Политическое значеніе федерализма и децентрализаціи.

Политическая роль конфедерализма и федерализма. — И. Значеніе и границы децентрализаціи. — III. Національный принципъ съ точки зрѣнія федерализма и децентрализаціи.

Цѣль правильнаго политическаго устройства, соотвѣт­ствующаго соціологической природѣ человѣческихъ обще­житій, отвѣчающаго требованіямъ высшаго нравственнаго принципа и согласнаго со специфической природой права и политической власти, есть гармоническое примиреніе идеи индивидуальности и идеи человѣчества, или, выражаясь соціологическими терминами, политической интеграціи, об­нимающей въ единый юридическій синтезъ все болѣе об­ширныя общественныя группы, вплоть до всего человѣчества, и политической дифференціаціи, расчленяющей обществен­ную работу и дающей широкое развитіе личнымъ иниціати­вамъ и индивидуальнымъ силамъ.

Съ точки зрѣнія указанной разумной цѣли всякаго политическаго устройства и соотвѣтственно различной своей природѣ федерализмъ и децентрализація призваны играть совершенно различную политическую роль.

Федерализмъ есть выраженіе политической интеграціи человѣческихъ обществъ, одно изъ политическихъ средствъ органическаго соединенія дотолѣ аморфно жившихъ общинъ, этапъ по пути къ истинно органическому единству. Авто-

номизмъ или децентрализація есть выраженіе политической дифференціаціи обществъ, необходимое расчлененіе слит­комъ обширной политической власти, одно изъ средствъ поддержанія жизненности въ сильно разросшихся полити­ческихъ образованіяхъ.

Связь, обычно встрѣчающаяся въ исторіи, между феде­рализмомъ и децентрализаціей заключается въ томъ, что федеральное устройство служитъ однимъ изъ наиболѣе силь­ныхъ, но вѣрныхъ средствъ обезпеченія децентрализаціи.

I.

Политическая жизнь человѣческихъ обществъ нахо­дится въ постоянномъ потокѣ; однѣ политическія формы переходятъ въ другія; на ряду съ вполнѣ организованными общежитіями существуютъ промежуточныя формы, еще не принявшія опредѣленнаго образа отношеній, зародыши но­выхъ образованій или остатки уже отжившихъ обществъ; все это придаетъ политическому міру пестрый и разнооб­разный видъ.

Въ этомъ сложномъ и запутанномъ мірѣ политическихъ отношеній можно однако подмѣтить одну основную идею здороваго развитія: постоянное расширеніе политическаго суверенитета и дифференціацію способовъ его осуществленія. Федерализмъ есть одинъ изъ моментовъ по первому пути, децентрализація — по второму.

Наименѣе интегрированное политическое состояніе есть чистая политическая аморфія, изолированное существованіе совершенно обособленныхъ общинъ. Установленіе постоян­ныхъ юридическихъ отношеній вызываетъ первоначально неорганизованный конфедерализмъ, а потомъ и конфедера- лизмъ организованный.

Конфедерализмъ имѣетъ цѣлью объединеніе дотолѣ совершенно разъединенныхъ частей. Въ этомъ его поли­тическое значеніе. Конфедерализмъ играетъ объединяющую

роль тамъ, гдѣ до него не было никакого прочнаго и орга­низованнаго единенія, а лишь политическая аморфія. Кон­федеративныя соединенія есть первая стадія по пути поли­тической организаціи. Они вносятъ нѣкоторый, приблизи­тельный порядокъ въ политическій хаосъ; поэтому, напр., переходъ отъ безпорядочныхъ междугосударственныхъ отно­шеній къ юридической упорядоченности выражается въ ростѣ международнаго конфедерализма; поэтому же желаніе на мѣсто нынѣшняго анархическаго экономическаго строя со­здать организацію упорядоченнаго труда выливается въ форму экономическаго конфедерализма, и т. д.

Эту политическую роль конфедерализма не достаточно понимаютъ тѣ теоріи, которыя объявляютъ конфедеративное соединеніе людей за политическій идеалъ и хотятъ на мѣсто различныхъ современныхъ государственныхъ формъ поста­вить лишь свободные конфедеративные союзы. Мы имѣемъ въ виду анархическія ученія. Изъ детальнаго разсмотрѣнія доктринъ большинства анархистовъ явствуетъ, что онѣ въ сущности не отрицаютъ политической организаціи вообще, а лишь единую государственную суверенную власть. Тѣ формы свободныхъ союзовъ и федерацій, о которыхъ онѣ мечтаютъ, не могутъ быть названы иначе, какъ конфедера­тивными союзами.

дарство и его дѣятельность и ждутъ наступленія новаго, тоже, въ концѣ-концовъ, государственнаго, строя не черезъ работу современныхъ государственныхъ органовъ, а внѣ ихъ и независимо отъ нихъ.

Конфедерація, не вырабатывая единой суверенной вла­сти, является неустойчивымъ политическимъ соединеніемъ и сопровождается постоянными конфликтами, въ результатѣ которыхъ конфедеральное соединеніе должно или вновь вер­нуться въ прежнее аморфное состояніе или перейти въ слѣ­дующую политическую стадію, федеральное государство, де­централизованное унитарное государство.

Конфедерація есть союзъ однихъ правительствъ, и по­тому она не представляетъ никакихъ гарантій устойчивости и дѣйственности своей политики. Историческій опытъ всѣхъ конфедерацій какъ нельзя болѣе наглядно показалъ, что въ проведеніи общей конфедеральной политики нельзя пола­гаться, при исполненіи общихъ союзныхъ законовъ и до­ставленіи общихъ союзныхъ средствъ, на свободное содѣй­ствіе и добрую волю конфедерировавпшхся государствъ. Когда распоряженія центральной конфедеральной власти обя­зательны только для правительствъ отдѣльныхъ государствъ и исполняются правительствами этихъ государствъ черезъ собственныхъ должностныхъ лицъ и собственныхъ судей, то распоряженія конфедеральной власти, не одобренныя мѣст­нымъ общественнымъ мнѣніемъ, не угодныя данному пра­вительству, оставляются безъ исполненія.

Центральная конфедеральная власть, основывающаяся на свободномъ соглашеніи суверенныхъ союзовъ, осуждена на полное безсиліе. Отсюда естественно всегда вытекало стремленіе надѣлить центральную союзную власть незави­симостью отъ мѣстной, дать ей собственныя средства и силу принудительно осуществлять союзный законъ и союз­ную политику, т. е. превратить конфедерацію государствъ въ федеральное государство.

Цѣлый арсеналъ аргументовъ противъ конфедеральной формы правленія находимъ мы въ Федералистѣ, ко­торый и издавался съ цѣлью побудить сѣверо-американскіе штаты перейти отъ конфедеральнаго къ федеральному со­единенію. Множество подобныхъ же аргументовъ находимъ мы въ обширной политической литературѣ тѣхъ странъ и въ тѣ эпохи, гдѣ и когда совершался подобный же пере­ходъ, въ нѣмецкой, швейцарской, австралійской литературѣ и т. д.

Болѣе совершенной формой политическаго объедине­нія является федеральный союзъ. Къ федеральнымъ соеди­неніямъ можно относиться и дѣйствительно относятся двояко: можно смотрѣть на нихъ или какъ на расчлененіе боль­шихъ имперій и государствъ или какъ на соединеніе нѣсколькихъ государствъ въ новое болѣе обширное единое цѣлое. Въ политической литературѣ всѣхъ болѣе или менѣе обширныхъ государствъ, въ связи со стремленіями къ де­централизаціи, существуетъ сильное теченіе выставить фе­дерализмъ, какъ политическое требованіе автономизма и самоуправленія. Съ другой стороны, исторія показываетъ намъ только примѣры объединительной роли федерализма.

Федерализмъ есть та стадія, черезъ которую проходитъ политическая организація людей по пути объединенія, это

одно изъ наиболѣе распространенныхъ средствъ политиче­ской интеграціи. Федерализмъ есть путь соединенія, а не разъединенія, будетъ ли это федерализмъ національно- государственный, когда объединяются въ одну поли­тическую организацію разныя, дотолѣ разрозненныя части единой національной или политической системы, будетъ ли это федерализмъ международный, когда незави­симыя государства и націи соединяются другъ съ дру­гомъ въ одну общую систему. Федерализмъ есть необра­тимое назадъ движеніе политической интеграціи. Конфе­дерація имѣетъ тяготѣніе перейти въ федеральное государ­ство, это послѣднее — въ унитарное государство. Феде­рализмъ, какъ компромисъ, какъ переходная форма не мо­жетъ быть политическимъ идеаломъ; идеалъ — унитарное государство.

Въ формѣ государственнаго федерализма, въ широкомъ смыслѣ слова, мыслимы объединенія самыхъ разнообраз­ныхъ союзовъ: территоріально-областной федерализмъ, когда федеративно объединяются въ одно цѣлое нѣсколько терри­торіальныхъ политическихъ союзовъ, которые или образо­вывали до этого самостоятельныя государства или послѣ этого пріобрѣли положеніе штатовъ федеральнаго государ­ства; національный федерализмъ, когда объединяются не территоріальные союзы области, а личные союзы-національ­ности, которыя могутъ и не занимать исключительно какой- нибудь опредѣленной области; административный федера­лизмъ, когда объединяются въ одно федеральное цѣлое от­дѣльныя отрасли государственной, политической службы; наконецъ, профессіонально-экономическій федерализмъ, по которому федеративный принципъ полагается въ основу экономической и вообще соціальной жизни, благодаря широ­кому развитію корпорацій, кооперацій, профессіональнаго представительства и вообще введенію коллективнаго начала въ политическую жизнь страны.

