Легкомысленная Любка.

Козакъ и житель сотеннаго города Кереберды ІІавло Ha- боченко отправился въ іюнѣ 1698 г. въ Гоітву на ярмарку, а дома осталась молодая его жена Любка съ его сестрой подросткомъ.

Алексѣй Яковенко былъ извѣстный на всю Кереберду повѣса и «джигуоъ», тинъ того свдовычеака». о которомъ п въ пѣснѣ поется:

•Нема BiiHuy вдовыному сыну,

Що звивъ зь ума дивку сиротыиу.

Онъ и въ дѣйствительности былъ сынокъ вдовы сзначпого> козака, имѣвшей значительный достатокъ п не чаявшей души въ своемъ «одыичикѣ». Ему уже переналило за тридцать, а опь все еще «иаробкувавъ», не желая разставаться съ привольемъ и беззаботностью молодецкой жизин.

ІІошелъ ІІав.іо Набоченко къ свсему тестю ІІрокопу Дзы- кгавому, разсказалъ о постигшемъ ихъ горѣ н сталъ «радытысь», какъ ему поступить съ обидчикомъ.

— A іцо жъ, сыну, будемъ П08ЫВ&ТЫ вражого сына до нрава: може жъ такы Богъ намъ поможе довесіы, що сей шы- беныкъ нобувае н въ кативскмхъ рукахъ.

Несмотря на то, что былъ праздникъ Негра и Павла, сотенныЙ судъ открылъ присутствіе.

— Наши ласканыи панове вряде! Трапылося буты зятеви моему зъ своею маткою па ярмарку въ Говтви, а Олексій Яковенко дочку мою зкгвалтывъ.

Какъ услышали «урядъ и тонарыство* такое «неужытое слов>, то и въ ужасъ пришли. Кѳребѳрда былъ городокъ малый, н правы въ иемь были патріархальные. Случалось, что молодежь пошаливала съ «удовицями> ;a съ «покрыткамы»; по чтобы кто изъ «молодыковъ» «зкгвалтывъ мужнюю жону»—о такомъ возмутительномъ проступкѣ еще ue было слышно.

Немедленно приступили судьи кь производству «инквизиціи>. Прежде всего иозиали потерпѣвшую Любку Павлыху н спросили:

— Повидай намъ, небого, якъ тое Богу мерзкое діло учынылось?

Любка немного замялась и стала разсказывать:

— A тое було такъ, нанове. Трапылося буты ыужови моему нзъ маткою въ Говтвн, oa ярмарку, а дивчына, моя ко- выцл, одійпіла по червець *), ажъ тутъ Олексій Яковенко рано въ недилю, передъ Божою службою, црыйшовъ зь Мыкытою Клыменкомъ и запыталы мене, чы есть дома Павло. Я имъ одказала: «нема дома, на ярмарку>. A воны, паклавпш люльку, тяглы (курили) обыдва. Кдыменко жъ Мыкыта скоро пншовъ исъ хаты, а Яковенко заразъ взявъ мене нидъ плечи, понисъ у хыжу н на кровать кыиувъ. Въ той же часъ я изійшла намяты (т. e. впала въ обморочное состояпіе), а Олексій Яко- вепко вчынывь меіш кгвалтомъ грихъ тилесный. іМаючы такую жалость, пишла я до свого отця и плакала вельмы. Пыталы мене напотець: «для чого ты илачешъ»? а я для такого встыду не ирыэнавалася до прыняду мужевого.

Спросили и «дивчыну», Лукьянову сестру, ночевавшую у Павлыхн, нрн чемъ иочему-то не нозвали ее въ присутствіе, я посылали къ ней «зъ уряду людей зацныхъ»: Ивана Вареника и Ивана Знзу.іыіпыного брата, для донроса на дому.

