Речь присяжного поверенного М. И. Доброхотова в защиту Данилова

Господа присяжные заседатели! Прежде исполнения возложенной на меня господином председателем обязанности защищать подсудимого я считаю нужным напомнить вам те улики, которые были приведены прокурором.

Здесь обращают на себя внимание не только обстоятельства дела, но и само производство следствия. Оно было произведено не в порядке, определенном судебными уставами 20 ноября 1864 года, а в порядке инквизиционном. Я уже обращал ваше внимание во время судебного следствия на допросы подсудимого при этом следствии и на некоторые осмотры, столь важные в настоящем деле. Товарищ прокурора обвиняет подсудимого в трех преступлениях, между которыми и Даниловым не вдруг было найдено соотношение. Следователи, как вы видели из показаний частного пристава Врубеля, находили основательным привлекать различных лиц к обвинению в том же убийстве. Так, например, г. Врубель в донесении своем обер-полицеймейстеру высказал свое убеждение, что все условия, в которых должен был находиться убийца, не оставляют в нем сомнения в том, что преступление совершено каким-то Кашиным. Затем были арестованы и другие лица, и не только в Москве, но и в других городах России! Так, например, один господин, по случаю получения им раны в левую руку в трактире, был арестован и просидел под арестом не одни сутки. Из разных мест получались фотографические карточки заподозренных лиц, и вот, при этих средствах, была добыта фотографическая карточка Кашина, которую Феллер, Шохин и Ильин признали сходной с тем лицом, которое являлось не один раз в магазин к Феллеру. Ввиду таких первоначальных действий следователей я обращаю внимание ваше, милостивые государи, на то, что каждая улика должна быть вами принимаема с особой осмотрительностью, так как по разуму законов ни в ком нельзя предполагать виновности, если вина его не доказана, и, в случае самого молчания подсудимого, молчание нельзя признавать за сознание виновности, а должно изыскивать другие обстоятельства к изобличению виновного.

Вся суть обвинения заключается в том, что личность Данилова и условия, в коих он находился, совпадают с теми предположениями следователей, которые они имели в виду для определения личности убийцы. Если рассматривать обвинительный акт, то первое заключение следователей состоит в том, что убийца был знакомый Попова, так как следователи пришли к заключению, что покойный с кем-то беседовал в той комнате, где найден убитым, и что во время этой беседы ему были нанесены первые удары. Само содержание этого поспешного заключения следователей, вошедшее в обвинительный акт, предупредило то мнение, которое вы могли себе составить при спокойном обсуждении дела. Это показывает, с каким увлечением и рвением комиссия производила настоящее дело. Записка, найденная в бумагах Попова от имени Григорьева о недавнем его возвращении из Тулы, и по содержанию своему не может служить объяснением особого знакомства с Поповым. Подсудимый ее за действительную не признает. Сходство почерка признано экспертами, из которых один высказался, что он потому, между прочим, находит сходство, что у учителя чистописания 4-й московской гимназии, где учился подсудимый, именно такая метода. При таких обстоятельствах признавать записку за написанную Даниловым я считаю неосновательным. Нет также основания приписывать Данилову залог серег, так как следствием не открыто, чтобы кто- нибудь пбручал Данилову их закладывать. Сам обвинитель указывает, что у него знакомство было небольшое. Если залог этот и значился от имени Григорьева, то эта фамилия до такой степени общая, что могло быть и другое лицо с той же фамилией. Попов беседовал с таким человеком, который пил крепкие напитки, но Данилов, как положительно известно, не только не употребляет этих напитков, но даже не может переносить употребления кофе. Заключение, что Попов беседовал с убийцей, именно с Даниловым, едва ли основательно. Я перехожу к другому заключению, что убийца был ранен и обмывал руки в комнате Нордман наверху, а не в кухне. Осмотр указывает, что убийца нуждался в омовении рук; он их также вытер о наволочку и простыню.

