П. Н. Новгородцев ОБ ОБЩЕСТВЕННОМ ИДЕАЛЕ СИЗВЛЕЧЕНИЯ)

То основное поучение, которое вынесено из разочарований XIX столетия, в действительности разлагается на целый ряд частных опытов и поучений. Обнаружившиеся недостатки парламентаризма, представительства, всеобщего избирательного права, референдума, выяснившаяся беспредельность социальных реформ и задач социального воспитания — все это постепенно разрушало веру в безусловную силу различных политических средств, выдвигавшихся последовательно практикой и наукой.

Надо отказаться от мысли найти такое разрешительное слово, которое откроет абсолютную форму жизни и укажет средства осуществления земного рая.- 2)

Надо отказаться от надежд в близком или отдаленном будущем достигнуть* такой блаженной поры, которая могла бы явиться счастливым эпилогом пережитой ранее драмы, последней стадией и заключительным периодом истории»

Так можно выразить основные положения современной мысли.

...Развитие европейской мысли в XIX столетии шло таким образом, ЧТС? едва у О пел померкнуть идеал политический, как на смену ему тотчас же выдвинулся соци-» альный идеал: если политические реформы не принесли ожидаемого блаженства, т<$ его надо ждать от более радикального общественного переворота. Перейдя к социа-» лизму, ка$ говорят одни, или к анархизму, как думают другие, человечество обрете? то, чего так долго и так тщетно искало. Политические идеалы не спасли человечество, но зато его спасут новые, еще не изведанные формы, новые и бесконечно более справедливые уклады жизни, И снова пылкие мечты и горячие надежды, от*- рающиеся на ту же идею о грядущем земном рае.

Тысячи причин объясняют нам, почему современные народы уЩїбКаютсЖ. мыслью об этих новых неведомых формах быта. Но если надо объяснить религиозный характер этого влечения, то пламень чистой веры, который обычнсг соединяется с ним, то идеальной причиной, покрывающей все другие, является убеждений В грядущем торжестве среди людей безусловной правды. Душам, «взыскующим града», дается надежда, что этот град, это царство блаженного совершенства *южет быть осуществлено здесь«на земле. Не высший и сверхземной, а среди людей осуществленной и на земле для них доступный — так рисуется этот град правды и добра.

257

17 И.

Надо ли пояснять, насколько это обещание отвечает конкретным мечтам обычного сознания? Для нуждающихся и обремененных, для бедных тружеников земли нужны впереди светлые перспективы, и эти перспективы даются в образе ожидаемого совершенства жизни. Усталые путники на жизненном пути, люди ищут отдохнуть и забыться в сладких мечтах о счастье, пережить хотя бы в воображении это блаженное состояние, где нет более ни борьбы, ни тревог, ни тяжкого изнурительного труда. И несомненно, что именно эти обещания и надежды обусловливают главную притягательную силу социалистических и анархических Идеалов.

В самом ДЄЛЄ, отнимите у этих идеалов их веру в будущую гармонш ЖИЗНИ, и mi отнимите у них самую душу, самую основную их предпосылку. Все их священное и религиозное значение, вся сила их быть новой религией для человечества тотчас исчезнет, как только вы допустите, что они не могут установить гармонии общественных отношений, не могут быть обещанного рая. Отнимите у них эту веру, и «останется политика очередных дел и социальных реформ, политика Клемансо и сБриана, Асквита и Ллойд-Джорджа. А что они имеют в виду, это хорошо выразил. «Зсамый крупный из них, когда он сказал о желании «внести немного более справедливости в этот мир».

Для меня представляется бесспорным, что общественная философия XIX в. ут-* Ф?рждалась на идее земного рая, но столь же бесспорным кажется мне и другое по.^ уложение, что теперь эта идея постепенно теряет свою силу. И надо ли этому удив-^ Діяться? Ведь по существу она стоит в противоречии со всеми данными и моральной; ^философии, и научной теории.