— Перше, завидна, ирыходыьъ на вывидкы Мыкыта Клы- менко, пытайся: чы дома Павло? A мы одказалы: «нема». Но*

ОЧЕРКИ НАРОДПОЙ ЖП8ПП ВЪ МАЛОРОССІИ. 10

тимъ прыйшовъ Олексій Яковенко, одбивъ двери и поламавъ ппдпорм; а мы, нолаявшы бго, вигналы. Тоди винъ, выйшовшм съ хаты, пидъ хыжок> нрытаивсл, и скоро мм поснулм, продранъ стриху и колотывъ въ хыжу друкомъ. И впять одогналм $Г0 8ъ двора ласкою. Поты мого прызнатя».

Тогда судьи обратились къ обвиняемому Яковенку и сказали ему:

— Скажы, чоловиче, по истынній самій правди: що тамъ було межъ вамы?

Яковенко отвѣтилъ:

— Що жъ, панове уряде, якъ перше духовному отцеви росказавъ, такъ и вамъ мовлю. Рано, въ ведилю, прыйшовъ я яъ Клыменкомъ до Павлоноіі хаты тютюну тягты, и иотягнувгаы Клименко выйшовъ съ хаты и стоявъ па воротахъ, а я Любку до того прмводывъ, и вона мени попыішлась, вчьшывъ ій па постели грнхъ тилесвый, тилько жъ не кгвалтомъ: сама вона пипма до хмжи. A Клыменко того не видае. IIo истынвій самій правди мовлю. A що въ день и въ иочи прмходывъ, и тому есті, правда, бо сама мевн нрмходыты казала*.

Судьи въ недоумѣніи переглянулись и затѣмъ спросили вновь ІІавлыху:

— Чому жъ ты но тимъ кгвалти людвмъ не оіювидала?

— Що жъ, панове,—отвѣтила Любка: по истынній самій иравди, въ т«й часъ не стямылася—едно изъ страху, вдруге— що береминна, а втрётье за встмдъ; ажь, aa прыиздомъ, му- жопи своєму сказала».

Этимъ и ограничилось предпарнтельное слѣдствіе. Затѣмъ судьи постановили: «Не маючы мы способу такый судмты судъ, тилко испытаніе одъ обохъ сторонъ запыгалысьмо и одсылаемъ справу до высокого панского (т. е. полковничьяго) суду».

A въ полковомъ судѣ ато дѣло рѣшено было очень быстро. «По вычытаню всимъ въ слухъ инквизиціи, на уряди Керебер- днискомъ выведенои», к внимательномъ ея «нырозуминю*, судъ пе усмотрѣлъ въ дѣлѣ и иривнаковъ какго-либо «кгьа.іту», такъ какъ Любка «кгвалтомъ ue волала, и сталося ett roe въ день, a ue ВЪ НОЧИ», и притомъ въ городѣ, «межи людьми», которые могли бы слышать ея «воланье»,—а призвалъ лишь «самое ихъ обохъ норубство (прелюбодѣявіе) и самоволпое нри- яводеиеся», а потому постановилъ: «абы оные вшетечники Яковенко и Цавлыха буліа виною шіняжною (денежною,) скарани и вязенямъ долгимъ прынужени,—що ся и стало», прибавляетъ писарь, вписавшій декретъ въ актовую книгу.

Такъ была сравпнгельно мягко, вѣроятно изъ снисхожденіи къ ея молодости, покарана «необачная» Любка, легкомыс- леано затѣявшая сыграть роль оскорбленной невинности.

21. „Нестатечная“ жена.

