Вещь как воплощение идеи в чувственной форме. Проблема соотношения мышления, вещи и сознания

Мы ответили на вопрос, что такое символ. Составили экспли­кацию этого феномена. Выдвинули предположение, что сим­волы мышления соответствуют символам сознания. Тем са­мым мы максимально приблизились к проблеме сознания, к постижению его природы.

Однако не будем забегать вперед. На пути от мышления к сознанию нас «подстерегает» вещь — символизирующее, аре­на встречи символизируемого и символизатора. Это, в нашем представлении, одна из важных частей онтоса, материальная реализация сознания, опредмеченное мышление.

Вещь и есть символ мышления. Она отсылает к символам сознания — событиям — и является репрезентантом природы и культуры. Качество вещи-символа двояко: она по сути ду­ховна, в проявлении же — субстратна.

Из всего этого с необходимостью вытекает задача иссле­довать вещь, определить, что это такое. Причем дать опреде­ление не внешних черт, но внутреннего, глубинного ее качест­ва. Итак, что такое вещь?

Один из ведущих аспектов этой проблемы — что назы­вать вещью? Где граница вещественного и невещественного, «веществующего» и несуществующего? Мышления, вещи, соз­нания?

С одной стороны, очевидно, что мышление и сознание не­вещественны. Более того — они противостоят вещи как спи- ритуальные субстанции материальной акциденции. Но если это абсолютные противоположности, то становится неясно, как сознание порождает вещь, а мышление понимает ее? Как сознание и мышление сходятся в вещи? Каким образом вещь выступает синтезом двух идеальных сущностей? Видимо, идея противопоставления не подходит.

Но если мы подойдем с другого конца и предположим, что сознание и мышление — тоже вещи, тогда становится не­понятно, чем же они отличаются по своему существу от при - родных и бытовых объектов? Если весь мир — одна- единственная большая вещь, то как разобраться в ее структу­ре? Не будет ли принижением сущностей отнесение их к веще­ственному?

Думается, ответ лежит посередине.

Природа символов такова, что благодаря ее синтетично­сти можно ответить на вопросы, поставленные в начале пара­графа. Символ — этап отпадения от сознания. Он посредине бытия, он материально-духовен. Он — лишь этап эманации, но существенный этап. Именно он, внедряясь в материю, ста­новится вещью. Именно он, возвышаясь над мышлением, при­водит человеческий разум через себя как вещь назад, к созна­нию, позволяет душе подняться ввысь, слиться с символами сознания и, через это, созерцать Верховное Первоединство.

Итак, символ — срединен. Но и вещь — срединна. Она и одухотворена и помыслена, оформлена и осмыслена, создана и воссоздана. Экстатизм вещи наступает тогда, когда ей дается имя, тогда она становится символом. Тем самым она вырыва­ется из мрака полубытия на свет разумный и духовный. Чело­век дает ей имя. Оно, в идеале, должно соответствовать идее этой вещи. Символ мышления должен быть адекватен символу сознания. Тогда наступает идеально-материальное слияние, и вещь обретает полноту бытия. Однако это бывает не всегда. Любой символ является вещью, но не всякая вещь является символом.

Смысл срединности вещи еще и в том, что она — симво­лизирующее. Это чувственная оболочка; за ней стоит симво­лизируемое — сознание, перед ней — символизатор — мыш­ление. Вещь — единая точка совпадения идеальных сущностей, и если это совпадение реально произошло, то сим­вол состоялся.

Итак, мы спрашиваем: что такое вещь?

В статье «Исток художественного творения» М. Хайдеггер писал: «Что есть вещь поистине? Камень на дороге есть вещь, и глыба земли на поле... А все это на самом деле приходится называть вещами, если имя вещи прилагают даже к тому, что само по себе...

Хайдеггер отказывается от трех определений вещи, сло­жившихся в истории философии: «вещь понимается как носи­тель признаков, как единство некоторого многообразия ощу­щений, как сформованное вещество»^[115]. Эти определения не устраивают философа, ибо в них нет разницы между вещью, изделием и творением. Он предлагает свое описание вещи: вещь принадлежит земле^[116]. А сущность земли, держащей на себе все, вздымающейся и пронизывающей, тем самым, мир, состоит в выходе на свет «постоянно прячущего себя»^[117]. Тогда как мир есть простые и сущностные решения в исторической судьбе народа. Мир и земля всегда в синтезе. Это совпадение мира и земли для нас и является вещью (у Хайдеггера — тво­рением).

И вообще, вглядываясь в метафору мира и земли, можно увидеть, как они близки к определению вещи по веществу и форме.

Это бы не устроило Хайдеггера, поскольку перед ним стояла задача передать сущность творения, но это вполне уст­раивает нас, ибо для нас не принципиально различие творения и вещи. Для нас всякое творение — вещь, но далеко не каждая вещь является творением. Понятие вещи, следовательно, шире понятия творения.

Вещь — это синтез материи и формы, это — локализо­ванное бытие.

