреть право как таковое, в его собственной плоти, т.е. в «чистом виде».

1.