нЕ потЕрять бы... (Размышления о настоящем, к которым подмешаны грусть об утратах прошлого и тревога за наше будущее)

1997

БЕСПОЩАДНЫЕ слова произносим мы о нашем недавнем прошлом. Справедливые слова. Жесткие, тяжелые, безапелляционные. Ну что еще такое разоблачительное, вывертывающее все подноготное можно сказать о гражданской войне, коллективизации, сталинском терроре, брежневщине? Кажется, любые, самые яростные определения и характеристики оправданы.

...А вот я, не отстающий, кажется, от других в такого рода словах и характеристиках, все же никак не могу отделаться от тревожащих память и совесть воспоминаний о моей школьной, юношеской поре довоенных лет.

Трудное, полуголодное время. Настороженные, вечно озабоченные взрослые. Нечастые вылазки ребячьей ватагой в молочное кафе. Часовой на углу улицы, где здание НКВД.

И в это же, в это же самое время – общая тяга к высоким человеческим свершениям, неделанный энтузиазм, порядочность и щепетильность друг с другом. Непоколебимая вера в ясное и окрыляющее.

Что это?

Быть может, все это от ограниченности, от узости духовной жизни? Ну а томик Гегеля на домашнем столе, споры допоздна о Рахметове, Чацком? И «Загадка НФИ» в журнале «Пионер»? Самые твердые воспоминания тех лет – книги, книги, книги. После школы – в публичку, там затрепанный единственный экземпляр Ницше, дневники Льва Толстого. Или, быть может, такой духовный настрой от незнания, от простой отрешенности от действительной жизни, страшных реалий? Да нет же! Как раз ясная вера и чистота помыслов вовсю эксплуатировались сталинским режимом. А знать-то знали, своей судьбой, собственной драмой. Никому не пожелаю врезавшиеся в мою память, мальчишки-семиклассника, ощущения мертвящего ужаса от ввалившихся ночью в квартиру энкавэдэшников, шлепки брошенных на пол книг, томик стихов Есенина с плакучей березкой на обложке – единственно взятого крими-

338

Не потерять бы...

нала, немой плач матери. Конечно, слепили остроту знаний тысячекратно повторяемые заклинания – «враги народа», «шпионы и убийцы», свидетельства М. Горького, Р. Роллана, канонизация героев того времени – Павлика Морозова, Павки Корчагина, стахановцев, идолопоклонство... При всем трагизме тогдашнего бытия в наших, мальчишек и девчонок, душах и сердцах жили романтический настрой, ощущение радости, братства; не инстинкта стаи или зова – «наших бьют», а именно

братства, находящего выход опять-таки в вещах духовных.

Недавно довелось мне слышать по радио, как один из молодых философов объяснял тягу к хоровому пению молодежи довоенного времени ущербностью ее духовного мира, ограниченностью потребностей. Что ж, ограниченность, по нынешним меркам, наверное, была. Но, обладай я машиной времени, непременно взял бы молодого коллегу с собой в наш тогдашний двор, а еще лучше – прямо на крышу, в ее укромный уголок нашего двухэтажного многоквартирного с коммуналками дома, где мы чуть ли не каждый день собирались и – клянусь, без грамма горячительного – пели популярную спокойную лирику тех лет – «Спят курганы темные...», «Чайка смело пролетела...», «Синенький скромный платочек...» (понятно, не военный вариант, а изначальный, Петербуржского). И мне думается порой, нет ли в таком спокойном хоровом пении чего-то от высокого, духовного единения, от чувства внутренней свободы? Ведь и в 60-е годы романтики молодого и среднего поколений пели у костров – «Лыжи у печки стоят...», «Кто сказал, что сдал...», «А я еду за туманом...» и одновременно общепопулярные – «Комсомольцы-добровольцы», «Россия, Россия, родина моя».