Прежде всего несомненно, что идея достигнутого земного совершенства никак: не может быть согласована с основными представлениями моральной философии. Как это блестяще было показано еще великими представителями немецкого идеализма, в особенности Фихте и Шеллингом, в самом понятии нравственного стремления заключается начало бесконечности, и представить себе идеал достигнутым и конечным значило бы отрицать бесконечную силу нравственного стремления и абсолютный смысл идеала, не вмещающийся в основные формы.

С другой стороны, столь же несомненно, что идея устойчивого, райского блаженства, которого люди здесь на земле должны достигнуть, коренным образом противоречит эволюционному мировоззрению наших дней. По мере того как принцип, ^эволюции, принцип неустанного и непрекращающегося развития и движения вс& глубже проникает в общее сознание, становится невозможным поддерживать старую* яверу в неизменный общественный идеал. Не странно ли в самом деле предполагать, wo непрерывно до сих пор совершавшееся движение остановится вдруг у врат земного рая, который почему-то выпадет на долю одного из следующих за нами поколений? Не странно ли думать, что прекратится и стихнет борьба сил и страстей, замолкнут ненависть и вражда, чтобы уступить место вечному миру? Такие мечты и Надежды были понятны у тех, кто считал возможным раз и навсегда осуществить, ^абсолютную правду в жизни; но они. совсем не идут к эволюционной философии* фаших дней.

Но есть и другие, еще более глубокие основания, которые отнимают у нас ста^ *рую веру в земной рай. Сделаем еще один шаг, чтобы уяснить внутренний смыс# ЗЭтой веры, и тогда мы поймем, почему мы действительно должны сломать этот мост; сокрушить этот берег. Когда мы анализируем утопию земного рая, мы видим, что она отправлялась от; ФІЬЇСЛИ дать человеку безусловное и полное удовлетворение. Не одно материально^ участье имеется тут в виду, а полная гармония жизни, безусловное равновесие сшр материальных, так и духовных. От идеальной общественной организации здес% Ожидают не только умиротворения людей, но также и устроения их духовной жиз.-* спасение их ог самопротиворечий и внутреннего разлада, от соблазна и грехов ^ира* В этом смысле каждый общественный идеал, скрыто или открыто опираю^ «і5Щййся на идею земного рая, в сущности, воспроизводит идею средневековой теокра- фИИ о спасении людей через общество верных, силою своей веры или своих заслуг Удостоившихся высшей благодати. Мы с ясностью видим это и у Руссд в его проект^ ірйжданСкой религии, и у Гегеля в идее божественного государства, и у Конта 8 плане спасения человечества истинами позитивизма, и у Маркса в его принципе абсолютной человеческой эмансипации.

Так общественная проблема совпадает здесь, в сущности, с религиозной, с. проблемой спасения людей от слабости и ограниченности их личных сил. Совершенному обществу приписывается значение высшей нравственной основы, которая; дает человеку и полноту бытия, и смысл существования. Общественное начало получает абсолютный характер. Преданность обществу заменяет религиозные стремлен ния, обетование земного рая ставится на место религиозных чаяний. Вся задача сво^* дится к тому, чтобы найти форму устройства, при которой человек чувствовал бы себя в полной гармонии с общественной средой, в безусловном и благодатном слиянии с ней.

Но самая постановка этой задачи предполагает, что между личностью и обществом может установиться полная гармония, что между ними возможно безусловное совпадение и единство. Эта идея о гармонии личности со средой и была неразлучной спутницей утопий земного рая, и здесь-то искания наших дней резко обрывают старую традицию. Из бурь и тревог XIX в. личность вышла с новым взглядом на, свое признание и свое существо. XVIII век дал ей декларацию неотчуждаемых правг« а XIX — нечто большее — сознание незаменимой, неповторяющейся, своеобразной* индивидуальности. Личность вышла из этого века с чувством своей неудовлетворенной тоски, с жаждой высшего идеала, с мыслью о своем противоречии с обществом. Да, это надо признать: не гармонию, а антиномию личного и общественного начал раскрывают нам искания наших дней/ С разных сторон и в различных выражениях, выдвигается положение, что между личностью и обществом нет и не может быть» полного совпадения, а есть, напротив, известное несоответствие, которого нет воз-г можности сгладить или устранить. И потому, какие бы совершенные формы ни. придумывали будущие поколения, не найдут они средства вполне удовлетворить личность, а тем более спасти ее от сознания своего несовершенства. И понятно, чтс* личность перестает верить в абсолютное значение политики, спасительное действием общественных форм. Она начинает сознавать, что эти формы могут быть только часть того, что ей надо, и как бы ни ослепляли они ее легкостью и удобствами жизни, совершенством и величием учреждений, чудесами и эффектами техники, утолить внутренний голод души, взыскующей града, они не в состоянии.