можныхъ видовъ федерализма дѣйствительно отвѣчаетъ поли­тической роли этой формы правленія только федерализмъ дотолѣ независимыхъ государствъ. Для всѣхъ же другихъ указанныхъ цѣлей федеративная форма, будучи построена на дуалистическомъ образованіи суверенитета, мало пригодна. Въ удовлетвореніи этихъ задачъ, поскольку онѣ допустимы съ точки зрѣнія единства государства, призвана выполнять свое политическое предназначеніе административная децен­трализація.

Нормально федеральное государство возникаетъ изъ разростанія территоріи, а не черезъ раздѣленіе унитарнаго государства. Поэтому областный федерализмъ, превращаю­щій унитарное государство въ соединенные штаты, нужно считать имѣющимъ очень мало шансовъ на успѣхъ. Вся­кое установленіе новаго политическаго равновѣсія Соединено обычно съ расширеніемъ поля власти; областной же феде­рализмъ соединенъ съ уменьшеніемъ объема власти.

Очень часто федерализмъ выставляется (анархистами, синдикалистами, провинціанальными націоналистами) какъ политическая цѣль децентрализаціи и раздробленія унитарнаго государства. Но эта политическая программа расходится со­вершенно съ уроками исторіи. Централизованное государство часто переходитъ къ децентрализаціи, но нѣтъ примѣровъ федерализаціи унитарнаго государства. Обычная ссылка на южно-американскія государства на самомъ дѣлѣ никакой доказательной силы не имѣетъ, такъ какъ тамъ все нахо­дится еще въ полномъ періодѣ броженія и неожиданнаго перехода отъ однѣхъ формъ къ другимъ; часто унитарныя и федеральныя конституціи слѣдуютъ одна за другой на протяженіи какого-нибудь десятка лѣтъ. Въ частности Бра­зилія, на которую любятъ ссылаться, раньше своей нынѣш­ней федеральной конституціи 1891 г. уже имѣла федераль­ное устройство при имперіи, по закону 1834 г.

То начало дуалистическаго раздѣленія, которое высту­

паетъ въ федеральномъ государствѣ, не есть новое явленіе, какъ результатъ историческаго развитія, а наоборотъ лишь остатокъ прежней полной изолированности штатовъ. При образованіи изъ конфедераціи или чистой аморфіи федераль­наго государства, обычно подъ вліяніемъ стремленія къ уси­ленію внѣшней власти, на пути къ полному соединенію очень часто возникало значительное препятствіе въ видѣ парти- куляристскаго духа отдѣльныхъ государствъ и нежеланія ихъ отказаться отъ своихъ суверенныхъ правъ и особенно подчиниться союзной власти. Какъ компромисъ, какъ не­устойчивое равновѣсіе между анархіей и имперіей и выби­рался федерализмъ, повидимому до нѣкоторой степени удо­влетворявшій и требованіямъ единства власти и стремле­ніямъ отдѣльныхъ государствъ сохранить свою свободу.

Въ качествѣ условія для существованія федерализма необходимо, чтобы соединяющіяся страны были достаточно близки другъ другу, по географическому положенію, исторіи и другимъ элементамъ, но чтобы въ то же время у насе­ленія было желаніе лишь единенія, а не единства. Основа федерализма и есть эта смѣсь единенія и раздѣленія. У населенія должны быть двѣ различныя воли, до нѣкото­рой степени даже несовмѣстимыя: обще-національное жела­ніе національнаго единства и мѣстно-государственная воля сохранить независимость каждаго государства. Необхо­димо, чтобы соединяющіеся народы до извѣстной степени симпатизировали друтъ другу и чтобы они чувствовали себя въ отдѣльности не достаточно сильными для борьбы съ другими государствами и поэтому искали бы постоян­ной союзной помощи. Но эти стремленія не должны быть настолько сильными, чтобы преодолѣть ихъ нежеланіе обра­зовать единое правительство и единую суверенную власть. Поэтому при образованіи федеральнаго государства отдѣль­нымъ штатамъ предоставляется все то, что нуждается въ авто­номіи и что можетъ быть предоставлено самоуправленію по

самой своей природѣ; и лишь остальное включается въ сферу власти гармонически объединеннаго цѣлаго.

Сведенная къ своему наиболѣе простому выраженію, политическая проблема состоитъ въ томъ, чтобы найти равно­вѣсіе между двумя противоположными элементами, полити­ческой интеграціей и частнымъ обособленіемъ. Всякое не­правильное равновѣсіе немедленно приводитъ къ состоянію безпорядка и разрушенія, къ угнетенію и бѣдствію гражданъ. Аномаліи или нарушенія общественнаго порядка являются послѣдствіемъ антагонизма его принциповъ; они исчезаютъ, когда принципы такъ координированы, что они не могутъ болѣе вредить. Уравновѣсить двѣ силы значить подчинить ихъ од­ному закону, который, заставляя ихъ уважать одна другую, устанавливаетъ между ними согласіе. Этотъ законъ, возвы­шающійся надъ обоими противоположными интересами, объ­единенія и обособленія, дается общимъ соглашеніемъ этихъ элементовъ, сообща вырабатывающихъ суверенную власть.

Въ политической литературѣ очень подробно дебати­руется обыкновенно вопросъ о сравнительныхъ достоинствахъ и недостаткахъ, силѣ и слабости федеральнаго правленія^[LXIV]). Но вопросъ обычно при этомъ ставится неправильно. Феде­ральная форма, какъ одна изъ стадій политическаго раз­витія, не можетъ оцѣниваться сама по себѣ, а лишь въ сопоставленіи или съ прежней менѣе упорядоченной системой или съ возможнымъ болѣе организованнымъ устройствомъ. Часто оцѣнка федеральнаго устройства производится въ томъ смыслѣ, что эта форма соединяетъ лишь хорошія стороны большихъ и малыхъ государствъ, избѣгая ихъ недостатковъ. Преимущество малыхъ націй будто бы въ томъ, что онѣ благопріятствуютъ созданію свободнаго строя, и затрудня­ютъ появленіе тиранніи, — малыя націи предполагаются

болѣе свободными и счастливыми, чѣмъ большія. Недоста­токъ малыхъ націй — отсутствіе силы, опасность завоеванія, робость въ матеріальномъ и духовномъ творчествѣ. Пре­имущество большихъ націй — сила; большія государства способствуютъ развитію цивилизаціи. Федеральная система даетъ, по мнѣнію многихъ своихъ защитниковъ, союзу ту силу, которая свойственна большимъ націямъ, и охраняетъ свободу, присущую малымъ. Союзъ свободенъ и счастливъ, какъ малая нація, уважаемъ, какъ большая. Такъ смо­трѣлъ на федеральную форму, напр., Монтескье. „Если государство мало, оно разрушается внутренней силой, — пишетъ Монтескье (Esprit des lois, IX, 1), — если оно велико, оно разрушается вслѣдствіе внутренняго по­рока". Противъ этого нѣтъ спасенія; но люди выдумали федеральную форму, какъ дающую внутреннія выгоды рес­публиканскаго правительства и внѣшнюю силу монархіи. Именно федераціи государствъ способствовали процвѣтанію древней Греціи. Благодаря имъ римляне аттаковали все­ленную й благодаря имъ однѣмъ и вселенная защищалась про­тивъ римлянъ. „Эта государственная форма, будучи въ со­стояніи бороться противъ внѣшней силы, можетъ сохраниться въ своемъ величіи, не разлагаясь внутри. Форма этого соединенія предупреждаетъ всякаго рода неудобства". При ней не можетъ быть политической узурпаціи однимъ ти­ранномъ. Если происходитъ возстаніе въ одной части союза, другія могутъ усмирить ее. Если злоупотребленія возникаютъ въ какой-нибудь части, они могутъ быть испра­влены болѣе здоровыми частями. Это государство можетъ погибнуть съ одной стороны, не погибая съ другой. Кон­федерація можетъ быть разрушена, а союзники останутся суверенными.

Великое достоинство всякаго федеральнаго образова­нія въ томъ, что оно расширяетъ поле мира, увеличи­вая объемъ упорядоченной правомъ системы. Уменьшая

число малыхъ государствъ, уменьшая число вообще го­сударствъ, федерація уменьшаетъ количество войнъ, кон­фликтовъ, раздоровъ, неизбѣжныхъ среди мелкихъ самосто­ятельныхъ общежитій.

Но представляя громадный прогрессъ и возрастаніе силы по сравненію съ разрозненнымъ политическимъ состо­яніемъ, федеральныя государства однако не обладаютъ ни тою силою, ни тою устойчивостью, какую мы находимъ въ унитарныхъ государствахъ. Наполеонъ правильно оцѣнилъ съ этой стороны федераціи: „Федерализмъ ослабляетъ боль­шія государства, раздѣляя ихъ силы, но наоборотъ, онъ увеличиваетъ силу малыхъ государствъ, обезпечивая каж­дому изъ нихъ его естественную энергію". Эту сравнитель­ную слабость федеральныхъ государствъ, въ особенности въ случаѣ ихъ внѣшнихъ столкновеній, видѣли и сами прин­ципіальные защитники федерализма. Токвилль говоритъ: „Никто болѣе меня не можетъ оцѣнить преимуществъ феде­ральной системы. Въ ней я вижу одну изъ самыхъ могу­чихъ комбинацій въ пользу человѣческаго благополучія и свободы. Я завидую судьбѣ націй, которымъ дано было ею обладать. Но я отказываюсь однако вѣрить, чтобы вступившіе въ федерацію народы могли бы долго бороться, при равенствѣ силъ, противъ націи, въ которой правитель­ственная власть централизована"(Oeuvres, I, 287).