Быть может, я что-то идеализирую: этого людям старшего поколения при оценке прошлого не избежать. Ведь было, и немало, в то время предателей, сексотов, палачей, разложения и пороков. Да, было и это, и многое другое, дурное, отвратительное. И мы были далеко не ангелы. Но мне все же страшно подумать о том, каково бы было мне жить сейчас, да и тогда, видимо, если бы не было в моей молодости того чистого, романтичного, ясного, гражданственного, что, вероятно, стало «островком спасения» в самый разгар террористического безумия сталинской диктатуры.

Как же все это объяснить?

МНЕ КАЖЕТСЯ, мы неоправданно буквально все негативное, что произошло в нашей стране с Октября по апрель, сваливаем в одну кучу – и «красный террор», и раскрестьянивание, и сталинские кровавые репрессии, и гонения на инакомыслящих; все это одина-

339

Статьи

ково проходит под именем тоталитаризма, изображается как явления одного порядка.

Между тем наше общество в доапрелевскую эпоху прошло качественно разные полосы развития. Пожалуй, можно выделить три главные полосы или три главных круга в нашем сложном, противоречивом, драматическом движении, поиске, кружении в потугах прийти к «светлому будущему», происходящих при этом поражениях и потерях, каких-то находках, деформациях и преступлениях.

Первый круг – это период (с Октября до конца 20-х годов), характеризующийся господством леворадикальной, военно-коммунистической доктрины в марксизме, ориентирующей на быстрый, решительный переход к коммунистическим порядкам. На этой полосе развития заметным, многообещающим явлением стал нэп, наметивший было поворот к развитию в сторону гражданского общества, но, увы, после смерти В.И. Ленина осуществляемый непоследовательно на общем фоне господствующих левокоммунистических представлений и окончательно свернутый к концу 20-х годов.

Второй круг – это период (до середины 50-х годов), когда утвердился режим жестокого сталинского тоталитаризма, остановленного в своих крайних проявлениях «хрущевской оттепелью».

И наконец, третий круг – период безраздельного господства брежневской разросшейся всесильной административно-бюрократической системы, ее всецарствия и самонасыщения, период полного и беззаботного отгула «жирных котов» на всех этажах иерархической административной лестницы (порядки, к сожалению, сохранившиеся, хотя и медленно сокращающиеся в объемах, и после 1985 года).

С точки зрения строгой научной систематики в выделении трех крупных полос в истории нашего недавнего прошлого есть, видимо, какие-то огрехи.

340

Не потерять бы...

В то же время не нужно упускать из поля зрения некоторые общие моменты, совпадения, своего рода перекличку между указанными тремя главными периодами, «залетание» элементов одного периода в последующий. Так, судя по всему, случилось с духовным настроем на революционную романтику, подвижничество, чистоту идей и помыслов, какие-то элементы которого из героики борьбы за счастье трудящихся первых лет проскочили в тяжелую, не свойственную им атмосферу сталинского тоталитаризма. И тут, надо думать, и кроется разгадка того парадокса, о котором говорилось в начале этих заметок. Более того, не связанные с жесткими политическими реалиями и замкнутые областью личных отношений, отмеченные духовные элементы в чем-то очистились, облагородились.

Возможно, мы недооцениваем мощную силу революционного романтизма, подвижничества, благородства, гражданственности и самоотречения. Ведь все это могло все же, пусть и в небольшой степени, противостоять удушающему режиму сталинщины, сохранило у немалого числа людей Веру и Надежду, а порой и мужество к отчаянному сопротивлению (хотя эти же начала духовного романтизма и благородства нещадно эксплуатировались сталинским тоталитарным режимом, ежово-бериевскими палачами, втягивались в гигантскую систему внешне респектабельных фальсификаций, прикрывающих строй насилия и бесправия).

Достоевского и Есенина, Шостаковича и Юрия Трифонова, культуры народов Грузии, Украины, Казахстана, всех других народов.

И, мне думается, потянулась-потянулась ниточка – да, для нас только ниточка – от истоков великого русского духа, великого духа других народов, от подвижничества и гражданственности через героику и романтику революции к нашему непростому бытию конца 30-х годов и еще дальше в суровые битвы Отечественной войны и, наверное, еще к молодежным, комсомольским дерзаниям в годы «хрущевской оттепели».