Подтавскій житель Яковъ Семененко женился на молодой вдовѣ съ дѣтьми Ганнѣ Горбанивнѣ, соблазнившись тѣмъ, что у нея было порядочное состояніе: н „грунты", и скотина, н „господарство** немалое. Бракъ оказался весьма неудачнымъ. Вѣроятно, часть вины за это лежала и на мужѣ; ио крайней мѣрѣ Ганна имѣла какіе-то поводы неоднократно жаловаться па него полтавскому протопопу о. Лукѣ Снмеоповичу, н тотъ дважды подвергалъ Якова карѣ—занирадъ его въ „коморку" церковную, куда иопадалн большею частью чужеложники и ирелюбодѣн, если на нихъ жаловались не свѣтскому, а духовному или братскому суду. Ho затѣмъ u сама Ганна перестала „статковаты" (вести себя благоразумно),совсѣмъотбилась отъ рукъ и стала открыто рвать супружескій союзъсъ мужемъ. Она неоднократно бросала семью, подолгу шаталась гдѣ-то „на Водолагахъ,* т. e. въ южной части Слободской Украины, и расиродаиала свою „худобу.** Яковъ Семененко, лониднмому, примирился уже съ тою мыслью, что Ганна—не жена ему больше; но то обстоятельство, что она легкомысленно растрачивала оставшееся послѣ перваго мужа состояніе, сильно его озабочивало: выростутъ ея дѣти u отъ него же, какъ отъ мужа

IHO

ихъ матери н естественнаго ихъ опекуна, потребуютъ отчета, куда дѣвалась ихъ „батькивщына.“ Чтобы обезпечить себя отъ этой отвѣтственности, Семененко въ октибрѢ 1693 года новвалъ свою жену въ нолковый судъ и такъ „скаржился“ на нее:

— Панове! Понявъ я соби въ стань малжеискій Ганну Горбанивну ІІроцыху, невистку Сорокового, и іцо було еи инесепня (прнданаго), тое въ онатрности мил-емъ. Аже теперъ, зъ якогось наущенія бисовского, подвакротне оная жона моя, уступуючы закону, сгану малженского, тулялася одъ мене ио Водол&гахъ и не вимъ де, а тіи свои добра міючи за внесеня, рознымъ люднмь попродавала, и товару рогатого коровъ дви, и кгрупта розпыи, яко то и Пархоменкони Исаевн за пятьдесятъ золотыхъ продала, о чимъ я не видаю.

Iie извѣстно, что говорила въ онранданіе снОей ,,нестатеч- HOCTH^u присутствовавшая здѣсь Ганна, но она „не тяилася⁴*, что „добра свои сама ня свій пожытокъ обернула¹’.

Хотя стороны не нроснли о расторженіи ихъ брачнаго союза, ио судьямъ невольно пришло на мысль, что этой парѣ всего приличнѣе было бы разойтись нодобру, ноздорову. Ho именно потому, чго нросьба о разводѣ пн одиой изъ стороіп. не была заявлена, беэъ чего свѣтскій судъ не могь расторгнтьза- ісонііихъбраковъ,судьа постановили декретъ: _яНе міючи власти на роспусть свнцкій (т. е. учнпить разводъ помимо духовнаго суда), вели.шсьмоЯкову и Ганни статечне въ стани малженскимъ нохри- стіанску жыты; а выдячы, іцо Якпвъ внесенямъ жоны своей абы- намиій (нимало) не завладввъ н не стерявъ ничого, тилко сама реченая Ганна і'орбанивма насвій пожытокъобернула и потомкамъ своимъ утратила, оного Якова отъ внесенн Ганныного въ тнмъ вольного чынымо и въ нотомные часы, ижъ (что) не міетъ

узиаты отъ потомкивъ Ганныпыхъ, Проценкпвъ, жадныхъ турбацій, подъ уложенямъ вины суду духовному таляривь сорокъ, на пана нолковвыка полтавского таляривь сорокъ, а на врядъ мнській полтавскій таляривъ двадцать.**

He совсѣмъ понятно, почему денежная „зарука*^[21] ва нарушеніе дапнаго декрета была положена, между прочимъ, и въ пользу суда духовнаго. Обыкновенно такъ дѣлалось лишь въ тѣхъ случаяхъ, когда лицо, котораго эго могло касаться, или самое дѣло подлежало компетенціи духовнаго суда*, но иски о наслѣдствѣ къ компетенціи этого суда не относились.