Истинно федеральное государство есть слабое правитель­ство. Распредѣленіе государственнаго суверенитета между союзнымъ и мѣстнымъ правительствами неизбѣжно приводитъ къ тому результату, что общее правительство не можетъ обладать тою властью, которая принадлежитъ суверену въ унитарномъ государствѣ. Всемозможныя сдержки и противо­вѣсы приводятъ къ неизбѣжной потерѣ энергіи. Слѣдова­тельно, федерація всегда будетъ въ положеніи менѣе вы­годномъ въ случаѣ борьбы съ унитарнымъ государствамъ одинаковой силы.

Федерализмъ опредѣляетъ и слѣдовательно ограничи­ваетъ власть каждаго правительственнаго вѣдомства, онъ поэтому неблагопріятенъ для правительственнаго вмѣша­тельства. Вслѣдствіе этого, федеральное правительство есть система сохраненія statu quo и непримиримо съ планами широкаго соціальнаго обновленія.

Федеральное государство не является устойчивой по­литической формой. Неустойчивость эта проистекаетъ отъ сложности и запутанности организаціи суверенной власти. Въ ней повидимому на лицо два равныхъ, по противопо­ложныхъ по принципу суверенныхъ органа, и какъ бы ни старались раздѣлить сферу ихъ дѣйствія, они постоянно будутъ соприкасатся другъ съ другомъ и стремиться другъ друга разрушить.

Задача всякаго политическаго устройства есть созданіе равновѣсія раздѣленныхъ властей. Эта проблема одна изъ самыхъ трудныхъ, и она дѣлается особенно трудной для федеративныхъ правительствъ. Въ этомъ случаѣ функціи власти распредѣляются не только между различными орга­нами одного и того же правительства, но и между нѣсколь­кими правительствами, представляющими различные штаты, и правительствомъ всего федеральнаго союза. При феде­ральной формѣ правленія нужно распредѣлить не только функціи власти, но и саму власть: надо раздробить законо­дательство, правительство и администрацію и распредѣлить ихъ на двѣ различныя части. Какъ вычислить заранѣе реаль­ное значеніе каждой изъ этихъ частей? Всегда, въ союзѣ, болѣе населенные штаты будутъ стремиться къ усиленію влія­нія центральнаго правительства.

Вообще во всякомъ федеральномъ государствѣ централь­ная власть имѣетъ постоянную тенденцію расти или ума­ляться, расти, когда она перешла извѣстную границу, ума­ляться, если она ея не достигла. Государство есть суве­ренитетъ, т. е. сила. Законъ же силъ состоитъ въ томъ,

что онѣ стремятся къ движенію. Поставьте въ соприкоснове­ніе два суверенитета: тотчасъ же они оба будутъ стремиться или къ поглощенію или къ изолированности. Когда сопри­косновеніе сильно, результатъ — поглощеніе: конфедерація эволюціонируетъ къ федеральному государству, федеральное государство — къ унитарному и протекторатъ — къ ан­нексіи. Когда соприкосновеніе слабо, результатъ — изоли­рованіе. Эволюція роковая, вынуждаемая самой природой суверенитета. Впрочемъ большинству государственныхъ со­единеній больше свойственна унитарная тенденція, что под­тверждается всей ихъ исторіей.

Изъ неустойчивости федеральной формы слѣдуетъ, что она не терпитъ измѣненій; ея продолжительное сохраненіе возможно только при самомъ строгомъ политическомъ кон­серватизмѣ, достигаемомъ тѣмъ, что измѣненія федеральной конституціи обставляются самыми различными трудностями. Но для того, чтобы эти затрудненія при пересмотрахъ кон­ституціи уважались и дѣйствительно препятствовали измѣ­ненію конституціи, требуется особенно развитое чувство за­конности. Сѣверо - американцы думали достигнуть этого установленіемъ преобладанія въ конституціи судебной власти. Но и эта мѣра не помогла. Федеральный судъ сдѣлался въ Соединенныхъ Штатахъ однимъ изъ орудій разрушенія фе­деральной конституціи.

Федерализмъ не есть конечная цѣль, политическій иде­алъ, а лишь временное соглашеніе въ процессѣ объединенія дотолѣ разъединенныхъ обществъ. Историческій опытъ пока­зываетъ, что каждая политическая форма, начиная съ полной изолированности, стремится перейти въ болѣе интегриро­ванную. Федерализмъ тоже вездѣ является одной изъ стадій къ созданію унитарнаго государства.

II.

Политическій принципъ федерализма заключается въ томъ, что федерализмъ есть средство соединенія разъеди­неннаго, а не децентрализація единаго. Федерализмъ не мо­жетъ поэтому быть организаціей тѣхъ общежитій, въ кото­рыхъ центробѣжная сила пересиливаетъ силу единенія. Бели въ обществѣ нѣтъ достаточнаго стремленія къ общему един­ству, оно не можетъ быть построено на федеративномъ принципѣ. Такъ какъ федерализмъ есть та политическая форма, въ которой мѣстныя власти участвуютъ, какъ тако­выя, въ своей особности, въ образованіи общаго суверенитета, то отъ нихъ зависитъ судьба государства. При значитель­ной ихъ отталкиваемости, государство должно распасться.

При децентрализаціи мѣстныя власти, въ своей особ­ности, въ образованіи суверенитета не участвуютъ, и поэтому судьба государства отъ нихъ не зависитъ. Весь суверени­тетъ принадлежитъ центральной власти, т. е. той, которая представляетъ именно единство государства. Поэтому децентрализація сама по себѣ, даже при отталкивающихся частяхъ общества, менѣе опасна для единства государства, чѣмъ федерализмъ.

Общее политическое правило и при децентрализаціи должно быть тѣмъ же, что и при федерализмѣ. Она должна служить средствомъ единенія и скрѣпленія общественнаго цѣлаго. Эта роль ея находится въ зависимости отъ множе­ства конкретныхъ обстоятельствъ, поэтому децентрализація не можетъ выставляться, какъ общій абстрактный принципъ. Вообще говоря, мѣра самостоятельности, которую можно ра­зумнымъ образомъ предоставить въ государствѣ отдѣльнымъ частямъ, провинціи, общинѣ, классу, профессіи, индивиду, тѣмъ значительнѣе, чѣмъ крѣпче сдѣлалось государство бла­годаря цѣлесообразнымъ центральнымъ учрежденіямъ. Такова всегда была политика Англіи при децентрализаціи отдѣль­ныхъ частей имперіи, и это — самая мудрая политика.

Необходимость децентрализаціи возникаетъ, какъ требо­ваніе политической гибкости и расчлененности правитель­ственнаго организма, обусловливающихъ собою жизненную силу политической формы.

Первая основная задача разумно допустимой децентра­лизаціи, въ широкомъ смыслѣ слова понимаемой, заклю­чается въ обезпеченіи индивидуальной самодѣятельности и личнаго почина. Для жизненной силы политическаго орга­низма необходимо предоставить извѣстную сферу самоупра­вленія свободной личности. Нельзя всей политической си­стемы сводить къ одной господствующей сверху власти. Индивидъ призванъ играть свою функцію, необходимую для здоровой жизни общества. Центральная власть и ин­дивидуальная дѣятельность должны выполнять двѣ раз­личныя функціи, одинаково необходимыя для государствен­наго бытія. Центральная власть беретъ на себя функціи общественной охраны и правовой гарантіи, что дѣлаетъ не­обходимымъ для нея обладаніе правами господства и при­нужденіемъ. Индивидъ призванъ выполнять въ обществѣ функціи иниціативы и риска. Эти функціи не сводимы другъ къ другу.

Сфера индивидуальной самодѣятельности не можетъ быть построена на принципѣ федерализма; допустить era значило бы признать правильность анархическихъ утопій. Но разумно предоставленная децентрализація можетѣ вполнѣ отвѣчать этой цѣли. Нельзя лучше выразить этого мнѣнія, чѣмъ это сдѣлалъ въ свое время Токвилль. „Я думаю, — писалъ Токвилль, — что центральная администрація, когда она претендуетъ вполнѣ замѣнить свободное содѣйствіе самихъ заинтересованныхъ, обманы­вается или хочетъ васъ обмануть. Какою бы просвѣщен­ною, какою бы ученою мы ни воображали центральную власть, она одна не можетъ охватить всѣ детали жизни великаго народа. Она не можетъ достигнуть этого, потому что по-