341

Статьи

МНЕ СДАЕТСЯ, что самая большая трудность и самая большая беда, характерные для старта, для апреля 1985 года, с которого мы начали трудное, мучительное, с противоречиями и срывами движение к правовому, гражданскому обществу, к возвращению на современную ступень цивилизации, – это наша духовная опустошенность, потеря духовных ценностей, духовного импульса для движения вперед.

Но все по порядку.

Зло брежневского «застоя» (как мы деликатно именуем эту страшную пору нашей доапрельской истории) нередко видят в том, что в ту пору восторжествовал неосталинизм. Что же, успешные попытки реанимировать этот омерзительный труп были, стали вновь нежно поговаривать о «культе товарища Иосифа Виссарионовича Сталина» и были даже порывы со стороны соратников именовать маразматического лидера «вождем», а главное – сохранились основы авторитарного строя, продолжались «тихие» репрессии, гонения на свободословие и свободомыслие.

Но позволю себе высказать мысль, что у брежневского режима были и свои собственные, только ему свойственные преступления перед народом, обществом и историей, притом – не менее губительные и тяжелые, чем даже преступления кровавого сталинского режима. Да, даже так.

Ибо после пресечения хрущевских робких демократических новаций, направленных на упорядочение и сменяемость аппарата, именно в годы «застоя» расцвела, превратилась в самодовольного, всепожирающего Левиафана, несокрушимую твердыню административнобюрократическая система, открывшая для всех своих звеньев и частиц незатратную сладкую жизнь.

А это в свою очередь неотвратимо дало эффект тотального растления – породило атмосферу разложения и цинизма, вседоступности в обретении благ и кастовости, оправданности для избранных вольготной жизни и презрения к романтизму и духовности.

Против такой всесокрушающей силы не выдержали остатки гражданственности, духовного благородства, которые, казалось, совсем недавно были все же нормой в жизни многих людей, молодежи. (Хотя с другой стороны – со стороны либерализма, общего гуманитарного движения – появились в общественной жизни герои-одиночки правозащитного движения.) Надо, конечно, еще подумать, но все же есть основания полагать, что тут, в разрушении остатков ясных и чистых духовных начал, давнего романтического подвижничества, гражданственности, –

342

Не потерять бы...

именно тут неискупаемая вина брежневского разложения и распада, наиболее негативный результат воцарения мертвящей и в то же время несокрушимой административно-бюрократической системы.

Что же получается?

Мы подошли к 1985 году, затем и в нынешнее время – к действительно кардинальным преобразованиям экономической и политической жизни с двумя основными слоями людей (которые не исчерпывают все общество, но все же занимают заметное место в его структуре): с одной стороны, со слоем привилегированных людей из аппарата, верхушки хозяйственных управленцев, хозяйственников, работников торговли и некоторых других групп, благоденствующих у неиссякаемой кормушки безбрежной госсобственности и потому сопротивляющихся любым реформам, изменению сложившегося статуса, а с другой – потерявших интерес к труду иждивенчески настроенных, управляемых, деклассированных и люмпенизированных групп с ограниченными творческими интересами, неподатливых к реформам и также сопротивляющихся им. Да и не в сопротивлении тех и других здесь дело. Тем более что им противостоят подвижники перестройки, люди с новым мышлением, активисты.

Сейчас, достигнув критической точки нарастающего кризиса в экономике, потребительском рынке, здравоохранении, других сферах, все мы, переругиваясь, с оглядкой, все же идем на кардинальные преобразования. Но ведь и у того и у другого слоя, во всяком случае у большинства людей, к ним принадлежащих, нет «изюминки» – нет гражданского горения, искреннего энтузиазма, стремления к подвижническим поступкам. То есть того, что утрачено, что вылилось в одно лишь циничное фразерство, словоблудие.

Но это еще полбеды.