Выражая этот вывод еще и другими словами, мы сказали бы, что личность, душевная жизнь личности шире и глубже политики и общественности, и потому спасения и удовлетворения человек должен искать не только в обществе, но прежде всего в себе, в своих собственных силах и средствах. А что же общественный идеал? Не потускнел ли он, не померк при свете новых откровений индивидуализма? Hex ли тут отказа от всяких действий и надежд в мире общественном? Нет ли здесь проповеди личного самоудовлетворения?

Я думаю, на это мы можем ответить самым определенным и категорическим, отрицанием. Ведь даже и те, кто странным образом противополагает задачи духовной жизни внешним формам общежития, не исключают общественного созидания^ Еще менее могут забывать его те, кому знакома простая истина, столько настойчиво. Выдвигаемая современной наукой, что внешние формы общежития в известном. Смысле составляют часть нашей духовной жизни, ее символ и результат. Они возникают в той атмосфере социально-психологических переживаний, в образовании; которой мы сами неизменно и постоянно участвуем и которая в свою очередь Неиз- #ЄНйб и ЯОСТОяННО Действует № МС. Движение наших дней, ЗДЖДОяГ МИ0, ІірШДй? #е к забвению политики ради морали, а только к требованию их необходимого разграничения. Оно говорит о том, что нельзя человеку во всем полагаться на других и Закрывать свою усталость или свою ответственность за несовершенством общественных форм. Но оно говорит также и о том, что если человек не может найти полного удовлетворения в общественных учреждениях, то он не мог бы получить его и бер ?Лих: они не составляют для него абсолютной цели, но они являются, однако, необ~ водимым и незаменимым средством для того, чтобы идти вперед по пути нравствен #К>го прогресса.

Воздадите кесарю кесарево, а Божие Богу. — этот вечный завет остается в сИЛ0 И для наших дней. Это признание самостоятельности как дел душевных, так и дея> Политических; каждая область имеет свои пути и задачи, и каждая должна сохраНить свое значение для человека. Но в той, как и в другой, области исходным пунк^ 7рм и( конечной опорой является человек и его нравственное призвание. Не вера в Земной рай, который оказывается, по существу, недостижимым, а вера в человеческое действие и нравственное долженствование — вот что становится здесь перед Нами. Не обетованная земля, ia непреклонная личность — такова наша последняя^ фпора. Личность, непреклонная в своем нравственном стремлении, неизменно сохраняющая свой идеал при всех переворотах истории,— вот что берется здесь за основу И для общественного созидания.

Я знаю, это может показаться безбрежным по своей неопределенности, и почему я говорю: здесь сломан старый мост, сокрушен старый берег, впереди — горизонт бесконечности. К этому нас приучит новая философия, как новая астрономия. Приучила человечество жить среди бесконечных миров, в необъятном пространстве, ^селенной.

В самом деле, все движение новейшей мысли приводит к тому, чтобы и в общественной философии был разорван наконец узкий кругозор, ведущий свое начало от Жилиастических мечтаний средневековья. Эта область мысли в XIX в. оставалась на уровне птолемеевой астрономии, для которой весь мир казался вращающимся вокруг земли, сосредоточенным около интересов и помыслов живущего в ней человека, ограниченным ясными линиями его горизонта. Величайшие мыслители истекшего столетия повторяли наивные хилиастические идеи. Теперь эти иллюзии представляются плодом отжившей свое время эпохи, и в наши дни отрицание их можнф фпереть не на одни впечатления пережитых событий, но также и на твердые данный науки.

