Введение

Авторы настоящего издания независимо друг от друга подготовили и опубликовали в 2003—2006 гг. статьи по проблемам современной российской уголовной политики1.

Данные публикации объединяет много сходных оценок состояния криминальной ситуации и уголовной политики.

Авторы решили объединить свои труды в одной работе (естественно, дополнив и развив содержащиеся в

них идеи), с тем чтобы совместно попытаться на теоретическом уровне предложить решения проблемы преодоления кризиса современной российской уголовной политики и связанных с этим кризисом тенденций радикально-либерального и радикально-репрессивного подходов в борьбе с преступностью.

Говоря о кризисе российской уголовной политики, мы прежде всего имеем в виду ее неадекватность криминальной ситуации, в которой оказалось российское общество. Эта неадекватность имеет количественные характеристики. Их можно проследить на анализе уголовной статистики. Если взять за базовый период 2002 г. (год, когда вступил в силу новый Уголовнопроцессуальный кодекс РФ, установивший «новые правила игры» относительно системы учета преступлений), то окажется, что в 2005 г. по сравнению с базовым годом общее число зарегистрированных преступлений возросло на 40,7% (в абсолютном отношении — более чем на 1 млн преступлений). При этом количество нераскрытых преступлений увеличилось за этот период на 79,4% (более чем на 734,5 тыс. преступлений).

Особенно заметно за этот период возросло число грабежей — более чем на 100% и разбойных нападений — на 42,1%.

Относительно стабильно выглядит ситуация с тяжкими преступлениями против личности: число убийств даже сократилось на 4,5%, а количество умышленного причинения тяжкого вреда здоровью уменьшилось на 1,1%'.

Поскольку новые правила, установленные УПК РФ, по замыслу законодателя должны были способствовать, помимо прочего, снижению преступности, то произошедший вместо этого явный ее рост как раз и говорит о кризисных явлениях в уголовной политике.

При этом мы учитываем тот факт, что в анализируемый период в правоохранительных органах предпринимались серьезные меры по наведению порядка в учете и регистрации преступлений. Например, ваплеск регистрации преступлений, безусловно, был вызван реакцией правоохранительных органов на совместный приказ Генеральной прокуратуры РФ и МВД России от 16 мая 2005 г. № 18/350 «О мерах по укреплению законности при вынесении постановлений об отказе в возбуждении уголовного дела». В результате этой реакции сразу после выхода данного приказа (в июне 2005 г.) был установлен рекорд месячной регистрации преступлений за 15 лет начиная с 1991 г. (32 167 преступлений)2.

Но мы уверены, что только мерами ужесточения регистрационной дисциплины объяснить рост числа преступлений на 1 млн весьма сомнительно. Здесь действуют три основных фактора: общее нездоровье общества, кризис уголовной политики и улучшение системы учета и регистрации преступлений. Причем последний фактор, по нашему мнению, имеет наименьшую степень влияния.

Более того, мы уверены, что в анализируемый период огромное число преступлений осталось незарегистрированными в правоохранительных органах во многом из- за «странностей» нового УПК РФ. Об этом, в частности, свидетельствует постановление Конституционного Суда РФ от 27 июня 2005 г. № 7-П по делу о проверке конституционности положений ряда норм УПК. РФ в связи с запросами Законодательного Собрания Республики Карелия и Октябрьского районного суда г. Мурманска. В нем признаны не соответствующими Конституции РФ положения ряда норм УПК РФ в той лх части, в какой они не обязывают прокурора, следователя, органы дознания и дознавателей принимать по заявлению лица, пострадавшего в результате умышленного причинения легкого вреда здоровью (ст. 115 УК РФ) и побоев (ст. 116 УК РФ), в том числе совершенных из хулиганских побуждений, меры, направленные на установление ЛИЧНОСТИ ВИНОВНОГО в этом преступлении и привлечение его к уголовной ответственности.

Нормы УПК РФ, признанные неконституционными, приводили к фактической безнаказанности значительного количества хулиганов, членов организованных преступных групп и экстремистских формирований, которые побоями терроризировали свои жертвы, зная, что их действия не повлекут адекватной реакции со стороны правоохранительных органов.

Практически полностью в латентной части находится так называемое рейдерство (мошеннический, силовой захват преступлений) как новая, наиболее криминальноэффективная форма организованной преступности3.

Рейдеры сейчас — это специализированные группы в структуре преступных сообществ либо автономные группы, действующие как киллеры — «на заказ». В основе современного российского рейдерства — коррумпированные связи членов преступных сообществ с арбитражными судами, правоохранительными и налоговыми органами.

О кризисе российской уголовной политики свидетельствует также анализ изменения состояния преступности за длительный период времени. Впервые рубеж в 1 млн преступлений количество зарегистрированных преступлений в России превысило в 1980 г. (1028 тыс.). Рубеж в 2 млн преступлений был превышен в 1991 г. (2168 тыс.), а в 3 млн — в 1999 г. (3001 тыс. преступлений). Иными словами, отмечалась закономерность, в соответствии с которой для увеличения числа зарегистрированных преступлений на 1 млн требовалась дистанция в 10 лет[.