Злую шутку сыграли с нами свобода, гласность. Конечно, перемены тут большие, заметные, исчезает страх, растет гражданское достоинство человека, уходит из жизни зловещий идол сталинизма. Но то «пространство», которое освободилось (или освобождается) от вездесущего присутствия и неумолимого диктата сталинской идеологии, стало заполняться не идеалами благородства и гражданского подвижничества, чистых помыслов и творчества, а тем, что реально оказалось наиболее близким к изуродованному, искаженному, деформированному духовному миру человека. В души людей, в людские отношения какимто шквалом ворвались злость, нетерпимость, враждебность, зависть, нежелание слушать и понимать другого, агрессивность, что на поверку явилось тем же «духовным сталинизмом», тоталитарным мышле-

343

Статьи

нием, исподволь вновь вторгнувшимися в нашу жизнь под покровом свободы, гласности.

А ныне на людей еще накатилось неверие, разочарование. Провал в СССР, ряде других стран тоталитарного строя, прикрываемого именем «социализм», вызвал у немалого числа людей отчуждение от идеологических формул, штампов, схем, моделей. Все чаще и громче раздаются голоса о ненужности любых «измов» (хотя порой это скрывает, мне думается, другую крайность – самый губительный для человека и человечества «изм» – «изм» безудержной стихии). А отсюда недоверие и разочарование в идеальные начала, благородные и светлые помыслы, в романтические и гражданственные принципы нашего бытия, оценка их как наивного, навсегда ушедшего в прошлое вместе с нашими провалами и поражениями.

Но это же жуткая беда! Как и для чего тогда жить вообще, если вместе с нашими провалами будут выброшены, исчезнут, станут ненужными высокая гражданственность и высокая духовность? Если навсегда, безвозвратно порвется ниточка, тянувшаяся к нам от благородства и чистоты великого русского духа, великого духа других народов через героику и романтику революций?

А ВЕДЬ грядет еще рынок.

Что же, действительно, иного пути, выхода из экономического кризиса, кроме решительного преобразования собственности и перехода к товарно-рыночной экономике, у нас нет.

Более того. Деловые отношения в экономике, настрой на напряженную работу, ощутимые результаты от нее, «полные полки», материальный достаток уже сами по себе оздоровят все общество, успокоят людей, снимут многие недостатки и издержки в духовной сфере да и просто дадут обществу материальные средства и возможности для решения непростых вопросов в образовании, культуре, искусстве, подведут к размеренной жизни гражданского общества.

Но панацея ли это от всех наших бед? Не зациклились ли мы вновь на чем-то одном, упуская из поля видения все другое? Вот идет телепередача о рынке в Западной Германии – всеобщее благоденствие, лубочные картинки безоблачного довольства, сладко-паточный голос комментатора о преуспевании всех (кстати, точь-в-точь совпадение по лубочности картинок и даже интонациям голоса местного комментатора в телепередаче о сладкой жизни в Северной Корее, прошедшей накануне).

Мне тут же вспомнилось другое. Весной этого года по приглашению моего французского коллеги, председателя Конституционного совета

344

Не потерять бы...

Франции господина Р. Бадэнтера, довелось мне провести деловую неделю в Париже. И в заключение поездки, как водится, состоялся вечерний обед, на котором присутствовали коллеги и друзья хозяина дома, люди видные, из интеллектуальной элиты и, кстати будет сказано, состоятельные, преуспевающие. И вот когда напряжение первых речей сменилось открытой непринужденностью, хозяин дома попросил внимания и в наступившей тишине спросил при очевидном одобрении всех присутствующих: «А почему вы, в вашей стране, так упорно стали стремиться к капитализму? Вы что, не понимаете, что это суровый, беспощадный, жестокий, безжалостный мир?»

Что ж, дело не в капитализме. Мы пока, наверное, понимаем главное: без делового упорства, стремления к преуспеванию, индивидуальному или групповому успеху, без жажды к «собственной собственности», к своему делу нам не перейти к эффективной товарно-рыночной экономике, не войти в современное гражданское общество. Все это должно сменить наше розовое благодушие, иждивенчество, безразличие, деловую апатию.