добный трудъ превосходитъ человѣческія силы. Когда она хочетъ, одними своими заботами, создать и заставить функ­ціонировать столько различныхъ пружинъ, она или доволь­ствуется очень неполнымъ результатомъ или истощаетъ себя въ безполезныхъ усиліяхъ. Правда, централизаціи легко удается подчинить внѣшнія дѣйствія человѣка извѣ­стному однообразію, которое въ концѣ концовъ начинаютъ любить само по себѣ, независимо отъ вещей, къ которымъ оно прилагается, подобно тѣмъ ханжамъ, которые почи­таютъ статую, забывая представляемое ею божество. Цен­трализаціи безъ труда удается придать правильный ходъ текущимъ дѣламъ; учено регулировать детали обществен­ной полиціи; подавить легкіе безпорядки и мелкіе про­ступки; поддержать общество въ statu quo, которое въ сущности не является ни упадкомъ, ни прогрессомъ; под­держать въ соціальномъ организмѣ родъ административной дремоты, которую администраторы обычно называютъ хоро­шимъ порядкомъ и общественной тишиной. Ей удается, однимъ словомъ, помѣшать, а не создать. Когда же дѣло идетъ о томъ, чтобы глубоко взволновать общество или придать ему быстрый ходъ, ея сила покидаетъ ее. Какъ только ея мѣры нуждаются въ самомъ ничтожномъ содѣй­ствіи частыхъ лицъ, съ удивленіемъ мы констатируемъ тогда слабость этой громадной машины; она вдругъ ока­зывается безсильной. Тогда случается иногда, что центра­лизація съ отчаяніемъ пытается призвать гражданъ себѣ на помощь; но она имъ говоритъ: „вы будете дѣйствовать, какъ я захочу, поскольку я захочу и именно въ томъ смыслѣ, въ какомъ я буду хотѣть. Вы возьмете на себя эти детали, не стремясь однако управлять цѣлымъ; вы бу­дете работать въ потемкахъ, и позже вы будете судить о моемъ твореніи по его результатамъ". Однако не на подоб­ныхъ условіяхъ получаютъ содѣйствіе человѣческой воли. Ей нужна свобода въ пріемахъ, отвѣтственность за свои

дѣйствія. Человѣкъ такъ уже сдѣлалъ, что онъ предпочи­таетъ оставаться неподвижнымъ, чѣмъ безъ независимости итти къ цѣли, которой онъ не знаетъ"(Oeuvres, I, 151). „Какое мнѣ дѣло, въ концѣ концовъ, что есть всегда готовая власть, бодрствующая, чтобы мои удовольствія были спокойны, забѣгающая предо мною впередъ, дабы устранить всѣ опасности, такъ чтобы мнѣ не нужно было объ эгомъ даже заботиться; если эта власть, въ то самое время какъ она устраняетъ такимъ образомъ всѣ шипы съ моего пути, является абсолютной владычицей моей свободы и моей жизни; если она монополизируетъ движеніе и существованіе до та­кой степени, что нужно всему вокругъ ея быть въ оцѣпе­нѣніи, когда она оцѣпенѣетъ, спать, когда она спитъ, поги­бать, когда она умираетъ?" (I, 155).

Когда государства централизуются и уничтожаютъ въ себѣ всякій слѣдъ мѣстнаго самоуправленія, они неизбѣжно работаютъ надъ собственнымъ упадкомъ и собственнымъ исчезновеніемъ. Централизація не можетъ остановиться на полдорогѣ; какъ во всемъ, въ ней есть своя логика. Ра­зумно организованное мѣстное самоуправленіе даетъ госу­дарству силу сопротивленіи, прочность, которыя нельзя найти ни въ какой другой системѣ. Постройте обширное зданіе лишь на четырехъ внѣшнихъ стѣнахъ; чѣмъ болѣе оно будетъ обширно и высоко, тѣмъ болѣе оно будетъ по­двергаться риску рухнуть сразу. Такова централизація. Если, наоборотъ, внутренность раздѣлена на отдѣльныя по­мѣщенія хорошими стѣнами, зданіе останется попрежнему цѣльнымъ, но оно будетъ гораздо болѣе прочнымъ. Такова децентрализація.

Децентрализація въ политическомъ устройствѣ оправды­вается не только какъ средство создать нужное для жизнен­ной силы государства равновѣсіе между индивидуальнымъ починомъ и рискомъ и исходящей изъ единаго центра коор­динаціей коллективной силы, но и какъ средство наилуч-

таго выполненія административныхъ задачъ, падающихъ на государство. Административная дѣятельность государствъ непомѣрно развивается; непрерывно растущія задачи по удовлетворенію самыхъ разнообразныхъ хозяйственныхъ и иныхъ цѣлей требуютъ солидарной работы, отправляемой изъ Многихъ центровъ. „Когда страна, писалъ Милль, превышаетъ извѣстные размѣры, ею трудно управлять съ успѣхомъ изъ одного центра или даже трудно вести правильный надзоръ за ея управленіемъ. Существуютъ обширныя государства, управ­ляемыя такимъ образомъ, но ихъ управленіе вообще или по крайней мѣрѣ управленіе отдаленныхъ провинцій очень не­удовлетворительно, и только въ томъ случаѣ, когда ихъ на­селеніе находится въ полудикомъ состояніи, оно не можетъ самостоятельно завѣдывать своими дѣлами".

Разумѣется не можетъ быть децентрализована сама рѣшающая власть правительства, но могутъ быть децентра­лизованы второстепенныя и подчиненныя функціи упра­вленія. Таково, какъ извѣстно, было мнѣніе Токвилля. „Существуетъ два вполнѣ различныхъ рода централиза­ціи, и слѣдуетъ ихъ хорошо знать. Нѣкоторые иптересы общи всѣмъ частямъ націи, таково общее законодательство и внѣшнія отношенія народа. Другіе интересы спеціальны нѣкоторымъ частямъ націи, таковы, напр., общинныя пред­пріятія. Сконцентрировать въ одномъ и томъ же мѣстѣ или въ однѣхъ и тѣхъ же рукахъ власть надъ первыми значитъ основать то, что я называю правительственной централизаціей. Сконцентрировать подобнымъ же образомъ власть надъ вторыми значитъ основать то, что я называю административной централизаціей. Есть пункты, въ кото­рыхъ эти оба вида централизаціи сливаются; но беря въ цѣ­ломъ, легко различить объекты, которые болѣе спеціально входятъ въ область одной изъ нихъ. Понятно, что пра­вительственная централизація пріобрѣтаетъ чрезвычайную силу, когда она соединяется съ административной центра­

лизаціей. Такимъ способомъ онъ пріучаетъ людей постоянно и вполнѣ отвлекаться отъ своей воли, повиноваться не разъ и не въ одномъ пунктѣ, а во всемъ и всегда. Тогда она укрощаетъ ихъ не только силою, но и вліяніемъ привычки. Оба эти вида централизаціи оказываютъ взаимную помощь, тяготѣютъ одна къ другой; но я не повѣрю, чтобы онѣ были нераздѣлимы. При Людовикѣ XIV Франція видѣла самую большую правительственную централизацію, какую только можно себѣ представить, такъ какъ одинъ и тотъ же чело­вѣкъ издавалъ общіе законы и имѣлъ власть ихъ толковать, представлялъ Францію вовнѣ и дѣйствовалъ ея именемъ. „Государство — это я“, говорилъ онъ; и онъ былъ правъ. Однако при Людовикѣ XIV было гораздо менѣе администра­тивной централизаціи, чѣмъ въ наши дни. Въ наше время мы видимъ Англію, у которой правительственная централи­зація достигла чрезвычайно высокой степени: государство, повидимому, движется въ немъ какъ одинъ человѣкъ; она поднимаетъ по своей волѣ громадныя массы, соединяетъ и переноситъ, куда хочетъ, все напряженіе своей власти. Англія, совершившая за послѣдпіе пятьдесятъ лѣтъ такія великія дѣла, не имѣетъ однако административной централи­заціи. Что касается меня, я не могу представить себѣ націи, которая могла бы жить и особенно процвѣтать безъ силь­ной правительственной централизаціи. Но я думаю, что административная централизація способна только ослабить народы, подчиняющіеся ей, такъ какъ она непрерывно стре­мится уменьшить среди нихъ духъ гражданственности. Правда, административной централизаціи удается соединить въ данную эпоху и въ опредѣленномъ мѣртѣ всѣ наличныя силы націи, но она вредить возсозданію силъ. Она даетъ націи торжество въ день битвы, но съ теченіемъ времени она уменьшаетъ ея мощь. Она можетъ слѣдовательно удивитель­нымъ образомъ содѣйствовать преходящему величію одного человѣка, но не постоянному благополучію народа" (1,142 и сл.).

Центральная государственная власть должна простираться лить на тотъ кругъ дѣлъ, которыя относятся къ интересамъ всего государства и общи для всѣхъ подданныхъ. Един­ственное средство противъ оцѣпенѣнія государственной власти состоитъ въ томъ, чтобы передать общинамъ, провинціямъ и вообще отдѣльнымъ организмамъ, находящимся въ госу­дарствѣ, извѣстную область самостоятельной дѣятельности и тѣмъ создать практически твердыя границы государственной власти.

Административная децентрализація можетъ войти въ общую политическую систему, какъ ея необходимый кон­ститутивный элементъ, устанавливающій жизненное равно­вѣсіе, противопоставляя, какъ два источника административ­ной власти, одинъ господствующій, другой подчиненный, — правительство и народъ. Государственная децентрализація тѣсно связана съ естественной эволюціей государства. Населе­нія, у которыхъ создается государственный строй, уже осѣли на территоріи и имѣютъ политическія установленія; въ извѣст­ный моментъ многія первоначальныя политическія установле­нія концентрируются добровольно или вслѣдствіе завоеванія, и надъ ними возвышается государственная правительственная машина. Государственный строй возвышается надъ патримо­ніальными политическими установленіями особенно потому, что онъ оказывается въ состояніи устранить ихъ недостаточ­ность и ихъ слабыя стороны и удовлетворить новымъ нуж­дамъ ; его развитіе вызывается и сопровождается сочувствен­нымъ ему теченіемъ общественнаго мнѣнія. Государственный строй является, какъ высшая идея, какъ идеалъ реформъ.

