Речь присяжного поверенного Н. П. Шубинского в защиту Галкина

В этом деле есть одна сторона, прежде других объединяющая всех участвующих в рассмотрении этого дела,— это тайна, лежащая на нем. Мысль с неудержимым любопытством стремится разгадать роковое событие прошлого.

Кто же совершитель убийства? Чьей рукой пролита кровь? Кто должен ответствовать за отнятую человеческую жизнь? Но каких усилий ни стоило нам нынешнее заседание, оно не поднимает завесы над прошедшим, и мрак, покрывающий его, лишь сгущается сомнениями настоящего. А между тем лихорадочное желание рвется к разгадке, и не оно ли настраивает воображение главного свидетеля по делу Овчинникова? Не результат ли этого неудержимого стремления узнать сущность дела смелость его показания? Во всех нас неясность и сомнения вызывают отступление перед каким-либо решительным выводом. Он же, наоборот, как бы под давлением сомнений чувствует в себе решимость для утверждения более чем призрачных фактов. Но о его показании подробная речь впереди.

Представлю пока краткий ответ на доводы обвинителя. Он поставил перед собой существеннейший по делу вопрос: какая цель была у преступника? И, однако же, не представил даже и попытки разрешить его.. Ибо указания на факты, сделанные им, стоят без прямого вывода с этим вопросом. Он исходит из положения, что на топоре кровь была замыта, называя топор мертвым неподкупным свидетелем. Пусть он таков. Но тогда не будем извлекать из него более того, что он дает. Химическая, микроскопическая и спектральная экспертиза врачебного управления прямо заключила, что топор никаких следов крови не имел. А уже на факте принадлежности этого топора дому Савицких построен вывод, что преступником был человек, знавший близко обстановку того дома. Вот какие проблематичные последствия может рождать один ошибочно признаваемый в процессе факт. Перечислять детально все представляемые против Галкина улики, я думаю, вполне излишне. Оценка их уже сделана в первый период возбуждения этого дела.

Еще в 1889 году все данные, кроме показания Овчинникова, подверглись оценке со стороны обвинительной власти и суда и были найдены недостаточными "даже для предания Галкина суду. Значит, центр нынешнего процесса, его окончательное определение зависит от значения, какое может быть придано показанию Овчинникова. Что это такое? Исповедь души, безмолвствовавшей в течение шести лет, во имя чего-то неведомого обрекшей себя к безмолвию перед правосудием и обществом, стремившимся узнать правду? Или это бред, сон, дошедший до веры в них, как в событие действительной жизни? Я думаю, последнее вернее всего. Трудно решить настоящий источник такого состояния в человеке. Несчастиями ли жизни, физическими ли недугами, нервным расстройством или мистическим напряжением — не берусь решить — пробужден этот рассказ свидетеля, не только не оправдываемый, но поражаемый в каждой своей подробности показаниями остальных свидетелей. В анализе его я не буду повторяться касательно подробностей, разобранных моим сотоварищем по защите. Это показание слишком богатая, можно сказать, неисчерпаемая тема для целого ряда оценок, каким может быть подвергнуто оно. К подробности, всем бьющей в глаза, что зимой на расстоянии 180 шагов невозможно слышать криков, исходящих из глубины дома, присоедините соображение, что печка, которую считают проводником звука, в то время была наполнена дровами, которые должны были препятствовать прохождению звука. Но лучше всего чисто логическая оценка бьет разумность показания этого свидетеля. Овчинников изображает такую картину: он слы- шит крики, глухие удары, слова «убийца» из дома Савицкого. Подходит к нему и видит выходящим из калитки двора самого Савицкого и запирающим на замок калитку. А 20 минут спустя он наблюдает бегущим по целику огородов — сначала дома Савицкого, потом Батыхова — обвиняемого Галкина. Что это за картина? Какой из нее вывод? Только один, что преступление сделано двумя — Галкиным и Савицким вместе. Тогда какой разум в действии Савицкого, запирающего на ключ Галкина вместе с жертвой их преступления? Зачем Галкин остается эти 20 минут там, где только что пролита им кровь? Ему надо бежать, в этом его спасение.