Обмывал ли убийца руки, обтирал ли их именно о простыню, это только предположение, которое не следовало и записывать в протокол по точному смыслу ст. 139 уст. угол. суд. Затем, следователи предположили, что у убийцы была ранена левая рука. Между тем в осмотре сказано, что были выдвинуты все ящики, все было разбросано по полу, а потому то, что капли крови текли именно из левой руки, едва ли можно принимать за несомненное. Наконец, если сообразить, что кровавые следы все из левой руки, то, рассчитывая расстояние квартиры Попова от жилища Данилова, обращая внимание на свойство раны и возможность сильного кровотечения, нельзя допустить предположения, чтобы все эти следы были из руки Данилова, ибо, естественно, последствием этого было бы до такой степени сильное физическое ослабление, при котором он едва ли бы мог добраться домой. Затем, следует предположение следователей, что убийцей мог быть только Григорьев, потому что похищение заложенных им перстня и билетов с выигрышами займа, подлог в адресе, неявка за выкупом вещей по публикации относились к нему же, Григорьеву. Предположение это не менее поспешно. Но вы, милостивые государи, слышали объяснения Данилова по всем этим обстоятельствам: объяснений этих нельзя положительно отвергнуть. Адрес с достаточной подробностью указывает ту местность, где жил Данилов, именно на Покровке, в приходе Воскресения в Барашах, в доме Лукина. Данилов действительно жил на той же улице, в том же приходе, в доме Лукина. Я не могу счесть этот адрес подложным тем более, что он должен был быть объяснен Попову и Феллеру еще 17 декабря 1865 года. Я думаю, что тут вкралась простая ошибка при записывании Поповым адреса Григорьева (Данилова). Данилов не заботился о выкупе перстня по публикации, потому что он был заложен им выгодно и выкупать его он не хотел, о чем было объявлено и г-же Соковниной 18 декабря. Поэтому нет «основания признавать адрес и неявку за выкупом вещи сильной уликой.

Затем, по указанию Шохина, Данилов был арестован 1 апреля.

Следователи не могли найти новых доказательств тому, что виновен в убийстве именно он. Они стали основывать обвинения его единственно на его показаниях: того же самого придерживается и господин прокурор. Он не объяснил, что могло бы дать следователям возможность открыть его отношения к Попову. Самое первоначальное сокрытие этих отношений и известных

ему обстоятельств дела весьма возможно и естественно, и нет никакого основания объяснять его в смысле какого-либо участия в преступлении. Такое сокрытие часто является в юридической практике единственно из личного расчета, чтобы не подвергаться тем неудобствам, которые влечет за собой прикосновенность к делам, подобным настоящему. У Данилова была ранена левая рука, и удар был нанесен неизвестным лицом. Я позволю себе при этом сделать одно предположение, на которое и обращу ваше внимание, господа присяжные. Если бы Данилов был в числе убийц, то при таком кровоизлиянии, которое могло быть из его раны, он должен был запачкать кровью подкладку левого рукава гораздо более, нежели это найдено по осмотру. Между тем как те кровавые пятна, которые найдены при осмотре в рукавах, по отзыву врачей на судебном следствии, могли явиться при вдевании одной руки в рукав другой. Обвинительный акт указывает на то, что у Данилова был синий сюртук, которого следователи не нашли при его заарестовании, причем придается этому обстоятельству такой вид, что сюртук скрыт именно потому, что на нем была кровь, следы преступления. Из судебного следствия вы, милостивые государи, могли заметить, что свидетели Жуковский и Трусов видели этот сюртук и после января, а Жуковский даже сказал, что сюртук этот был у Данилова незадолго перед его арестом. Но если бы была кровь на сюртуке, то она оставила бы следы и на подкладке пальто, а между тем кровавых пятен на подкладке не было. Трусов заметил же на наружной стороне полы пальто пятна крови, но о пятнах крови на сюртуке ни,Трусов, ни Жуковский ничего не говорили. Из присяжного показания свидетелей Степанова и Гольма видно, что у порога входной двери было много следов крови от подошв обуви, замаранных кровью.

Если это действительно так, то, принимая в соображение, что убийцей оставлены калоши, на следах сапогов остались бы знаки крови. Между тем сам обвинитель заметил, что, покупая новую вещь взамен старой, Данилов обыкновенно оставлял последнюю в той лавке, где делал покупку, и что на подошвах тех сапог, которые были оставлены Даниловым у сапожника и которые по замеченным пятнам были вытребованы для исследования, никаких следов крови не оказалось. Феллер говорит, что 8 января он был у Попова, но в его комнату не входил, а был принят во входной комнате, причем заметил, что у Попова были посетители и на лестнице стояли две пары калош. Из следствия видно, что при осмотре 14 и 15 января 1866 года также на лестнице найдено две пары калош, из которых одни принадлежали будто бы Попову, а другие неизвестному лицу. Это дает мне повод м основание предполагать, что и те и другие калоши принадлежали неизвестным лицам, и не думаю я, чтобы какие-нибудь калоши из них принадлежали Попову; принадлежность же Данилову этих калош не доказана. Теперь я считаю возможным перейти к показанию Данилова 6 апреля 1866 года, но прежде замечу, как естественно и возможно запирательство со стороны лица, привлеченного к делу, особенно при прежнем порядке следствия, когда запирательство было одним из самых обыкновенных явлений. Вот почему я не могу придавать особенное значение, в смысле улики, запирательству Данилова после его заарестова- ния. Он уже уговорился со своей сестрой в день самого происшествия, 12 января, чтобы не доводить о случившемся поранении до сведения полицейских людей. Почему же, однако, Данилов не донес? Данилов был женихом, предполагаемый брак не одобряли его родители, и так как по этому обстоятельству возникли не совсем приязненные отношения между г-жой Соковниной и его родителями, то всякое сведение о продолжении сношений Данилова и Соковниной возбуждало неудовольствие как отца, так и матери. А так как 12 января он был в квартире Попова для исполнения поручений г-жи Соковниной, то по согласию с сестрой своей придумал объяснение о нанесении ему раны на улице в Средне-Кисловском переулке.