22. Позорное клеймленіе прелюбодѣевъ.

Просматривая протоколы коаацкихъ судовъ, легко прійти къ мысли, что изъ всѣхъ заповѣдей Моисеева десятословія въ старой Малороссіи чаще другихъ нарушалась седьмая. Среди тогдашнихъ уголовныхъ дѣлъ едва-ли не самый значительный процентъ составляютъ дѣла о прелюбодѣяніи. Между тѣмъ самая многочисленность такихъ дѣлъ ясно свидѣтельствуетъ O томъ, что этоть порокъ отнюдь не пользовался нриви іегіі й безнаказанности; напротивъ, її тогдашніе суды, и общественное мнѣніе съ патріархальною строгостью относились ко всякимъ проявленіямъ разврата п распущенности. Строже всего кара* лось чужеложство: мужчина за это присуждался къ смертной казни, а женщина —къ сѣчепію у позорнаго столба на баяарной площади и къ расторженію ea брака, если только ничего не имѣть противъ этого ея невиновный мужъ ¹). Простое прелюбодѣяніе, т. е. связь между свободными отъ брачнаго союза лицами, также иногда каралось смертью, uo чаще—сѣченіемъ па площади, выставленіемъ у позорнаго столба, изгнаніемъ изъ города, и въ рѣдкихъ случаяхъ—денежнымъ штрафомъ. Въ интересныхъ запискахъ иаиѣстпаго путешественника ІІанла Алеппскаго, дважды посѣтившаго Малороссію ири Богданѣ Хмельницкомъ, упоминается еще объ одномъ родѣ наказанія'за прелюбодѣяніе. „Намъ говорили,—пишетъ онъ,—что вснвій разъ, какъ поймаютъ въ этой ковацкой странѣ въ прелюбодѣяніи мужчину и жеищипу, тотчасъ собираются около нихъ, обнажаютъ ихъ u садятъ какъ цѣль для пушекъ; это у нихъ неизмѣнный закопъ, и никогда пикто не увернется отъ этого наказанія[22]. Ho такого накаванія, т. e. разстрѣлянія изъ пушки, не существовало, и въ данномъ случаѣ Алеппскій впалъ въ невольную ошибку. Очевидво, ему говорили о привязываніи виновныхъ къ позорному столбу или, то же, о приковываніи къ пушкѣ, а онь могь иерешіачить слышанное. Достойпо вниманія, что въ концѣ XVII ст. въ Малороссіи жива была еще въ народѣ намять о необыкновенно суровой карѣ за чужеложство, очевидно практиковавшейся въ болѣе раннее время, когда населеніе не знало еще другого суда н „нрава", кромѣ своего, „громадскаго",—именно о закаиывапіи внновныхъ въ землю заживо. Вь одномъ процессѣ 1693 г. есть упоминапіе о томъ, какъ мать предостерегала любовника своей замужней дочери, чтобы онъ никому не проговорился объ этой связи: „бо якъ дознается про те старшына, то иевно черезъ те, що у тебе своя жона, а у дочкы моем мужъ есть, будете обое на ростаии (т. e. на перекрестной дорогЬ) укоиани". Въ этихъ слоиахь звучитъ ue только намять о биломъ, но и увѣренность, что эготъ стародавній обычай еще можетъ имѣть примѣненіе.