Ведь нельзя же трактовать событие так: для Савицкого нужна смерть жены, и он уходит после убийства; для Галкина—грабеж, и он остается. Да ведь это грабеж самого Савицкого. Вот логический вывод из показаний Овчинникова. В нем даже и на следствии, желавшем такого свидетеля, однако же, усомнились и попросили Овчинникова чем-либо подтвердить свой рассказ. Он представил книжку содержимой им земской почтовой станции, сказав: я шел с этой книжкой мимо дома Савицкого, чтобы дать фельдшеру расписать- ся в получении лошади для проезда, и он расписался. Читаем книжку, и в ней расписка фельдшера не 23 марта — день убийства, а 22-го, в 10 часов утра. Говорят, это дшибка. Но это должно быть доказано. И доказательство во власти утверждающих. Почему не позвать фельдшера? Он дал бы окончательный перевес тому или другому мнению. Недостатки же следствия не должны быть поставлены на счет обвиняемого. В отношении Галкина Овчинников показал, что, возвращаясь от фельдшера, видел его шедшим целиком сначала по огороду Савицкого, а потом Батыхова, и когда Галкин вышел на дорогу, то они встретились. Здесь, на суде, Овчинников добавил против следствия, что он спросил Галкина: «Откуда ты?»— а тот ответил: «От Савицкого, да заперто». Галкин, по словам Овчинникова, был мокрый, т. е. покрыт потом. Припомните теперь показание понятого Шумилова, который в день убийства осматривал следы в доме Савицкого и нашел лишь один след к забору, отделяющему огород, но огород осматривать не стал, ибо след этот там же на дворе повернул обратно к дому. А свидетельница Соловейчик прямо удостоверила, что для того, чтобы попасть на огород Батыхова из дома Савицкого, не было никакой надобности лезть через огород Савицкого, а можно было пройти через изгородь, прямо отделяющую двор Савицкого от огорода Батыхова. Значит, здесь дело какой-то иллюзии, какого-то непостижимого обмана зрения. Добавьте сюда же, что Галкин весь день и все утро был в огороде и на глазах целого ряда лиц, которые прямо удостоверяют, что никакой перемены ни в лице, ни в голосе, ни в одежде никто из них не заметил.

А это изумительно. Он шел по целику снега, если верить Овчинникову, имел истомленный вид. Я полагаю, всех этих данных вполне достаточно для определенной оценки показаний Овчинникова. Тут какой-то оптический обман, менее, конечно, страшный того, в который может впасть правосудие, доверившись ему.

Я бы мог еще назвать ряд оправдательных данных для Галкина, но думаю, что они без напоминания достаточно памятны вам. Позвольте мне перейти к заключительной мысли моих объяснений. Быть может, вы остановитесь перед вопросами: а все же преступление есть, кровь пролита, жизнь человеческая погублена? Но помните, вы караете преступника, а не преступление, которое составляет роковой, непоправимый факт жизни. В судебной истории загадочные процессы не редкость. Как же относиться к ним? По поводу них я назову вам призыв одного знаменитого французского адвоката. Он говорил: «Если все напряжение воли, все усилия человеческого ума, опыта, знания остаются напрасными в раскрытии преступления, правосудию остается безмолвствовать перед таким положением вещей. Оно должно отпускать людей освобожденными, так рассуждая: «Значит, сам Бог решил изъять это дело от земного правосудия и оставить до Своего суда решающее слово над ним». Я думаю, это именно такой процесс. И только такое отношение к нему с вашей стороны будет наиболее справедливым и разумным.

Присяжным заседателям было предложено только два вопроса о виновности подсудимых. Вердиктом присяжных они были признаны невиновными.

<< |

↑

Источник: С. М. Казанцев. Суд присяжных в России: Громкие уголовные процессы 1864—1917 гг.— Л.: Лениздат.—512 с., ил.. 1991

Еще по теме Речь присяжного поверенного Н. П. Шубинского в защиту Галкина:

- Гражданское судопроизводство России - Судебная сексология - Судебная экспертиза - Теория доказывания - Уголовное судопроизводство Р. Беларусь - Уголовное судопроизводство России -