Однако не желательно, чтобы государство совершенно уничтожало первоначальныя установленія; настройка госу­дарства надъ ними должна привести къ равновѣсію между государственнымъ строемъ и строемъ первоначальнымъ; отъ этого равновѣсія лишь выиграетъ продолжительность обще­ственной системы и свобода индивидовъ. Здѣсь, по мнѣнію

Горіу, посвятившаго вопросу объ административной децен­трализаціи очень интересное изслѣдованіе, нужно различать слѣдующія историческія стадіи. Сначала государство лишь борется за укрѣпленіе своего верховенства надъ первоначаль­ными установленіями, стремясь не измѣнить ихъ, а замѣ­нить; здѣсь имѣется настоящее политическое равновѣсіе, ибо государство еще не наиболѣе сильная сторона. Послѣ извѣстнаго періода такого параллельнаго дѣйствія, государ­ство, сдѣлавшись болѣе сильнымъ, стремится уничтожить первоначальныя установленія, какъ политическія организа­ціи, считая себя единственнымъ господиномъ. Въ этотъ періодъ нѣтъ настоящаго политическаго равновѣсія, такъ какъ государство дѣлается сувереномъ; впрочемъ фактиче­ски этотъ суверенитетъ сдерживается сильной общественной децентрализаціей. Движеніе политической централизаціи продолжается въ административной формѣ. Но практическія выгоды административной централизаціи и правильность го­сударственныхъ службъ не могутъ возмѣстить нарушенія равновѣсія, произведеннаго разрушеніемъ старинныхъ перво­бытныхъ установленій. Чего-то не хватаетъ для здоровья политическаго организма. Въ странѣ создается какая-то пустота; всякая самопроизвольность и всякая жизнь уби­ваются. Тогда наступаетъ періодъ административной децен­трализаціи.

Административная децентрализація есть дальнѣйшее продолженіе политической децентрализаціи, ея основная идея заключается въ томъ, чтобы, въ извѣстной степени, взять административную функцію у правительства и дать ее странѣ, т. е. націи. Административная функція, по опредѣленію Горіу, состоитъ главнымъ образомъ въ отправленіи службъ, въ кото­рыхъ заинтересовано общество, т. е. въ созданіи, организо­вати и правильномъ веденіи учрежденій, имѣющихъ въ виду общественные интересы и не преслѣдующихъ, слѣдо­вательно, прямо ни централизаторской цѣли, ни собственной

корпоративной цѣли. Что касается до правительства, раз­сматриваемаго отдѣльно отъ администраціи, то его собствен­ная функція заключается въ „централизаціи націи". Нація, сама по себѣ, естественно децентрализована и безглава; она состоитъ изъ конфедераціи учрежденій и автономныхъ по­ложеній. Функція государственнаго правительства — цен­трализовать націю и составить не достающую ей голову. Административная функція естественно стремится къ де­централизаціи и естественно принадлежитъ націи, откуда неизбѣжны, раздѣленіе между правительствомъ и админи­страціей и равновѣсіе между ними. Это раздѣленіе происхо­дитъ не на логической основѣ различія функцій, а на чисто практическомъ основаніи равновѣсія. Въ самомъ дѣлѣ, пра­вительство не уступаетъ администраціи отправленія всѣхъ службъ, оставляя за собою лишь контроль; оно сохраняетъ за собою и административныя функціи. Съ другой стороны, и администрація, даже децентрализованная, удерживаетъ за собою нѣкоторую долю правительственной принудительной власти. Происходитъ взаимное проникновеніе функцій и вла­стей, какъ при раздѣленіи конституціонныхъ властей и по тѣмъ же основаніямъ, такъ какъ каждый изъ раздѣляемыхъ организмовъ нуждается въ сохраненіи всѣхъ элементовъ жизни.

Политическая роль децентрализаціи сказывается глав­нымъ образомъ въ томъ, что благодаря ей дается полити­ческое выраженіе соціальной дифференціаціи. Всякое раз­витое общество представляетъ собою не однородную массу одинокихъ индивидовъ-атомовъ, соединенныхъ лишь властью, исходящею изъ одного центра, но сложное и расчленен­ное органическое цѣлое. Подъ сложнымъ вліяніемъ двухъ основныхъ выраженій общественной солидарности, по сход­ству людей и черезъ раздѣленіе труда, въ обществѣ вы­дѣляются отдѣльныя группы, особые классы и профессіи, между членами которыхъ устанавливается особенно тѣсная

зависимость, какъ послѣдствіе одинаковаго характера про­изводимой работы и сходства условій жизни. Здѣсь мы нисколько не входимъ въ область политическихъ пожеланій и соціальныхъ идеаловъ. Общественное расчлененіе есть фактъ, какъ къ нему ни относиться. Подъ вліяніемъ самыхъ разнообразныхъ соціологическихъ факторовъ, среди которыхъ не малую роль играетъ экономическій законъ раздѣленія труда, происходитъ сложная, на основѣ группировокъ, орга­низація общественныхъ силъ.

Развитому и упорядоченному состоянію обществъ всегда соотвѣтствуетъ стремленіе индивидовъ сорганизоваться въ самые разнообразные союзы, для удовлетворенія своихъ раз­личныхъ интересовъ, религіозныхъ, экономическихъ, худо­жественныхъ и т. д. Личность отъ этого лишь выигрываетъ: принадлежность къ многимъ соціальнымъ группамъ дѣлаетъ человѣка болѣе подвижнымъ и вмѣстѣ съ тѣмъ свободнымъ; индивидуальная иниціатива и всѣ богатства личныхъ силъ находятъ себѣ просторъ для полнаго развитія. Благодаря общественному расчлененій) внутри большого, но однообраз­наго міра создаются оригинальные отдѣльные небольшіе міры, гдѣ многіе находятъ себѣ ту жизнь, какая имъ наи­болѣе подходитъ.

Если же общество перестаетъ представлять однообразную массу равныхъ и похожихъ другъ на друга индивидовъ, то нельзя примѣнять одинъ и тотъ же принципъ политической организаціи и къ урегулированію отношеній между несход­ными группами, связанными органической солидарностью (по терминологіи Дюркгейма), и къ урегулированіи отношеній между сходными членами каждой группы, связанными лишь механической солидарностью по сходству. Между тѣмъ вся­кое централистическое правительство неизбѣжно основывается на единомъ принципѣ, чтб противорѣчитъ соціологическому закону двоякой солидарности, органической и механической. Отсюда естественно получается выводъ, что необходима де­

централизація управленія, которая дала бы каждой группѣ своеобразную власть, свойственную ея спеціальной природѣ, и общую власть для всѣхъ группъ.

Изъ этой идеи исходятъ въ своихъ требованіяхъ раз­личныя общественно-экономическія теченія нашего времени, изъ которыхъ укажемъ хотя бы на синдикализмъ, нашедшій себѣ такихъ сильныхъ теоретическихъ защитниковъ въ лицѣ Поля Бонкура, Бенуа и Дюги. По словамъ Дюги, во всемъ этомъ движеніи слѣдуетъ видѣть лишь стремленіе дать опре­дѣленное юридическое строеніе различнымъ общественнымъ классамъ, т. е. группамъ людей, уже соединенныхъ равенствомъ работы въ раздѣленіи общественнаго труда. Задача — создать координацію различныхъ классовъ между собою, сводящую до минимума соціальную борьбу. Это есть организація аморф­ной массы индивидовъ; это есть конструированіе въ об­ществѣ сильныхъ и связанныхъ группъ, съ опредѣленнымъ юридическимъ строеніемъ. Политическое завершеніе всего этого движенія къ профессіональной самоогранизаціи, по словамъ наиболѣе уравновѣшенныхъ и умѣренныхъ защит­никовъ этого движенія, должно быть профессіональное пред­ставительство интересовъ, т. е. представительство нѣкоторыхъ общественныхъ классовъ.

Мы полагаемъ, что въ опредѣленный моментъ полити­ческой эволюціи и въ извѣстной степени децентрилизація мо­жетъ быть допущена и какъ принципъ при образованіи самой правительственной власти унитарнаго государства. Это имѣетъ мѣсто въ современныхъ демократіяхъ при гипертрофіи парла­ментарной централизаціи. Здѣсь мы касаемся вопроса о кри­зисѣ парламентаризма въ различныхъ странахъ Европы, обсу­ждать который здѣсь не мѣсто. Парламенты, съ утвержденіемъ народнаго суверенитета и съ устойчивой организаціей по­литическихъ партій, повсюду стремятся стать всемогущими конвентами, сосредоточивающими въ своихъ рукахъ всѣ го­сударственныя функціи, законодательную, исполнительную