Господин товарищ прокурора этот рассказ Данилова о получении раны считает уликой, но вы, господа присяжные, при вашем знании действительной жизни дадите истинную оценку этому обстоятельству и, вероятно, не придадите ему значения улики. В первоначальном запирательстве и этом объяснении поранения, высказанном родителям, видна единственная цель — отстранить себя от дела. Умолчание о том, что он был на месте преступления, не может быть признано укрывательством. Наконец, 6 апреля он решился рассказать все, что было на самом деле. Вспомните, что это было при инквизиционном процессе; при показаниях требовались мельчайшие подробности и объяснения. Вот почему в показание Данилова могло попасть и то, чего на самом деле не было, как, например, получение писем и некоторые объяснения о подробностях. Когда он шел по лестнице, он увидел что-то, какую-то темную человеческую фигуру. Его спрашивали после привода на место, что он именно видел, и в показании его значится, что он видел труп Нордман. Весьма важно, как объяснить рану, нанесенную ему в левую руку, и легкие поранения на правой руке, последовавшие, по словам Данилова, от того, что он правой рукой прихватил кинжал, которым была ранена левая рука. Мне кажется, что подробного и точного объяснения нельзя и требовать от Данилова. Наблюдение и внимательность естественно уменьшаются при внезапном грубом влиянии на чувство, а само собой ясно, что Данилов был поражен тем положением, в которое он попал при встрече с нападавшим на него лицом. Само собой разумеется, что свойство ран правой руки обусловливалось тем, что лезвие кинжала могло быть не на всем протяжении одинаково остро, и Данилов естественно мог ухватиться за ту часть лезвия, которая была ближе к ручке и, следовательно, тупее. Поэтому отрицать объяснения Данилова о получении им раны положительно нельзя. Затем, похищение из квартиры вещей или чего-либо другого могло быть сделано' даже и не убийцами, тем более не Даниловым. Когда он явился в квартиру Попова и тем самым побудил, их торопиться удалением из квартиры, они, из опасения быть захваченными, естественно должны были остановиться в своем грабеже, и найденный около комода пятирублевый билет указывает именно на эту поспешность ухода убийц из квартиры Попова. Притом от 12-го до 14-го числа, как видно из судебного следствия, могли входить в квартиру Попова и другие, не участвовавшие в убийстве лица. Весьма вероятно, что убийцы нанесли смертельные удары Марии Нордман в то время, когда она воротилась в квартиру из аптеки и не заперла входной двери, а Данилов мог явиться в ту же квартиру весьма скоро после ее прихода; по его же удалении после поражения убийцы могли, заперев на крючок дверь и таким образом окровавив крючок, возвратиться вновь в квартиру лишь для захвата того, что могло служить к открытию их личности. Образ жизни Данилова не дает повода к предположениям, что им было сделано похищение вещей и денег. Он получал 70 рублей ежемесячно при готовом содержании в родительском доме. При таком положении можно было иметь и хорошего извозчика, и приличное место в театре, изредка даже ложу и т. п. Если господин товарищ прокурора мог заметить в этом некоторую роскошь, то мне кажется, что это легко объяснить тем, что в январе жизнь течет обыкновенно веселее и живее. Обвинитель обращает внимание на слова, сказанные убийцами Данилову: «Ах, это вы!», но мне кажется, что если, во-первых, допустить, что Попов беседовал с убийцей, то Попов, предупрежденный Феллером о приходе Григорьева, заложившего ему перстень и билет, мог сообщить об этом убийце, даже показать этот перстень убийце, а последний после совершения убийства мог встретить Данилова вышеприведенными словами; во-вторых, убийца, зная адрес Григорьева, мог заметить его физиономию и передать конверт с билетом при встрече с ним. Товарищ прокурора указывает на несообразность в способе получения билета. Но какая же сообразность в том, что Данилов, будучи убийцей и зная, что билет заложен Феллером Попову, предъявил его к залогу в контору Юнкера под своей собственной фамилией, хотя ему не могло не быть очень хорошо известно, что номера билетов у закладчиков записываются в особые книги? Притом нельзя не заметить, что Данилову, если бы он был убийцей, незачем было утверждать, что этот билет именно тот, который он отдал для залога у Попова Феллеру, так как в серии 50 номеров, и ему представлялась возможность сказать, что этот билет не тот, который им был отдан Феллеру. Обвинитель утверждал, что убийство совершено одним лицом. Я имею основание утверждать, что убийство совершено никак не менее как двумя лицами. Нет сомнения, что калоши, найденные при осмотре квартиры Попова на лестнице, забыты убийцами; что одна пара калош принадлежала Попову, ничем не доказано. Принимая в соображение объяснение Данилова, весьма естественно предполагать, что убийцы стремглав бросились вон из квартиры, забыв даже калоши, а оказавшееся на вешалке неизвестно кому принадлежащее пальто может служить подтверждением сделанного мной предположения. Обвинитель говорит тоже об обстоятельствах, изобличающих Данилова в воровстве-мошенничестве и присвоении чужого имущества. При судебном следствии вы, милостивые государи, видели, что г-жа Соковнина сознательно относилась к цене перстня, но Данилов не воспользовался той ценой, которая ему была объявлена: он передал деньги Соковниной, как видно из обстоятельства дела, не указав на те мелкие издержки, о которых г-жа Соковнина не требовала от него и отчета. Я здесь никакого мошеннического поступка не вижу.