Ho судебныя кары, какъ бы ни были суровы, могутъ обуздывать развратъ въ его наружномъ проявленіи, но не въ силахъ преслѣдовать его, когда онъ скрывается подъ покровомъ тайны и потому легко ускользаегъ отъ самаго бдительнаго полицейскаго надзора. Ho, какъ мы уже упоминали *), въ то патріархальное время правосудіе въ борьбѣ съ преступленіями имѣло дѣяте.іь- naro союзника вь лицѣ самого общества, вѣрнѣе—ucefl народной массы, неусыпный контроль которой надь каждымъ пзъ своихъ членовъ служилъ могучимъ средствомъ противъ размноженіи всякаго рода преступленій. Для этого всевидящаго и всепроникающаго контроля нѣтъ и пе можетъ быть іінчего тайнаго, сокровеннаго. Извѣстно, какъ трудно и теперь еще въ условіяхъ сельской жнзни укрыться отъ постороннихъ глазъ малѣйшей любовной шашнѣ, самому осторожному роману. Uo' современная народная масса, долгимъ опытомъ отъученнпи отъ вмѣшательства въ чужія дѣла, ноневолѣ пассивно относится кь творящимся на ея глазахъ безобразіямъ и ограничивается лишь пересудами но поводу ихъ, а въ иныхъ случаяхъ и это дѣлать опасается. He тora, пнвлекающямъ гнѣвъ Eco и потому подлежащимъ строгому преслѣдованію. Поэтому всякій, кому было вѣдомо о чьихъ-либо безнравственныхъ поступкахъ, имѣлъ право прійти въ судъ и открыто выступить съобиипсиіемъ, памятуя лишь объ одномъ, что отъ него потребуютъ представленія неопровержимыхъ уликъ, въ противномъ случаѣ опъбудетъ нризнапь _яііотв&рцею“, клеветникомъ, и долженъ подвергнуться такому наказанію, какое по закону угрожало оговореннымъ имъ лицамъ. Чтобы запастись такими уликами, обычай дозволилъ обвинителю подстеречь подозрѣваемыхъ въ преступной связи її, пригласивъ свидѣтелей (а еще лучше—предупредивъ мѣстный урядъ), накрыгь на мѣстѣ преступленія („застаты на злому учинку*) н при этомъ обрѣзать обоймъ иолы бѣлья пли платья. Пойманные немедленно препровождались на урядъ для заключенія подъ стражу, а отрѣзанные куски платья представлялись въ судъ въ качествѣ „лица*, или „иризіі&кп*, считавшейся непререкаемой уликой въ дѣлахъ эюго рода. Кто возбуждалъ обвиненіе, не запасшись такой уликой, тотъ, въ случаѣ запирательства обвиняемыхъ, всегда проигрывалъ дѣло;

наоборотъ,—кому обрѣзали поли, тѣ ничѣмъ уже не моглн _вотвестнсь“ отъ обвиненіи, ибо въ крайнемъ случаѣ обвинитель совмѣстно съ свидѣтелями, „якіе булы при застатьи", могли „ііриоіігою довести" справедливость обвиненія и этимъ окончательно „покоиати" виновныхъ; но до присяги дѣло рѣдко доходило.