и судебную. Въ то же время, перегруженные работою, они не въ силахъ справиться съ той безграничной правительственной работой, которую они сами возлагаютъ себѣ на плечи. Эти всемогущіе центральные парламенты при всеобщемъ и равномъ избирательномъ правѣ, благодаря узурпаціи на­роднаго мнѣнія и воли политическими партіями, пере­стаютъ быть представительствомъ того народа, волю кото­раго они должны выражать. Это явленіе въ функціониро­ваніи парламентарнаго правительства обратило на себя вниманіе очень многихъ политическихъ мыслителей тѣхъ странъ, которымъ приходится съ нимъ считатся, и все болѣе и болѣе какъ средство нѣкотораго врачеванія недуговъ парламентаризма предлагается и правительственная децен­трализація : деволюція парламентской власти мѣстнымъ пар­ламентамъ, созданіе группового и профессіональнаго предста­вительства и т. п. Эта тенденція хорошо была формулирована Еллинекомъ: „Современное общество, говоритъ онъ, охвачено процессомъ развивающейся самоорганизаціи. Самые разно­образные человѣческіе интересы, которымъ тщетно хотятъ дать выраженіе при составленіи парламента, все болѣе и болѣе объединяютъ отдѣльныхъ лицъ въ множество взаимно-пере- крещивающихся группъ. Право образованія корпорацій являются самымъ могучимъ средствомъ для группировки гражданскаго общества, обреченнаго, какъ первоначально казалось, на личную распыленность. Въ этихъ корпораціяхъ идея представительства можетъ получить гораздо болѣе вѣрное выраженіе, чѣмъ въ существующихъ центральныхъ парламентахъ, потому что органы корпорацій предназначены служить лишь болѣе ограниченнымъ интересамъ своихъ членовъ, въ противоположность неосуществимой идеѣ от­разить всю жизнь народа въ его представительствѣ. Нѣко­торымъ изъ этихъ корпорацій уже нынѣ открыты легальные пути для воздѣйствія на правитества и законодательство тѣмъ, что имъ предоставлено право петицій и внесенія пред-

ложеній. Здѣсь таится зародышъ новой формы законода­тельства. Для отдѣльныхъ отраслей законодательства должны были бы быть учреждены спеціальные парламенты на основѣ все рѣзче вырисовывающейся соціальной группировки. Такіе спеціальные парламенты, непосредственно созданные группировкой общества, могло бы вступать въ прямыя сношенія только съ правительствомъ. Задача послѣднаго заключалась бы въ томъ, чтобы взвѣшивать требованія от­дѣльныхъ народныхъ группъ, а центральный парламентъ, надѣленный значительно меньшей компетенціей, чѣмъ въ настоящее время, долженъ былъ бы уравновѣшивать эти ин­тересы преимущественно путемъ выраженія своего согла­сія или отказа" (Конституціи, ихъ измѣненіе и преобразованіе).

Цѣль децентрализованнаго строенія общества не индиви­дуальная свобода и не уменьшеніе принципа власти, а наи- болыпое здоровье и устойчивость соціальныхъ формъ, нац­большое укрѣпленіе начала власти черезъ гарантированіе въ политической организаціи простора индивидуальнымъ ини­ціативамъ. Она есть посильное примиреніе двухъ разумныхъ интересовъ — принудительнаго осуществленія общаго блага и свободнаго индивидуальнаго почина. Она должна быть вво­дима въ обществвенныя формы какъ подвижное начало равно­вѣсія.

Подводя итогъ сказанному, мы приходимъ къ тому заключенію, что вопросъ о сравнительныхъ достоинствахъ централизованной или децентрализованной организацій, какъ и федерализма, не можетъ быть рѣшенъ апріорно и абсолютно. Все зависитъ отъ всей совокупности обстоятельствъ. Цент­рализованная форма оказывается наилучшей для охраны без­опасности, для внѣшней защиты. Она желательна для орга­новъ власти, какъ увеличивающая ихъ власть. Мѣстныя вольности привлекательны; онѣ воодушевляютъ на работу. Но и великія цѣли, которыя ставитъ себѣ государство, за-

ставляютъ часто забывать о мѣстныхъ вольностяхъ, и спо­собны еще болѣе воодушевить на патріотическую работу.

Государство вообще есть равновѣсіе; съ одной стороны, оно должно уважать индивидуальную иниціативу и само­стоятельность каждаго изъ своихъ составныхъ элементовъ; съ другой стороны, оно должно обезпечить единство юриди­ческаго порядка черезъ господство одной изъ силъ, сдер­живаемой однако другими. Оно находится подъ вліяніемъ двухъ противорѣчивыхъ политическихъ началъ: во-первыхъ, преимущества и необходимости созданія обширныхъ поли­тическихъ системъ для общей защиты, для осуществленія цѣлей экономической независимости, для усиленія культур­наго уровня, для разрѣшенія многихъ задачъ, требующихъ созданія обширныхъ государствъ; во-вторыхъ невозмож­ности или по крайней мѣрѣ затруднительности управлять обширными государствами изъ одпого центра.

Для преодолѣнія этихъ затрудненій разумнѣе всего пере­дать часть власти изъ центра на мѣста; но, памятуя о томъ, что цѣлъ всякаго политическаго устройства есть наибольшая сила и координированность дѣйствій, такое самоуправленіе должно предоставлять только тѣмъ областямъ и постольку, гдѣ и поскольку оно усилитъ государственное единство, а не ослабитъ его.

Утвержденіе, что всякая политическая индивидуаль­ность, какъ таковая, должна имѣть автономію, ошибочна. Всякое политическое цѣлое представляетъ сложное и спу­танное соединеніе самыхъ разнородныхъ областей. Эконо­мическія противорѣчія, классовыя различія, а въ то же время связь и зависимость однѣхъ областей отъ другихъ настолько увеличивается, что дѣлается все труднѣе образованіе авто­номныхъ областей. Иначе государство превратилось бы въ рядъ мелкихъ тиранній экономическаго, національнаго, вѣро­исповѣднаго и т. д. характера.

III.

О политическомъ значеніи федерализма и децентрализаціи слѣдуетъ особенно помнить при обсужденіи и рѣшеніи чрез­вычайно сложнаго и запутаннаго національнаго вопроса^[LXV]).

При разсмотрѣніи національнаго вопроса съ точки зрѣ­нія той или иной политической организаціи, въ основаніе должны быть полагаемы тѣ же исходныя политическія идеи, какъ и при разсмотрѣніи общаго политическаго значенія той или другой формы правленія. Оцѣниваемая сама въ себѣ съ политической точки зрѣнія, каждая организація прави­тельственной власти должна измѣряться критеріемъ наиболь­шей своей устойчивости, силы, жизнеспособности и жизне­дѣятельности. Въ основаніе политической организаціи нельзя полагать тѣхъ началъ, которыя могутъ разрушить ее. Кромѣ того, обсуждаемая съ общей этической все собою опредѣляю­щей точки зрѣнія, каждая политическая форма должна наи­лучшимъ образомъ обезпечивать равновѣсіе личнымъ, парти­кулярнымъ и общимъ, солидарнымъ стремленіямъ.

Съ точки зрѣнія этихъ основныхъ идей національный принципъ, какъ начало политическаго устройства, очень споренъ.

Національный вопросъ не допускаетъ общаго разрѣше­нія, и нѣтъ такой политической панацеи, которая могла бы

устранить всѣ конфликты, возникающіе на національной почвѣ. Соотвѣтственно степени національнаго объединенія для разрѣшенія національной проблемы можетъ служить та или иная политическая форма: для націи вполнѣ объеди­ненной—унитарное государство: для націи раздробленной, но стремящейся къ единенію, — федерализмъ; для національно­стей, уже объединенныхъ единой государственной жизнью, но взаимо уравновѣшивающихъ другъ друга, — автономія и де­централизація ; для національностей, входящихъ какъ незна­чительный элементъ въ обще-государственную жизнь,—права общей индивидуальной свободы, поскольку они могутъ имѣть отношеніе къ проявленію національнаго сознанія.

Строить политическую организацію на національномъ принципѣ затруднительно по очень многимъ причинамъ.

Прежде всего національность, въ особенности тамъ, гдѣ живетъ населеніе со смѣшаннымъ національнымъ составомъ, не есть нѣчто ясное, очевидное, доступное внѣшнему объ­ективному утвержденію, постоянное. Общее происхожденіе отъ однихъ предковъ, общая территорія, общій языкъ, общія историческія судьбы и связанная съ ними общность куль­туры, нравовъ, обычаевъ, вѣрованій, все это обычно сопут­ствующіе національности признаки, но очень часто, если не всегда отсутствующія въ полномъ составѣ, это naturalia національности, а не ея essentialia. Въ 1874 г. на петер­бургскомъ статистическомъ конгрессѣ происходили дебаты по вопросу о томъ, какъ при переписяхъ опредѣлять націо­нальность. Указано было, что здѣсь особенно можно прини­мать во вниманіе три внѣшніе признака (очень часто не совпа­дающіе между собой), — этнологическій признакъ, родной языкъ и разговорный языкъ. Конгрессъ высказался въ пользу третьяго признака, какъ наиболѣе удобнаго для статистиковъ. Національность для этнолога и національность для соціолога не одно и то же; для этнолога, напр., англичане — смѣшан­ная раса, для соціолога—единая, для этнолога сербо-хорваты—

единая раса, для соціолога — двѣ національности, и т. д. Ни расовые ни лингвистическіе признаки сами по себя національ­ности не опредѣляютъ. Тамъ, гдѣ живетъ населеніе изъ смѣ­шанныхъ національностей и гдѣ происходитъ постоянная де­націонализація и перемѣна національности, тамъ ясно видно, что національность не есть нѣчто объективно-данное, а лишь внутренне-психологическое явленіе, зависящее главнымъ образомъ, хотя и тоже не исключительно, отъ психиче­скаго сознанія самихъ людей. Въ концѣ концовъ, каждый принадлежитъ къ той національности, къ какой онъ себя самъ причисляетъ. Обычно національности дается теперь такое опредѣленіе: національность есть группа людей, сознаю­щихъ себя объединенными множествомъ общихъ своеобразныхъ культурныхъ элементовъ и общимъ историче­скимъ прошлымъ и потому отличными отъ другихъ людей.

