Речь присяжного поверенного ?. И. Урусова в защиту Савицкого

Господа судьи, господа присяжные заседатели! Заканчивая свою речь, почтенный представитель обвинительной власти относительно мотива убийства выразился так: «Это чисто мое предположение, а как вы к нему отнесетесь, дело вашей совести».

Потребовалось сначала установить время убийства Савицкой. «23 марта 1889 года,— говорит обвинитель,— Савицкий ушел из дома в восемь часов утра, а в девять калитка уже была заперта висячим замком, значит, убийство совершено между восьмью и девятью».

мени события представляет большие трудности в особенности в такой среде, где не употребляют карманных часов и вообще мало обращают внимания на время. Здесь же вопрос в нескольких минутах, а свидетели даже часы определяют только приблизительно: не то восьмой час, не то девятый, а может, и десятый...

Итак, время события не установлено, а пока не установлено это первое, главное обстоятельство, не установлено ничего. Еще темнее цель преступления. Обвинитель говорит: «Цель, очевидно, не ограбление, потому что ничего не похищено,— это сказал сам Савицкий». Но если бы Савицкий был убийцей, то он, конечно, сказал бы, что деньги похищены, и показать противное было бы невозможно. Ограбление не удалось. Убийца не нашел денег. Что ж из того? Разве неудача изменяет характер преступления? Но цель ограбления доказана: во-первых, тем, что, как значится в обвинительном акте, Савицкая слыла зажиточной женщиной; во-вторых, тем, что у Савицкого действительно оказалось на 500 рублей серий в этом ягдташе; в-третьих, тем, что жалованье лесовщикам одно время выдавал Савицкий,— значит, все знали, что деньги в этом доме водятся.

Итак, цель ограбления, подтверждаемая перерытым сундуком и комодом, ясно доказана, а другую цель — желание отделаться от жены — сам обвинитель считает только своим предположением.

Далее, господин товарищ прокурора утверждает, что убийство не могло быть совершено посторонним, так как убийца знал и обстановку, и то, что есть топор. Но и это неверно. Первоначально и Савицкий, и следователь приняли топор за орудие преступления, даже кровяные следы на нем видели, но впоследствии, как вы слышали, самое тщательное научное исследование не обнаружило на топоре следов крови. Следовательно, остается совершенно неизвестным, этим ли именно топором совершено убийство, а потому падает и предположение, будто убийца — непременно знакомый с домом человек. Орудия убийства налицо нет.

Итак, главное, что необходимо для обвинения,— время, цель и способ совершения преступления не установ-' лены. Какая же возможность обвинять в таком преступлении Савицкого и Галкина — по предварительному соглашению? Это, очевидно, невозможно. Не подумайте, что говорит вам это защитник, у которого взгляд на вещи

может быть односторонним. Нет. К такому же выводу пришла и сама обвинительная власть. Следствие в 1889 году было приостановлено: виновный не был обнаружен, Галкин_был освобожден. Таким образом, ясно, что до доноса Овчинникова улик против Галкина и Савицкого не было.

6 мая 1895 года, приблизительно ко времени истечения погасительной давности (сокращенной Всемилости- вейшим Манифестом), является Овчинников и дает у судебного следователя свое показание. Это краеугольный камень обвинения. Посмотрим, что это за камень.

По словам Овчинникова (23 марта 1889 года, в день убийства, утром, в восемь часов), он нес фельдшеру Рисковскому почтовую книгу для расписки в получении лошади для командировки по распоряжению земской управы. Книга эта была вам предъявлена. Оказалось, что расписка фельдшера в ней есть, но что помечена она не 23-м, а 22 марта, а 23-го никакой записи нет.

Эта книга, господа, есть документ, а все рассказы Овчинникова о возможности ошибки в числе остаются рассказами, которые нужно принимать на веру. Но можно ли вообще верить Овчинникову?

Он рассказывает, что, приближаясь к дому Савицкого, не доходя саженей 50 или 60, т. е. 150 или 180 шагов, он услышал три глухих удара, «как в худой черепок», женский крик и слова: «Плут, мошенник, убил, скажу, скажу!» Слова эти доносились будто из печной трубы. Кажется, трудно представить себе более слепую несообразность: три глухих удара расслышать за 180 шагов в зимнее время, когда окна и двери заперты, расслышать слова сквозь трубу, удары по черепу называть ударами в худой черепок... Все это такие несообразности, что и обвинитель им, по-видимому, теперь плохо верит, предоставляя вам самим разобраться в показании Овчинникова.