Но с 1999 по 2002 г. число зарегистрированных преступлений при всех усилиях по наведению порядка в их учете сократилось почти на 0,5 млн. А после 2002 г. происходят какие-то «невероятные» события, в результате которых число преступлений к концу 2005 г. вновь возрастает, но уже на 1 млн и достигает 3554 тыс. Получается, что привычный 10-летний срок для такого увеличения «заменен» на трехлетний. Это, по-видимому, и называется «криминальным взрывом». Причем происходит данный «взрыв» на фоне введения во многом усложненной системы учета и регистрации преступлений по новому УПК РФ и при значительной декриминализации преступных деяний, которая осуществлена в связи с изменениями в УК РФ в конце 2003 г.

В данной связи мы и говорим о кризисе российской уголовной политики. Причины указанного кризиса, по нашему мнению, во многом определены преобладанием радикально-либерального подхода в проведении судебной реформы и последующих реформ уголовно-процессуального и уголовного законодательства.

Особенно негативно радикально-либеральный подход в уголовной политике проявляется на Северном Кавказе, который стал детонатором криминального насилия в России.

Осетино-ингушский конфликт начала 90-х гг. и две чеченские войны, события в Беслане, Карачаево-Черкесске, Пальчике не могли не сказаться самым пагубным образом на всей криминальной ситуации на Северном Кавказе. Фактически в регионе на фоне повальной клановой коррупции сложилось бандитское подполье, отягощаемое религиозным экстремизмом. Борьба с преступностью здесь фактически имеет форму войны и по используемым приемам похожа на действия государственных силовых структур Латинской Америки и Юго-Восточной Азии в борьбе с повстанческими вооруженными формированиями и наркоармиями.

Идет фактически война с бандитами и террористами, а вся система уголовного судопроизводства рассчитана на условия действий правоохранительных органов и судебной системы в спокойное, мирное время. Некоторые институты УПК РФ вообще превращаются в фарс. Прежде всего это касается судов присяжных, которые на Северном Кавказе формируются и принимают решения в условиях давления криминально-коррупционных кланов и бандитско-террористического подполья. Поэтому часто принимаются решения, противоречащие логике.

Из-за такого дисбаланса реальной криминальной ситуации и провалов радикально-либеральной уголовной политики появляются предложения уже совершенно иного рода, выходящие за пределы правового пространства.

В этой связи авторы солидарны с мнением В. В. Лу- неева о том, что российский либерализм, отвергающий эффективный социально-правовой контроль, оказался беспомощным в борьбе с преступностью на современном этапе: «Диктатура преступности при либеральной борьбе с ней становится не менее опасной, чем диктатура тоталитаризма»4.

В данной работе авторы выступают не против либерализма как такового, его философских, экономических, политических и правовых интерпретаций. Мы против радикализма в либерализме, в его современном российском варианте. В этой связи авторы солидарны с выдающимся теоретиком либерализма лауреатом Нобелевской премии Ф. А. фон Хайеком в том, что «в нашем разочаровании (демократическими идеалами. — Авт.) виноваты не демократические принципы сами по себе, а неверное их применение»5. Действительно, кто в XXI в. будет возражать против необходимости реализации такого принципа либерализма, как свобода рынка в качестве механизма индивидуальной и политической свободы, или против политического принципа разделения властей, ограничивающих коррупцию6? Но одновременно мы полностью согласны с Хайеком, что такой принцип либерализма, как терпимость, применим только к тем, кто способен к диалогу, требующему терпения, и не применим к тем, кто к этому не способен7.

Радикализм в реализации либеральных принципов разрушает систему сложных взаимосвязей индивида, общества и государства и порождает радикальные анти- либеральные, репрессивные тенденции в реагировании на преступность.

Нельзя не согласиться с А. И. Солженицыным в том, что «„тотальный либерализм “ (на наш взгляд, синоним «радикального либерализма». — Авт.)... в мировом масштабе безусловно износился, истощился, сроки его истекают. Ему на смену придут какие-то другие формы общественного и государственного сознания»8.

Авторы считают, что кризис российской уголовной политики преодолим, так же как преодолимы радикальные тенденции в борьбе с преступностью. Для этого в первую очередь необходимо преодолеть ряд негативных тенденций в развитии российского законодательства так называемого «переходного периода»:

бессистемность в разработке законодательства, несогласованность между различными законодательными актами, частоту изменений действующих законов, нечеткость формулировок норм законодательных актов;

«недосказанность» законодательных норм и законотворческую практику конструирования так называемых отсылочных норм — тех, которые адресуются подзаконным нормативным актам;

слабую аналитическую и прогностическую оценку последствий (социальных, экономических, правоприменительных, международных и иных) принимаемых законодательных актов;

отсутствие гласности и даже закрытость при подготовке законодательных актов;

игнорирование, медлительность и неполноту реализации в российском законодательстве международноправовых норм, содержащихся в конвенциях (договорах, соглашениях), ратифицированных или подписанных Российской Федерацией, и др.9