Безусловно, такое определение применимо и к символу. Символ — не знак, он — вещь, соотнесенная, с одной сторо­ны, с сознанием, с другой — с мышлением.

Платон признавал, что в мире в виде образцов существу­ют идеи, подобием этих образцов выступают вещи. Вещи но­сят имена, или названия идей, которым они подобны^[118].

Природа вещей такова, что нужно рассматривать их в становлении, созидании и изменчивости. Существуют два ти­па вещей — духовные и телесные.

Духовные свойства вещи первичны. Душа — причина из­менения и движения всех вещей. Тело находится в подчине­нии у Души.

Аристотель критиковал платонову теорию эйдосов за то, что они как бы оторваны от вещей, являются их трансцен­дентными первообразами. Но, с другой стороны, Аристотель активно использует понятие «эйдос», хотя истолковывает его уже как имманентный принцип вещи, нераздельный с ней. «Эйдос» отождествляется Аристотелем с формой»^[119].

Если есть материя, то должна быть и сущность, которой эта материя становится. А это и есть форма или образ. Вещь есть единство материи и формы^[120].

Суть бытия вещи — эйдосы, суть бытия эйдосов — Еди­ное. Вещь как синтез материи и формы есть «чувственно вос­принимаемая сущность»^[121].

И. Кант в «Критике чистого разума» различает явления и вещи в себе. Вещь как явление познается при помощи рассу­дочных категорий, то есть как объект чувственного созерца­ния. Безусловное находится в вещах, поскольку мы их не зна­ем, то есть в вещах в себе. Пространство схватывает все вещи как явления, но не как вещи сами по себе^[122]. Все вещи как яв­ления находятся во времени. До какой бы высокой степени от­четливости мы не довели наше созерцание, все равно нам не постичь предметы сами по себе. Каковы вещи в себе — мы это не знаем, и нам незачем этого знать, потому что вещь никогда не может предстать иначе как в явлении .

вещи берут свое начало в абсолютной, необходимой, единой

166

первосущности .

Г. Ф. В. Гегель предлагает учение о вещах в «Науке логи­ки». И здесь мы находим идею того, что за вещью стоит некая сущность: природа или сущность вещей связывается поняти­ем, которое существует только для мышления. Вещь может быть для нас ничем иным, как нашим понятием о ней^[123].

Преходящие вещи конечны и смертны, абсолют (Бог) бес­конечен и вечен.

Конечные вещи в своем безразличном многообразии во­обще таковы, что они противоречивы в себе, надломлены внутри себя и возвращаются в свое основание^[124]. Определение вещи: существующее нечто есть вещь. Вещь в себе есть суще­ственное существование вещи. Понятие указывает, какой должна быть вещь; действительность может не соответство­вать этому понятию, то есть быть ущербной^[125].

Вл. С. Соловьев расширительно толкует понятие вещи: в самом широком смысле под ней понимается все, что имеет ре­альное — физическое или метафизическое — существование. Таким образом, и духовное существо понимается как вещь, как мыслящая вещь.

Философский смысл понятия «вещь» имеет две стороны; понимание вещи как метафизической субстанции (вещь в се­бе), или как физического тела (явления). А так как между тем и другим лежит существенное отличие, то термин «вещь» те­ряет всякий определенный смысл и совпадает с неопределен­ным местоимением «что-то», «что-нибудь»^[126].

Разбирая вопрос о соотношении вещи и истины, Хайдег­гер отмечает, что высказывание является истинным, если то, о чем оно говорит, согласуется с вещью, о которой высказывает­ся данное суждение. Истина предложения возможна только на

171

основе истины вещей .

Истина есть тождество понятия и вещи.

В разных работах М. Хайдеггер писал о бытии вещи. Платон представляет бытие как идею.

Если говорить нашим языком, бытие признается сущно­стью вещи. Особенно если учесть то, как понимал Хайдеггер проблему бытия в истории философии.

Из приведенного историко-философского материала вид­но, что в учениях философов наличествует расщепление ре­альности: она распадается на вещь и на то, что стоит за этой вещью — ее сущность. Вещь характеризуется такими поня­тиями, как временность, случайность, изменчивость, не-сущее, несовершенство. Но во всех учениях упоминается, что за ве­щью стоит реальное бытие, обладающее вечностью, необхо­димостью, постоянством, сущностью бытия, совершенством, абсолютностью. Это — единое Платона, перводвигатель Ари­стотеля, Бог у Канта, понятие Гегеля, субстанция Соловьева, бытие Хайдеггера.

В нашем понимании это — сознание.

Исходя из вышесказанного, дадим следующее определе­ние вещи: вещь — это оформленная материя, проистекающая из сознания и предстоящая перед мышлением.

Причем формы — это символы, а материя — чувственная «возможность воплощения и оформления»^[129]. Есть материя умная (оформленная в символ) и материя космическая, оформленная символом в вещь.

После того как мы окончательно определили понятие ве­щи, необходимо еще раз вернуться к проблеме соотношения символов и вещей: что есть что? Рассмотрим позицию А. Ф. Лосева по этой проблеме.