Я сказал, что все движение новейшей мысли приводит общественную филсихк фию к новым перспективам. И действительно, в области моральных исканий самые ріучшие И;горячие стремления отданы были в новое время на то, чтобы развенчать Эвдемонизм, который концом всех стремлений, и личных и общественных, ставит {Стремление к счастью — стремление, глубоко присущее человеческой природе, $сем понятное и доступное, но обманчивое, как мираж, если сделать из него цель Экизни и основу морали. Эвдемонистическая мораль основана на том, чтобы указать. #ля моральных исканий цель ясную и конкретную, чтобы обозначить моральный горизонт ясными и определенными чертами, взятыми из доступного мира человеческих желаний. Конечно, с точки зрения практики жизни единственно правильна Доставить себе цели доступные и конкретные: каждое практическое действие лишь» ?Тогда приобретает и настоящую жизненную энергию, и моральную цену, когда оно фдушевлено нравственным стремлением, обращенным далеко вперед, к вечному Any добра. Лишь в этом случае многочисленные препятствия й Затруднений, которые сопровождают каждый практический шаг, не ослабляют энергии духа. Лишь а этом случае возможно приобрести такие устои нравственного долженствования, которые были бы безусловно обязательны для человека и освящали бы для него нрав-' ст венный путь при всяких условиях, все равно живет ли он в эпоху блестящего рас~ цвета общественных форм или во время их печального упадка. Всегда смотреть впё-* ред, не смущаться хаосом и сумятицей времени и не смущаться тем, что каждый достигнутый шаг готовит новые и более сложные задачи,— вот истинная задача морального настроения. Для эвдемонизма такое настроение невозможно; привлекательные планы конкретного счастья каждый раз кончаются тем, что создают новы$ задачи, и если в прочном достижении счастья полагают руководящую цель морали» личной или общественной, то надо сказать, что эта цель обманчива и непрочна. Однако нельзя не видеть, что она в высшей степени соответствует привычному воззрению человека, сжившегося со своим конечным миром, привыкшего видеть себя центром мира, ограниченного в своих пределах и задачах. Это мировоззрение человека, живущего жизнью замкнутой, патриархальной, столь типически выраженное в средние века. Но первая мысль, которая поражает человека,, пробудившегося от средневековой, патриархальной замкнутости горизонтов, есть мысль о беспредельности вселенной, о бесконечности миров. Эта мысль производит целый переворот понятий, дает необыкновенное углубление и расширение всему миропониманию. И подобно тому как человек свыкается с тем, что видимый им физический горизонт еще не более как иллюзия, что за этим мнимым пределом простирается бесконечность, так должен свыкнуться он и с тем, что такой же иллюзией является и мыслимый им моральный горизонт и что за этим кажущимся пределом исканий лежит бесконечность усилий и действий. Как отжит был геоцентризм, который долгое время казался столь необходимым для человека, с которым он так сроднился, как от- ркит был средневековый хилиазм, так будет отжит и тот новейший хилиазм, который является господствующим в общественной философии XIX в. Моральная философия должна усвоить то же понятие бесконечности, которое стало основным фундаментом общего миропонимания. Кант, Фихте, Ницше указали в этом отношении луть, по которому следует идти. Не останавливаться ни на чем данном, но вечно стремиться вперед, вечно искать, бороться с собою и с внешними препятствиями — гот что значит исполнять нравственный долг, вот в чем задача морального прогресса. Это путь постоянных исканий и стремлений. Бодрой веры, живой работы, неустанной энергии требует он, и притом работы и энергии во что бы то ни стало, как бы ни складывались внешние обстоятельства и окружающая жизнь. Но где же здесь конечная цель, где пристань, где твердый берег? Их нет и не может быть. Сила не в достижении, а в вечном стремлении, в неустанном проявлении нравственной энергии. Главное — не переставать хотеть стремиться.