Но мы не смеем закрывать глаза на все иное. На то, что товарно-рыночная экономика – это эффективный инструмент и вместе с тем действительно суровый и в чем-то безжалостный мир обнаженно деловых отношений. И нужно задуматься о социально-психологических последствиях этого мира. О предельной, порой внемерной, нечеловеческой напряженности в деятельности, готовности идти на губительный риск и страх перед возможным поражением, безразличии и даже презрении к экономически слабому и проигравшему в экономической гонке, словом, о настрое жесткого, а то и жестокого, безжалостного эгоизма, голого экономического расчета. В странах с уже устоявшимся рынком крайности, грубые проявления такого настроя, такой атмосферы в известной мере сглажены и уравновешены религией, системой милосердия, спонсорством. Но только сглажены и уравновешены. А в главном же, в существе своем никуда не уйти от того, что суровая «рыночная психология» изо дня в день подстегивает и подстегивает производителей, всех участников хозяйственной жизни, гонит и гонит их вперед в ускоряющейся экономической скачке в погоне за неуловимым стандартом жизни. Да и непрерывный рост ненасытного потребительства, оказывается, нередко заводит в тупик, приводит к опустошению души, потере интереса к самой жизни, к скуке, к «концу истории», как заметил один из модных на Западе философов. И впереди еще подстерегает людей всепланетная катастрофа, когда природа не выдержит потребительского безумия, и холодок приближения такой катастрофы сейчас, кажется, ощущают все.

345

Статьи

Да, нашему обществу нужен рынок, эффективно-рыночная экономика. Экономика социально ориентированная, с нацеленностью на экологическую чистоту. И будем надеяться также, что при этом будут реализованы (как это в какой-то мере случилось в передовых странах Запада) положительные стороны социалистического идеала, достигнута известная умеренность в стихии рыночных отношений – хотя бы в результате того, что основными участниками хозяйственной жизни станут субъекты коллективной трудовой собственности, свободные ассоциации производителей, завоевывающие передовые позиции во всем мире.

Ну и, может быть, все же вспомнить об утраченном? Мне представляется, что суровый мир товарно-рыночных отношений может быть смягчен, облагорожен, духовно расцвечен ценностями культуры, благородства, высокой гражданственности. И что примечательно: современное цивилизованное товарно-рыночное хозяйство, развитое гражданское общество спонтанно приходит к близким категориям – приоритету доверия человеку, гордости за свою страну, уважения к ее институтам. Не просматриваются ли здесь некоторые общие, характерные для всего человечества, для всей современной цивилизации глобальные закономерности, выводящие на первое место в нашей жизни человека, его духовный мир, духовные ценности, неотделимые от нашего прошлого?

НЕТ, нельзя одним махом перечеркивать все наше прошлое.

Есть еще время повнимательнее присмотреться к светлым сторонам жизни в былом – к тяге к высоким человеческим свершениям, к неделанному энтузиазму, чистоте помыслов, порядочности и щепетильности друг с другом, настоящей гражданственности.

Присмотреться и постараться воспринять то, что можно, то, что удастся, получится.

И по мне бы по данному непростому пункту нашего бытия и будущего не стоит ограничиваться одними призывами – «возродим традиции» и т.п. Начинать, судя по всему, нужно «с начала» – с Пушкина и Льва Толстого, с декабристов, с Желябова и революционеров-романтиков, да и просто с элементарной терпимости и уважительности друг к другу. И я, давний товарник-рыночник, приверженец первоочередного и решительного преобразования собственности, все больше тревожусь – а не запаздываем ли мы с культурой, и прежде всего с возрождением ценностей культуры прошлого? Не ограничиваемся ли мы здесь одними громкими словами и посулами? И не правы ли все же

346

Не потерять бы...

Д.С. Лихачев, Д.А. Гранин, Н.Н. Губенко, другие наши подвижники на этом донельзя запущенном участке жизни, что сокровенный секрет нашего возрождения следует видеть вот тут, в духовной культуре? В духовном возрождении? В духовном воскрешении всех нас?