Новый шанс?

В КОНЦЕ 1989 ГОДА я ушел из Верховного Совета.

В этом уходе было много личного. Вдруг я почувствовал какую-то безысходность своей работы. Вдобавок к этому – приходилось постоянно быть в атмосфере захлестывающих все и вся страстей, необузданной политической стихии, вырвавшейся из-под гнета репрессивного режима и разлившейся по всему обществу.

Несмотря на шумную, внешне достойную жизнь (что, увы, вызывало недобрые чувства у некоторых коллег, озабоченных добычей места под солнцем, близости к власти), все чаще стал испытывать унылое настроение, состояние безнадежности. Взбадривали какие-то встречи, совещания, на одном из них, в ЦК впервые, кажется, открыто сказал о необходимости учета нами опыта иной идеологической ориентации, социал-демократии. Была поразительная по впечатлениям поездка в группе сопровождения М. Горбачева в Италию. Раза два-три съездил к дочерям в Питер; в одну из поездок вновь (впервые это произошло 26 апреля 1986 года, в день Чернобыльской катастрофы) посетил с дочерьми и внучатами район Жарка. И вновь места моего годичного стояния на Волховском фронте не нашел, хотя испытал потрясение от вдруг, неведомо как прорвавшейся атмосферы военной молодости, фронтовой обстановки...

Но как бы то ни было, именно во всей этой суете решимость уйти из Верховного Совета все крепла, крепла. Тем более что озабоченность

49

Уроки.

судьбой права в нашем Отечестве, подорванная рухнувшими романтическими иллюзиями, все же была, и она, как выяснилось вскоре, только искала нового приложения сил, нового шанса.

КОГДА, РЕШИВШИСЬ, на одной из деловых встреч я упомянул о своей настроенности А.И. Лукьянову, все более сосредоточивающему дела Верховного Совета СССР в своих руках, он сказал как будто бы лестные слова, в которых прозвучали (или послышались?) суровопредупредительные, пожалуй, грозные нотки. Он сказал: «Вы теперь набрали такую высоту, с которой просто так не сходят». (Позже, и неспроста, мне подумалось: где-то в жизни есть еще целые миры, из которых просто так не уходят...)

Но, видимо, тот разговор не прошел даром.

Через неделю-другую после упомянутого разговора М. Горбачев, встретив меня в фойе здания Верховного Совета, отвел в сторонку и сказал: «Анатолий Иванович передал мне Ваши намерения. Так вот, мы решили рекомендовать Вас на пост Председателя Комитета конституционного надзора (ККН), у Вас там и для науки останется время». Я не возражал, хотя и понимал трудности при прохождении на этот пост (несколько месяцев до того на этот пост на Съезде представлялся В.Н. Кудрявцев, вице-президент Академии наук).

В ДЕКАБРЕ 1989 года я был представлен Съезду как кандидат на пост Председателя ККН. Депутаты меня уже знали. И я прошел на этот, как многим казалось, высокий и престижный пост без осложнений. Хотя осложнения, и великие, могли быть (и это потребовало бы от меня каких-то неординарных решений), по слухам я знал, что предполагалось по инициативе ряда депутатов выдвинуть на упомянутый пост Андрея Дмитриевича Захарова. Но в самый канун Съезда произошло несчастье – Андрея Дмитриевича не стало.

Впрочем, Комитет в полном своем составе на Съезде не был избран: по каждой кандидатуре начались сложности и дебаты, и прошло предложение – понятно, из Президиума Съезда – передать это хлопотное дело в Верховный Совет.

КОМИТЕТ КОНСТИТУЦИОННОГО НАДЗОРА в том виде, в ка-

ком он был задуман и обрисован в особом законе, представлялся своего рода тихой, но престижной обителью.

Несмотря на свое громкое название («комитет надзора», да еще –

«конституционного») и обладание некоторыми особыми прерогатива-

50

Глава третья. Нежданный шаг

ми (например, возбуждать дела по своей инициативе), Комитет сколько-нибудь существенных прав по надзору, именно р е а л ь н о м у н а д з о р у, требующему действенного комплекса надзорных средств, н е и м е л.

Комитет «надзирал» за одними лишь бумагами, да и по сути дела он, в сущности, был органом Съезда, которому ККН должен был докладывать о «нарушениях действующей Конституции», да и вообще всей своей сутью он был направлен на то, чтобы никто, прежде всего – союзные республики, никто не отступал от буквы «социалистической конституции» (напомню – брежневской, – пусть и с поправками, демократически звучащими нововведениями, но закрепившими «победу зрелого социализма в СССР», «верховенство общенародной собственности», «единый народнохозяйственный комплекс» и все другое,

«последовательно социалистическое», что сохранялось в тексте действующей Конституции).

Свою особенность «тихой обители» ККН упрочил, когда при утверждении закона о Комитете его не столь уж великие права были еще более урезаны, обкромсаны. Депутации республик (особенно – прибалтийских, кавказских) уловили, что ККН по закону призван утверждать незыблемость общесоюзных законодательных установлений и пресекать «республиканскую отсебятину». И под напором этих депутаций, всех депутатов, подозревающих Кремль в «кознях», Съезд – обратим внимание на этот пункт – вообще лишил Комитет права давать конституционную оценку законам союзных республик. И хотя из такого ограничения, весьма значительного, было сделано исключение (рассмотрению ККН подлежали республиканские акты, затрагивающие права и свободы человека), все же главная партийно-советская задумка, лежащая в основе образования Комитета, была подорвана.

ТЕМ НЕ МЕНЕЕ, несмотря на все особенности ККН, впечатления о нем как о некой «тихой обители», на ограниченность и урезанность его прав, существовала возможность, пусть и проблематичная, все же превратить Комитет в действительно конституционно-правосудный орган, который был бы способен завоевать какие-то позиции

«третьей власти», – обстоятельство, которое и побудило меня согласиться с предложением возглавить Комитет.

Не могло ли это стать ключиком к воссозданию в реформируемом обществе действительно сильного, действенного правосудия? А значит, и права? Ведь реалии советского общества все более свидетель-

51

Уроки. Тяжкий путь России к праву

ствовали о том, что сами по себе вновь принятые прогрессивные законы так и оставались недействующими, «бумажными».

И, кстати сказать, не этим ли объясняется та легкость, с которой партократический режим «отпустил» в 1990 году Верховный Совет в свободное законотворческое плавание? И впрямь множество вновь принятых законов оказалось как бы в вакууме, где-то в стороне от реальных жизненных процессов. В тех же случаях, когда закон имел реально-действенное значение (как это случилось с законоположениями об аренде), отсутствовали институты (а ими могли быть как раз мощные и независимые судебные учреждения), которые были бы в силах преодолевать существующие чиновничье-бюрократические препятствия и обеспечивать реализацию закона.

Увы, действующие суды (и общей юрисдикции, и арбитражные), взращенные партийно-идеологической советской системой, действительные правосудные функции выполнить были не в состоянии.

Не скрою, именно тут, на новом участке политико-государственной деятельности, вновь вспыхнули романтические надежды, связанные с правом. Эти надежды подогревались еще и тем, что в составе Комитета оказались видные советские правоведы. Такие, как профессора М.И. Пискотин, Б.М. Лазарев, Ю.К. Толстой, ряд других правоведов, в том числе из союзных республик. Да у меня, добавлю еще, со времен работы в качестве заместителя народного судьи (эту функцию на общественных началах в отпускной для судей период я выполнял в течение ряда лет) прочно вошла в мою плоть вера в высокое, быть может, решающее предназначение суда. Закрепились и какие-то навыки судейской работы.

1.