Нація есть образованіе главнымъ образомъ психологи­ческаго культурнаго характера. Она есть общественная группа, солидарная въ сферѣ мысли и чувствъ, т. е. явле­ніе чисто внутреннее. Слѣдовательно, она покоится въ значительной степени на свободномъ изъявленіи индивиду­альной воли. Но, къ сожалѣнію, эта внутренняя солидар­ность, способствующая групповому объединенію, сопрово­ждается внѣшнимъ выраженіемъ этой общности мыслей и чувствъ, очень отъединяющимъ и отчуждающимъ такую группу отъ всѣхъ остальныхъ, — особымъ національнымъ языкомъ, непонятнымъ для людей другихъ національностей.

Какую роль должна играть національность, въ только что нами опредѣленномъ смыслѣ, при политической органи­заціи общества?

Не мало существуетъ защитниковъ національнаго прин­ципа, готовыхъ чуть ли пи положить его въ основу все­общей политической организаціи. Національный принципъ утверждается часто съ нравственной точки зрѣнія. Такъ защи­щалъ его Соловьевъ: „Нравственный принципъ не позволяетъ

превращать дѣйствительное лицо живого человѣка съ его неотъемленнымъ и существеннымъ національнымъ опредѣле­ніемъ въ какой-то пустой, отвлеченный субъектъ, произ­вольно выдѣляя изъ него опредѣляющія его особенности. Если мы должны признавать собственное достоинство этого человѣка, то эта обязанность простирается и на все то по­ложительное, съ чѣмъ онъ связываетъ свое достоинство" (ѴП, 309). „Положительное значеніе національностей: онѣ должны существовать и развиваться въ своихъ особенно­стяхъ, какъ живые органы человѣчества, безъ которыхъ его единство было бы пустымъ и мертвеннымъ, и этотъ мертвый миръ былъ бы хуже войны. Истинное единство и желанный миръ человѣчества должны основываться не на слабости и подавленности народовъ, а на высшемъ развитіи ихъ силъ, на свободномъ взаимодѣйствіи восполняющихъ другъ друга народностей" (VII, 407).

Защищается національность и на общемъ принципѣ свободы. Національность есть выраженіе личной внутрен­ней жизни, и потому каждый, предполагается, имѣетъ право на свободное проявленіе своего національнаго духа.

Въ національности готовы часто видѣть и выраженіе общечеловѣческаго начала. Нельзя освободить, говорятъ за­щитники національнаго принципа, личности отъ національ­ныхъ чертъ и замѣнить ихъ индивидуальными, такъ какъ въ національныхъ чертахъ выражается общечеловѣческое, коллективное начало, которое не можетъ найти своего осу­ществленія въ одной личности, а лишь въ ихъ совокупно­сти, напр., въ языкѣ, какъ явленіи коллективной психологіи.

Защищается національный принципъ и съ точки зрѣ­нія необходимости вообще органической расчлененности об­щества. Всеобщій прогрессъ нивеллируетъ общечеловѣческое содержаніе культуры, дифференцируя національныя формы творчества.

Прежде чѣмъ обсуждать національный принципъ въ

его отношеніи къ политической организаціи, т. е. къ объ­единенію и упорядоченію человѣческихъ отношеній, по на­шему мнѣнію, необходимо строго различать два вида на­ціональныхъ стремленій, которыя никакъ не могутъ трак­товаться одинаково въ вопросѣ о политическомъ упорядо­ченіи человѣчества. Есть національная идея объединитель­ная, такова была идея русскаго, итальянскаго, германскаго объединенія; она лежитъ въ основаніи обширныхъ дви­женій къ объединенію всѣхъ народовъ, говорящихъ на англійскомъ языкѣ, въ основаніи иберо - американскаго стремленія къ сближенію, въ основаніи панславизма. Эта идея противъ политической разрозненности родственныхъ народовъ выставляетъ ихъ высшее единство и требуетъ созданія единой политической системы и единаго порядка тамъ, гдѣ царитъ еще международная анархія. Политическій идеалъ, имѣющій въ виду именно расширить кругъ права и гражданскаго порядка, не можетъ отрицать такое національ­ное движеніе. Именно для такихъ національныхъ стремленій конфедерализмъ и федерализмъ являются однѣми изъ наи­болѣе удобныхъ политическихъ формъ компромисса при пере­ходѣ отъ полнаго разъединенія къ совершенному сліянію.

Но существуютъ и другого рода національныя дви­женія, и именно о нихъ чаще всего возбуждаются во­просы въ послѣднее время. Это — національная идея парти- куляристическая, разъединительная, стремящаяся къ обосо­бленію отдѣльныхъ національныхъ группъ еъ уже суще­ствующемъ обширномъ политическомъ цѣломъ; это — на­ціонализмъ провинціальный, областной, племенной. Онъ имѣетъ вѣ виду не расширить сферу права, не увеличить объема политической системы, а сузить и раздробить уже достигнутое единство. Разумѣется, онъ не можетъ подле­жать той же политической оцѣнкѣ, какъ и націонализмъ перваго рода.

Такого рода національной идеи мы не можемъ принять,

какъ политическаго принципа, по самымъ различнымъ осно­ваніямъ.

Прежде всего съ нравственной точки зрѣнія. Націо­нальность, будучи психологическимъ явленіемъ противопо­ставленія однихъ людей другимъ, есть начало обществен­ной вражды и отчужденія. Если она не призываетъ къ болѣе великому политическому идеалу на почвѣ обще-національ­наго объединенія, а лишь къ выдѣленію себя и къ противопо­ставленію себя другимъ національнымъ группамъ, къ отчу­жденію (такъ какъ символъ ея, свой національный языкъ, есть орудіе замкнутости по отношенію къ другимъ), то она ничего, кромѣ конфликтовъ и борьбы создать не можетъ. Именно къ такому національному принципу относятся слова Библіи: „И велѣли ему: скажи „шиболетъ". И сказалъ онъ: „сиболетъ". И зарѣзали его у перевоза рѣки". Нравственный идеалъ есть всеобщее братство людей, единый народъ, одно совершенное общежитіе, единое Царство Божіе на землѣ. Задача всякой правильной политической организаціи, т. е. государства, координировать усилія, труды и знанія какъ можно большаго количества людей, чтобы освободить чело­вѣка отъ рабства гнетущимъ его силамъ механической при­роды, дать ему торжество надъ природой благосостояніе и направить его, въ тѣсной солидарности съ другими людьми, на достиженіе цѣлей Божественной воли и безсмертной жизни. Такъ понималась нравственная задача политическаго устрой­ства всѣми великими мыслителями человѣчества самыхъ раз­ныхъ направленій, начиная отъ Платона и до Огюста Конта. Въ свѣтѣ великихъ нравственныхъ идеаловъ національная изоляція представляется, какъ мелкій и неразумный, хотя и коллективный, эгоизмъ, какъ узость и ограниченность. За­дача политическая не обострять различій между людьми, а ихъ сглаживать.

Сама исторія человѣчества безнадежно осуждаетъ про­винціальный и племенной націонализмъ. Исторія всѣхъ

великихъ народовъ, греческаго, латинскаго, французскаго, испанскаго, англійскаго, нѣмецкаго, русскаго показываетъ, какъ непреодолимо было стремленіе на мѣсто мелкихъ пле­менныхъ различій и мѣстныхъ діалектовъ и нарѣчій поста­вить единый языкъ, выработать одну общую κoιvη.Великія политическія системы міра образовались въ долгой борьбѣ мелкихъ національностей и знаменовали собою всегда тор­жество универсальнаго начала надъ партикулярнымъ. Эко­номическія условія, измѣненіе географической среды, уси­леніе передвиженія людей способствуютъ все большему рас­ширенію политическихъ системъ. Провинціальный и пле­менной націонализмъ является въ исторической перспективѣ лить перейденной формой общественной жизни; онъ из­житая форма, и утверждать его теперь значитъ реакціонно стремиться вернуть пережитое состояніе людей.

Осужденный исторіей, осуждаемый нравственно, про- винщдльно-племенной національный принципъ и невозмо­женъ, какъ основа политическаго устройства. Невозможенъ онъ потому, что онъ — анархической природы. Національ­ность, да въ особенности провинціальная, покоящаяся глав­нымъ образомъ на психическомъ сознаніи людей, есть не­уловимое, очень подвижное начало, на которомъ не можетъ быть воздвигнута никакая твердая политическая организація. Когда говорятъ, какъ Блюнчли: „каждая нація призвана образовать отдѣльное государство и въ правѣ это сдѣлать. Міръ долженъ быть раздѣленъ настолько же государствъ, насколько націй распадается человѣчество. Пусть каждая нація будетъ государствомъ, каждое государство національ­нымъ организмомъ", то или сознательно становятся на анархическую точку зрѣнія или недостаточно вдумываются въ тѣ неизбѣжныя послѣдствія, которыя заключаются въ та­комъ утвержденіи

Примѣненіе національнаго принципа должно было бы привести къ разрушенію существующихъ государствъ: Рос-

сія, Австрія, Англія, Турція, Швейцарія, Бельгія, Испанія, Германія должны бы быть разрушены и замѣнены новыми государствами. Возможно ли, да и желательно ли это? Людей соединила въ одно государственное цѣлое исторія; въ общей же исторіи человѣчества не одинъ факторъ на­ціональныхъ симпатій дѣйствителенъ, и не одно сходство языка способно людей сближать.