Что касается до присвоения Даниловым не принадлежащих ему фамилий, то я могу признать присвоение непринадлежащей фамилии лицом, когда оно это делает для обозначения, так сказать, номера вещи. Закон видит в присвоении чужой фамилии или поступок тщеславный, или соединенный с каким-либо преступлением. В поступке Данилова ни того, ни другого не видно. При закладе у г. Рамиха Данилов назвал себя в 1864 году Новосильцевым, потом у Попова — Григорьевым. У Попова в книге встречается фамилия Старый Леонтьев, который нигде не отыскан, и эта личность не могла, по моему мнению, быть оставлена без внимания сыскной полиции. Товарищ прокурора указал, что хотя Дацялов и был молод, но в таких отношениях, которые указывают на него как на вполне развитого человека. Он был жених, говорит товарищ прокурора, он упомянул и о других обстоятельствах жизни подсудимого все для того, чтобы доказать, что Данилов не представляет тех данных, при которых присяжным представлялась бы возможность оказать Данилову снисхождение. Я позволю себе заметить, что желание жениться нисколько не доказывает зрелого развития; я полагаю, что человек в более развитом положении никогда не решится так легко на такой важный шаг, как переход из холостой жизни к семейной. Сама легкость, с которой Данилов намеревался приступить к исполнению обязанностей семейного человека, по-моему, отнюдь не указывает на удовлетворительность его умственного и нравственного развития. Он еще был только на 2-м курсе юридического факультета. Жизнь в родительском доме, занятия уроками, незначительное знакомство не доказывают еще возможности приобретения житейской опытности. Товарищ прокурора по незначительному числу лиц, с ним знакомых, заключает об отсутствии у него теплоты души; но вы, господа присяжные, видели здесь на суде его семейство, видели положение отца и сестры; мать не могла явиться в суд. Вы видели, что эти люди из той среды, где свято хранятся семейные добродетели, следовательно, блюдется и теплота души. Я уверен, что после этого указания вы не согласитесь с таким предположением обвинителя, особенно если обратите внимание на то, что время Данилова было посвящено не знакомствам, а урокам и другим деловым занятиям. Товарищ прокурора указывает на то, что заклон уже сам по себе смягчает наказание несовершеннолетним; но вы имеете право по закону оказать подсудимому снисхождение по соображении обстоятельств дела

ill

и того, что вам известно о прежней жизни подсудимого. Товарищ прокурора обратил ваше внимание на поведение подсудимого во время судебного следствия; но я не думаю, чтобы эта мелочь в сравнении со свойством обвинения заставила вас смотреть на дело в том же свете и имела влияние на ваше убеждение. Во всяком случае, я уверен, что приговор ваш будет основан на вашей опытности и знании действительной жизни.

<< | >>

↑

Источник: С. М. Казанцев. Суд присяжных в России: Громкие уголовные процессы 1864—1917 гг.— Л.: Лениздат.—512 с., ил.. 1991

Еще по теме Речь присяжного поверенного М. И. Доброхотова в защиту Данилова:

- Гражданское судопроизводство России - Судебная сексология - Судебная экспертиза - Теория доказывания - Уголовное судопроизводство Р. Беларусь - Уголовное судопроизводство России -