Ни въ Литовскомъ Статутѣ, ни въ Магдебургскомъ нравѣ нѣтъ и номшіу о такомъ способѣ клеймленія лицъ, уличенныхъ въ прелюбодѣяніи. Несомнѣнно, это чисто мѣстный, народный обычай, какихъ много бмло выработано вѣковой практикой народнаго суда, но далеко не всѣ они впослѣдствіи бьілн санкціонированы Статутомъ. Въ этомъ обычаѣпужноравличать двѣ суще(ггвенны)і черты: добываніе ,лица* и клеймленіе захваченныхъ на преступленіи. ,Лице*, т. e. поличное, играетъ весьма важную роль въ южнорусскомъ обычномъ правѣ. Лмт. Статутъ трактуетъ n важности „лица" лишь въ дѣлахъ о кражѣ и равбоѣ *), но въ практикѣ обычнаго права его примѣненіе можно указать почти во всѣхъ уголовныхъ дѣлахъ; такъ, на- примѣръ, убійцу привязывали къ трупу убитаго и оставляли въ такомъ положеніи до суда, чіб имѣло значеніе _плица“. Въ тѣсной связи съ _ялнцемь“ находился обычаЛ „личкованья"; о немъ нѣтъ и упоминаніе въ Статутѣ, меяеду тѣмъ мы встрѣчаемъ его именно въ практикѣ статутовыхъ судовъ въ нравобережной Малороссіи. Если владѣлецъ оіыскивалъ украденныхъ у него или сбѣжавшихъ домаіпнихъ животныхъ, а тотъ, у кого они оказались, не хотѣлъ выдать ихъ безъ суда, то въ такихъ случаяхъ приглашался возний, и вь присутствіи свидѣтелей животныя подвергались „личковаиію", т. e. имъ надрѣзывали уши (лошадямъ) иліГ л&ики (птицамъ) и это _яличко^в (отрѣзанныя части) вручаюсь возному для храненія _ядо нрава“, что, очевидно, дѣлалось съ тою цѣлыо, чтобы животныя, о которыхь ^[23] гае.іъ споръ, не были подмѣнены другими ¹J. Подвергали _Члич- кованію® и преступниковъ, т. e. отрѣзывали имъ одно или оба уха, ио это уже было однимъ изъ видовъ іюзорнаго иаквзаніи за воровство. Малорусскій пародпый обычай отрѣзывапія полъ у лидъ, захваченныхъ на прелюбодѣяніи, одновременно совмѣщалъ въ себѣ и орнэнаки „лица", т. e. преступленія, н *линкованія", т. е. клеймленія съ цѣлью лишить преступниковъ возможности замѣнить себя па судѣ другими лицами *), и наконецъ—позорнаго наказанія. Послѣдній характеръ этоѵь обычай удержалъ до конца своего существованія, т. е. почти до пашихъ дней. Еще лѣтъ тридцать-сорокъ назадъ въ глухихь углахъ Малороссіи нерѣдко водили uo селу въ позорной процессіи лицъ, захваченныхъ иа прелюбодѣяніи, предварительно обрѣзавъ имъ *пелену", т. e передній подолъ сорочки.

Весною 1694 года въ с. Ивоичинцахъ, что близъ Полтавы, распространился слухъ, что къ мѣстиой козачкѣ-ндовѣ ІІедорѣ ІІилипихѣ „що-вечора® ходить козакъ Насыль Кнбалеико. До- іпелъ этотъ слухъ и до Ивончинецкаго атамана Рудеикя, и вотъ онъ заходитъ иоздпо вечеромъ къ мѣстнымъ жителямъ Юрку Коломійченку и Ѳедору Уласенку и говоритъ имъ:

— Нидите н піймайте Пылыпыху зъ Кыбалепкомъ, бо те- иеръ, якъ люде повидають, певне застанете обохъ на сквернимъ учыпку. 51 вамъ и третбго осавульцл до того придамъ.

Пошли они втроемъ на дворъ кь Иилиннхѣ, посмотрѣли въ хату—тамъ пикого ne оказалось. Подошли затѣмъ къ „ко- мбрѣ"—слышно, внутри кто-то шепчется.

— Такъ и есть! рѣшили соглядатаи: Це жъ Педора зъ Насылемъ. A ну, Юрку, свиты лыхтарь (фонарь), та будемо вы- сяжуваты двери. ^[24]

Подошли гь фонаремъ—и что же? Дверь оказалась 8ftiiep- TOfl снаружи висячимъ замкомъ. ОторопЬли на минуту соглядатаи. Какъ же такъ? Вь коморѣ какъ-будто есть кто-то, а на дверяхъ виситъ замокъ! Ужъ не почудилось ли имъ, будто тамъ кго-то шептался? И хотѣли било уходить пи съ чѣмъ, но ІІедора сама себя видала. Узнавъ но голосамъ пришедшихъ и догадываясь, зачѣмъ они пришли, она начала бранить ихъ:

— Або я якая нецнота, що до дому мого ходыте мене иересгеригагы?

Тенеръ посланцы уже не сомнѣвались ни въ чемъ: если Педора какимъ-то чудомъ оказаіась въ запертоА снаружи коморѣ, то навѣрное она тамъ не одпа.