Мальчик, по слонам Овчинникова, стучал рукой в окно. Свидетели Соловейчик и Шумилов удостоверили здесь, что окно дома Савицкого не только одиннадцатилетний мальчик, но и взрослый рукой достать не может. К тому же перед домом запертый палисадник. Наконец, мальчик Седов, допрошенный два раза, положительно заявил, что никто к нему в тот день не подходил и ни с кем он не говорил, никого он не видел.

Ложь Овчинникова обнаружилась во всей своей красе. Прокурор говорит, что у Овчинникова нет никаких причин лгать: у него не было вражды с обвиняемым. Но люди лгут вовсе не потому, что имеют к тому какую-нибудь особенную причину. Ложь сама в себе заключает известную привлекательность. Во-первых, это род творчества, где действует вдохновение. Потом, это удовольствие для самолюбия; господство над тем, кто верит. Ложь дает временное значение, блеск, чуть не власть лжецу. Что такое был Овчинников? Кто знал Овчинникова? А теперь Овчинников прославился. Я готов был бы допустить самое выгодное для него предположение, что лгал добросовестно, смешал, как безграмотный, 22 марта с 23-м и стал жертвой самообмана, но должен сказать, что все его выдумки о мальчике, о разбитом черепке и прочем носят на себе характер крайне бездарной, аляповатой, но и злостной лжи.

И вот из-за этого изумительного вздора двое людей полтора года томятся в остроге, угнетены ужасающим обвинением, основанным на предположениях!

Что же еще, кроме бредней Овчинникова, представило нам обвинение против Савицкого? Оно вызвало свидетелей, имевших с ним личные ссоры,— и свидетели говорили нам о его дурном, по их мнению, характере. Целый ряд других свидетелей, напротив, показали, что Савицкий был очень добрый муж и отлично жил с женой. Обвинитель находит странным разговор Савицкого с Галкиным. Зачем ему было спрашивать, «что делает жена»? Такой вопрос приличен был бы, по мнению обвинителя, только новобрачному. По-моему, ни в разговоре, ни в вопросе ничего нет странного. Самый обыкновенный разговор. Далее, обвинитель говорит: «Савицкий был слишком спокоен... бросился к лошади». Но свидетель Соловейчик показал, что Савицкий плакал, всплеснул руками... Каким же способом должен был он выражать отчаяние? А что он пошел смотреть, не уведена ли лошадь, опять-таки вполне естественно. Ведь лошадь — это, господа, капитал для бедного человека... Савицкая, по словам Смирнова, будто бы жаловалась ему, мяснику, что муж ее, дня за два до происшествия, чуть не убил утюгом. Рассказ этот опровергался целой массой свидетельских показаний. Смирнов здесь, под присягой, ничего не показал и только с величайшими усилиями сказал, что подтверждает свое показание, данное на предварительном следствии. Я этому рассказу не придак* никакой веры. Когда случается происшествие, о котором все говорят, всегда находятся люди, желающие отличиться какой-нибудь новостью, хотя бы и в ущерб истине. Обвинитель даже в смерти Александрова, первого мужа На-

тальи Ивановны, желает видеть что-то странное, а тот объелся сырой рыбой и умер. Самая прозаическая смерть, без романтических прикрас. «20-летний Савицкий,— говорится в обвинительном акте,— женился на 60-летней Наталье Ивановне». Но ему, как мы видели, было 23 года, а ей 43. Наконец, обвинение все время старалось подчеркнуть, что Савицкий скоро после смерти своей жены женился на другой. Но и это обстоятельство оказалось лишенным всякого романтизма: женился

Савицкий на вдове потому, что нужна в доме хозяйка. Никакого знакомства до того с вдовой не имел, никто об этом и намека не высказал. Теперь у него двое маленьких детей — младшему восьмой год,— и живется им без отца очень плохо. Горемычная семья ждет не дождется вашего приговора. Неужели слезы и молитвы их могут быть напрасны? Нет, господа присяжные заседатели! Не защита, а ваш собственный разум и сердце давно разъяснили это дело. Савицкого нельзя обвинить, и я уже слышу ваш приговор: «Нет, не виновен!»