Никакая областная децентрализація или федерація, какъ бы она организована ни была, не можетъ разрѣшить націо­нальнаго вопроса, такъ какъ такая децентрализація не совпа­детъ съ національной децентрализаціей или федераціей, вслѣд­ствіе того, что въ одной и той же области обычно живутъ люди различныхъ національностей. Существуютъ области со столь смѣшаннымъ національнымъ населеніемъ, что нѣтъ никакой возможности отожествить національные союзы съ опредѣлен­ной территоріей. .Національность есть единство личнаго харак­тера ; политическая организація и въ частности государство территоріальнаго. Отсюда неразрѣшимый конфликтъ этихъ двухъ началъ. Сторонники національнаго принципа, счи­таясь съ этимъ фактомъ, нерѣдко готовы итти на единственно остающійся путь, требовать персональной политической орга­низаціи, не считающейся съ территоріей. Такія теоріи „персо­нальной національной автономіи" имѣютъ особенный успѣхъ въ Австріи, и онѣ въ сущности лишь послѣдовательно по­строенныя на національномъ принципѣ теоріи. На національ­номъ принципѣ иныхъ теорій, какъ персональной автономіи, построить и нельзя.

Но персональная національная автономія, какъ полити­ческая форма, есть не что иное, какъ болѣе или менѣе за­маскированный анархизмъ. Національность есть собраніе одинаково мыслящихъ и говорящихъ на одномъ языкѣ людей, т. е. личный, персональный союзъ. Слѣдовательно, полити­чески быть организованнымъ онъ можетъ только какъ эксте- рерриторіальный союзъ. При такомъ воззрѣніи, разумѣется,

всякія историческія территоріи отрицаются; уничтоженіе всякихъ исторически сложившихся территоріальныхъ союзовъ вытекаетъ какъ неизбѣжное, но глубоко анти-историческое и анархическое послѣдствіе изъ принятія національнаго принципа.

Объявлять свободное національное единеніе въ качествѣ политическаго, т. е. принудительнаго, союза значитъ впадать въ неразрѣшимое противорѣчіе. Если національность покоится на свободномъ сознаніи своихъ членовъ, то каждый воленъ входить и выходить изъ такого союза. Но въ то же время вся­кая политическая организація принудительна по отношенію къ своимъ членамъ. Какимъ образомъ возможно сдѣлать принудительнымъ свободный союзъ, неразрѣшимая загадка.

Если національность должна быть организована поли­тически, то значитъ должно быть насильственное къ ней прикрѣпленіе. Если существуетъ такое насильственное прикрѣпленіе, то должны быть опредѣленные объективные признаки, по которымъ можно было бы узнавать о принад­лежности человѣка именно къ данной національности. Но если національность основывается лишь на субъективномъ признаніи лица, то не можетъ быть такого объективнаго признака. Если національность психическое явленіе, то долженъ быть допущенъ свободный выходъ изъ нея. Если человѣкъ не чувствуетъ своей принадлежности къ національ­ности, то онъ и не принадлежитъ къ ней. Никакой поли­тической принудительности не можетъ въ этомъ случаѣ быть. Это положеніе послѣдовательнаго анархизма.

Если же тѣмъ не менѣе личная національная автономія будетъ носить принудительный характеръ, то при отсутствіи территоріальнаго характера, ея принудительные органы могутъ быть только органами обще-государственнаго принужденія. Го­сударство должно, значитъ, выступить въ роли принудитель­ной силы на службѣ самыхъ разнообразныхъ и случайныхъ и противорѣчивыхъ и неуловимыхъ національныхъ союзовъ.

Утверждать подобное значить не сознавать истинной природы государства, какъ силы монополизирующей принужденіе и возвышающейся, какъ единство, надъ многообразіемъ соста­вляющихъ его элементовъ.

Національные интересы людей суть только нѣкоторые изъ многочисленныхъ коллективныхъ интересовъ, объеди­няющихъ людей и удовлетворяемыхъ государствомъ. Націо­нальность лишь одна изъ общественныхъ группировокъ. Нельзя поэтому политическую силу государства отдавать на служеніе одному только интересу.

Національность мы можемъ признать только какъ ста­дію въ общечеловѣческомъ объединеніи. И смыслъ націо­нальная идея получаетъ только въ связи съ общимъ все­мірнымъ дѣломъ, когда она зоветъ націю на вселенское служеніе. Народность должна быть лишь ступенью къ всенародности. Здѣсь можно привести слова Соловьева. „Единство въ истинномъ смыслѣ осуществляется въ мно­гомъ, не упраздняя его, а освобождая его отъ границъ исключительности. Единоязычіе по дѣйствію Духа Божія есть общеніе и понятность многихъ раздѣльныхъ, раздѣляющихся, но не раздѣляющихъ язы­ковъ. Нормальное отношеніе между языками есть вмѣстѣ съ тѣмъ и нормальное отношеніе между народами (оба по­нятія по-славянски выражаются однимъ словомъ). Какъ истиное единство языковъ есть неодноязычіе, а все- язычіе, т. е. общность и понятность, взаимнопрониканіе всѣхъ языковъ съ сохраненіемъ особенностей каждаго, такъ и истинное единство народовъ есть не однонародность, а всенародность, т. е. взаимодѣйствіе и солидарность всѣхъ ихъ для самостоятельной и полной жизни каждаго" (VII, 436).

Въ національномъ вопросѣ нужно всегда различать двѣ стороны, — вопросъ о національной самобытности, о правѣ культурнаго національнаго развитія, этотъ вопросъ раз­рѣшается на почвѣ личныхъ, индивидуальныхъ правъ сво-

боды. Эта сторона національнаго вопроса совершенно выхо­дитъ изъ нашего разсмотрѣнія. Другая сторона національ­наго вопроса — его политическое выраженіе, его осущест­вленіе въ политической организованности, вопросъ о на­ціональной автономіи.

Какимъ же образомъ долженъ быть разрѣшенъ, съ точки зрѣнія политической организаціи, національный вопросъ тамъ, гдѣ онъ ставится? Едва ли здѣсь можно дать общій отвѣтъ, и надо согласиться съ П. Виноградовымъ, писавшимъ: „Въ дѣлѣ удовлетворенія національныхъ требованій, касающихся не правъ личности, а политическаго строя, не можетъ быть никакого общаго руководящаго принципа, кромѣ желатель­ности возможно широкаго развитія формъ областнаго само­управленія, насколько онѣ не грозятъ безопасности и силѣ заинтересованныхъ государствъ. Конкрет­ное разрѣшеніе задачи зависитъ въ данномъ случаѣ отъ наличныхъ фактическихъ условій, и исторія XIX вѣка сви­дѣтельствуетъ о самыхъ разнообразныхъ комбинаціяхъ" (Итоги XIX вѣка, стр. 258).

Историческій конфликтъ между націей и государствомъ разрѣшается однимъ изъ трехъ способовъ: федеральнымъ или полнымъ объединеніемъ въ одно цѣлое государствъ болѣе мелкихъ чѣмъ нація; подчиненіемъ мелкихъ націо­нальностей одной имперской, хотя и чуждой по національ­ности, власти; это — наиболѣе общій путь исторіи; и распа­деніемъ одного государства на рядъ другихъ государствъ, когда соединенныя въ немъ національности равны по силамъ и враждебны по духу.

За исключеніемъ этого послѣдняго случая, въ настоящее время имѣющаго мѣсто развѣ лишь въ Австріи и Турціи, мы не думаемъ, чтобы провинціальный національный принципъ долженъ былъ вліять на форму политической организаціи. Разумно допустимые національные интересы провинціаль­ныхъ національностей могутъ быть вполнѣ осуществлены

или собственными силами каждаго человѣка, для чего до­статочно индивидуальной свободы, или силами добровольнаго союза заинтересованныхъ лицъ, для чего достаточно обыч­ной свободы союзовъ; что же касается до національнаго само­управленія и децентрализаціи, то, мы полагаемъ согласно съ проф. Виноградовымъ, здѣсь надо всегда имѣть въ виду увеличеніе безопасности и силы заинтересованныхъ госу­дарствъ. Государства, образовавшіяся въ борьбѣ различныхъ національностей, какъ торжество одной изъ нихъ, не должны и не могутъ отказаться отъ пріобрѣтенныхъ ими правъ.

Обсуждая національный вопросъ, нужно никогда не смѣшивать земскаго самоуправленія или провинціальной автономіи съ автономіей національной. Онѣ покоются на разныхъ принципахъ и должны привести къ совершенно разнымъ результатамъ. Земское самоуправленіе или про­винціальная автономія передаетъ нѣкоторыя функціи упра­вленія въ руки мѣстныхъ людей, оно обращается лишь къ общественной иниціативѣ и способствуетъ лишь болѣе правильному функціонированію обще-государственной ма­шины, оно скрѣпляетъ государство. Національная же авто­номія обособляетъ одну часть государства отъ всего госу­дарства, она способствуетъ развитію особности, различій, она содѣйствуетъ отчужденію національной части отъ всего го­сударства, она есть орудіе государственнаго разложенія. Она не скрѣпляетъ государственной машины, не способствуетъ ея правильному ходу, а разстраиваетъ ее и разрушаетъ. При­мѣромъ служитъ исторія всѣхъ сепаратистскихъ (а не объ­единительныхъ, разумѣется) національныхъ движеній. На­ціонализмъ слѣдуетъ признавать, поскольку онъ является расширяющей политической силой, поскольку онъ соединя­етъ, объединяетъ людей дотолѣ разъединенныхъ. Но націо­нализмъ слѣдуетъ отвергнуть, поскольку онъ представляетъ собою силу суживающую, идущую отъ цѣлаго къ частямъ, поскольку онъ партикуляристиченъ.