— A пу, ІОрку, бйжы за сокырою та будемо выстанов.іяты днерй.

Видя, что дальнѣйшее запирательство приведетъ лишь къ тому, что ей напрасно сломаютъ дверь, ІІилипкха перемѣнила топъ и стала просить:

— Люде добри! He псуйте дверей, а визьмите въ хати за мысныкомъ ключъ.

Досгали ключъ и вошли въ комору. Тамъ оказалась ne одна хозяйка, по и Васыль Кибаленко. Имъ обоимъ тотчасъ обрѣзали полы платья.

— Люде добри, змылуйтесь! Натевамъпивчвартазолотого, тилко не ведить иасъ до старшины.

Тѣ обѣщали отпустить ихъ съ марокъ и шікому не говорить о случившемся, но, получивъ деньги, обманули н отвели „до сильского ратушу*. A на другой день Пилиииха съ Кнба- ленкомъ подъ сгражей были доставлены въ Нолтаву и предстали предъ полковымъ судомъ.

Судьи допросили свидѣтелей „поединцемъ" (отдѣльно каждаго) о томъ, какъ именно были _я8ъимани“ подсудимые, и тѣ согласно разсказали обстолтельствадѣла и при этомъ „презентовали* суду _Илице^в, т. e. отрѣзанныя иолы. Были снрошепы и подсудимые:

— Для чого бы такъ, на IIana Бога н ua карность нос- нолитую не уважаючи, донустылыся злого морубства?

ІІедора ГІи.іипиха отвѣтила:

— A що-жъ, паиове, грихъ мене сииткаит,: хотила-мъ оного Васыля за мужа попяты и для того бму нрмиусты.шсн ua грихъ, aa которымъ власне зъ тиждень жыла. Вильно вамъ, илпоие, ни> хотпты зъ намы чынытм: ііросгупылмсьмо Bory и карвостьі годин есьмо.

Васыль Кибаленко ничего не сказалъ въ свое оправданіе.

Судъ постановилъ декретъ: „запобнгаючы, абы впередъ Кибаленко и Оилыныха булы одъ злого повстагнени (удержаны) ц до спросностеЙ злыхъ не удавались, наказуемъ оныхъ зиачною публикою, то есть столповымъ вязеяяыъ, обохъ спа- раты, при заплаченю вины палежытои панскон и врядовои^м.

Итакъ, не смотря на суровыя кары закона и всеобіціб надзоръ, презирая страхъ ежеминутно грозившаго мозора, находились нсе-таки женщины (о мужчинахъ скажемъ послѣ), отваживавшіяся на крайне опасный въ то время путь любовныхъ увлеченій. Ho это не были жрицы свободной любви. He склонность къ разврату или ноловая распущенность, а несовершенства тогдашняго семейнаго и общественнаго строя чаще всего толкали ихъ на эту опасную дорогу. Эго были на первомъ планѣ—вдовы. Извѣстно, каково безпомощное положеніе вдовы вь теперешнемъ крестьянскомъ быту; не лучше была ея участь u въ старое время. Эта горькая безиомощность и понуждала вдову всѣми мѣрами найти себѣ мужа, и ее не трудно было обольстить, носуливъ ей законный бракъ. He знаемъ, какихъ именно лѣтъ была ІІедора Пилиниха, когда затѣяла романъ сц Кибаленкомъ; но вотъ предъ нами вдова—ножилая женщина, однако и она прибѣгла къ тому же опасному гред- cruy, чтобъ только залучигь себѣ мужа, хотя бы и певѣи- чанаго.

28. Вдова, не получившая дозволенія вступить въ четвертый бракъ.

Въ январѣ 1694 г. пришелъ въ ратушу полтавскій житель, ковавъ Дорошъ Андрущенко и говоритъ бурмистру:

— Колы бъ носл&ты до удовы Мартыныхы Криворото» миськыхъ слугъ, моглы бъ вони зъиматы ей на чужолозгвн, бо видаю пеино, що у неи Иванъ Трохымеико, сердюкъ иихотного полку пана Кожуховського, почуе.