Для А. Ф. Лосева самой оригинальной чертой в понятии символа является разложение функции действительности в бесконечный ряд единичностей.

Как соотносится символ и вещь? Символ вещи есть ее от­ражение, но природа его такова, что оно содержит гораздо больше, чем вещь сама по себе. «Символ вещи в скрытой фор­ме содержит в себе все вообще возможные проявления ве-

175

щи» .

Эта концепция сразу наводит на мысль о противоречии: как отражающее, то есть вторичное, может быть больше, чем отражаемое — первичное? Даже в «скрытой форме»? Чуть ниже А. Ф. Лосев отметит, что символ вещи есть ее отражение; далее — напишет совсем в другом смысле: символ вещи есть ее выражение (оно, видимо, противоположно отражению); символ вещи есть ее смысл (опять же, как отражающее может задавать смысл отражаемому?); символ вещи есть ее закон^[130].

Но самое главное, А. Ф. Лосев нигде не говорит, что такое вещь. А ведь это понятие входит в определение символа. Как можно определять через неизвестное?

Из контекста рассуждений философа мы улавливаем, что он понимает слово «вещь» предельно широко — как действи­тельность вообще. Поэтому когда он приводит примеры сим­волов, вещью у него оказывается вода (символ — Н2О), Россия (символ — тройка у Гоголя), уходящая Россия (символ — «Вишневый сад» Чехова), ужас и неожиданность (символ — немая сцена в конце «Ревизора»), греческое божество Гера (символ — доска), Эрос (символ — камень) и т. д., и т. п.

Такая расширительная трактовка вещи принуждает фило­софа идти на логический компромисс: он должен признать, что символ не только отражает вещь, но и порождает ее. И А. Ф. Лосев признает это.

Думается, порождение понимается мыслителем не в пря­мом смысле слова, но иносказательно: «Порождает — в этом случае значит понимает ту же самую объективную вещь, но в ее внутренней закономерности, а не в хаосе случайных нагро­мождений. Это порождение есть только проникновение в глу­бинную и закономерную основу самих же вещей »^[131].

Вообще термин «порождение» вещи толкуется А. Ф. Ло­севым с помощью глаголов «перерабатывать», «анализиро­вать», «очищать», «понимать» и «проникать». Видимо автор, работая в традициях диалектического материализма, вынуж­ден был понимать порождение вещи не буквально (как в на­шем определении символа), но в переносном смысле, привле­кая вышеназванные термины.

Можно выделить две неточности в позиции А. Ф. Лосева: первая — неопределенность понятия «вещь» и вторая — про­блематичность термина «порождение», толкование его через понятие «отражение», что, вообще говоря, недопустимо.

Философ не разделяет вещь и ее сущность. Вещь для него охватывает все бытие: и субстанцию, и акциденцию. Отсюда нетрудно перейти к утверждению, что символ и отражает вещь, и порождает ее. Как решить эту проблему? Ответ нам даже не дан, но задан. Дело в том, что позиция философа была определена еще в 20-е годы. В книгах «Очерки античного сим­волизма» и «Античный космос и современная наука» он по­нимает символ как эйдос, эманирующий в инобытие. А раз так, то символ и порождаем (Умом), и порождает (Мировую Душу, Космос, материю). Это — «идеально-оптическая кар­тина» в слиянии с чувственным началом. Символ — это «вы­раженный эйдос».

Как пишет С. С. Хоружий, «необходимым продолжением эйдологии для Лосева оказывается симвология» .

Еще одна очень важная работа по этой проблеме: книга А. Ф. Лосева «Вещь и имя», написанная в 20-е годы. И хотя и здесь философ не определяет вещь, работа эта высвечивает «темные» места его позднего философствования.

Основной тезис произведения таков: «Имя вещи есть сама вещь»^[132], но при этом вещь не есть имя.

Имя и символ совпадают в том, что как имя есть сама вещь, так и символ «не указывает на какую-то действитель­ность, но есть сама эта действительность. Он не обозначает какие-то вещи, но сам есть эта явленная и обозначенная вещь. Он ничего не обозначает такого, чем бы он сам не был»^[133].

И далее там же: «Символ сразу и сущность, и явление, то есть и вещь, и имя». Следовательно, он и порождает (имя), и отра­жает (вещь).

Эту позицию можно обозначить как «пандиалектизм». Она, конечно, решает проблему. Но есть другой способ ответа на вопрос о соотношении символа и вещи.

Он состоит в том, чтобы суметь увидеть за вещью (и пе­ред вещью) сущность, из которой она проистекает, — сознание (и перед которой она стоит — мышление). При этом важно определить двоякую природу символов: деление их на симво­лы сознания и символы мышления. Первые порождают вещь, вторые составляют ее.

Таким образом, мы выяснили, что есть мышление, симво­лы-события и символы как вещи. Выдвинем гипотезу о том, что существующие в мире символы сознания (события), кото­рым соответствуют символы мышления (вещи), приводят нас к самому сознанию. Теперь необходимо исследовать природу этой сферы бытия.

5.3.