Бурмистръ доложилъ объ этомъ войту, и тотъ далъ дозволеніе послать: Семена, сторожа арматного, Гоылку, „воротного" замкового, и Леська „асаульця*; это и были „слуги мѣскіе", состоявшіе въ распоряженіи магистратскаго уряда u нерѣдко исполнявшіе полицейскія обязанности.

Въ іюлночь эти слуги, вмѣстѣ съ Аіідрущеикомъ, отправились въ домъ Мартыныхи, отбили дверь и нашли сердюка Трохимепка на чердакѣ, босого и „въ едвій кошулн", а его жупанъ и „чоботы" оказались „на лижку“ (кровати) Марты- иипінпомъ. Ему далн одѣться, затѣмъ обрѣзали обоимъ поли платья и отвезли въ ратушу.

Ha другой день интересная нара предстала на судъ. Map- тыпыху Криворотую сироснлн:

— Чому бъ ты такъ, ne намитаючы ua боязнь Божую и на карность посполытую, важылася пры старости литъ своихъ до такой сироспосты удатыся? И одъ которого часу зъ тимъ Сердюкомъ, иоиолняючы таковый грнхъ, ты жыла?

Мартыныха „безъ усякого занриняся" (запирательства) призналась:

— A що жъ, иаиове, грихъ мене синткавъ тлжкый. IIpo- сыла я пречестного отца протопопу полтавского, щобь меие зъ запорожцемъ четвертымъ бракомъ знинчавъ, але йго ммлость отець нротопоиъ въ тимъ мепи иречывъ (отказалъ). Одъ того часу я, не намятаючы ua Нана Бога и встыду лодского, не дбаючы, прыиустылася сбму Иванови, пнхотынцеви, до нопол- неня чужодозтва, и вже тОму недиль зъ чотыри есть, якъ

стала жити зъ нимъ въ еироспости, такъ беваечне, якъ бы зъ своимъ мужемъ, чого Господь Богъ мени, иеужитій, ue тер- иячи и моимъ злимъ днламъ, рачывъ мене видаты на тяжкую публику (иозоръ). Вольно ваыъ, uauoue, худобок> мене карайте, тіідмсо такій їїублйцч не давайте, якон я годиа.

Ho судъ не уважилъ этой иросьби и, слѣдуя „виразному самого добродін его милости папа полковника (Герцика) роска- заню*, лосганоішлъ декретъ: „Мартыииху Крыворотую и Ивана Сердюка ііублице въ нонеднлковый торгъ до стовпа дати (т. e. въ базарниЙ день выставить у позорнаго столба), якою кар- носгю обохъ наказавши, одпустити", взявъ съ нихъ „иину панскую и врядовую".

Слѣдуетъ отм Ьтіігь любоиипіую нодробиость. Домогаясь нстуннгь въ четвертий бракъ, вопреки церковнымъ правиламъ, Mapruuuxa имѣла оноpy своему домогательству ві. дѣйствовавшемъ законѣ к обичаѣ. Вь Магдебургскомъ правѣ объ этомь прямо сказано: „Вольно каждому жениться столько разъ, сколько пожелаетъ, пока безъ жени оставаться не можетъ или не хочетъ, хотя бы ихъ умерло у него три или четыре; такъ точно и женщинѣ, IIO смерти мужей своихъ, волыю иойгн замужъ за ішого“ *). Въ нравобережной Малороссіи (нменыо па Волыни) въ XVI—XVII ів. можно указать нѣсколько примѣровъ четверобрачія и даже иятибрачія, не вызывавшихъ никакого протеста со стороны духовенства. IIо въ лѣвобережной Малороссіи духовенство, какъ видно, старалось противодѣйствовать этому обычаю, что и порождало грѣховные эксцессы вродѣ того, за какой Мартыныха ионесла наказаніе.