ПОЛОЖЕНИЕ ХОЗОРГАНОВ КАК СТОРОН В ОБЯЗАТЕЛЬСТВЕ

Наше законодательство исходит из принципа р а- венства хозорганов как сторон по договору — и при установлении договорных обязательств и в процессе их исполнения. Принцип равенства хозорганов как сторон в обязательстве раскрывается как равная их обязанность обеспечить выполнение планового задания, лежащего в основе обязательства, и одновременно как равное право установить наиболее правильные пути и способы выполнения этого задания, максимально обеспечивающие их хозрасчетные интересы.

Соответственно общему духу советского права мы имеем здесь дело не с формальным только, но и с фактическим равенством сторон. Оно обеспечивается наличием государственного народнохозяйственного плана, исключающего злоупотребление экономическим могуществом или монопольным положением той или иной организации, государственным нормированием иен, расценок, накладных расходов и пр. Оно обеспечивается, далее, нормами закона, утверждением правительством или по поручению правительства типовых договоров, различных «правил» и «положений» об обязательственных отношениях между хозорганами, установленным порядком согласования основных условий поставки продукции и т. д. Наконец, равенство хозорганов как сторон в обязательстве обеспечивается системой преддоговорного арбитража, а также согласованием в административном порядке (министерствами, главками) некоторых спорных вопросов, возникающих между хозорганами при установлении обязательственных отношений (споры о технических условиях, об установлении цен и расценок и др.).

Уже до войны равенство хозорганов как сторон в обязательстве в некоторых случаях сочеталось с наличием у одной из сторон административных правомочий по регулированию соответртвующей отрасли хозяйственной деятельности, правомочий, простиравшихся и на контрагента по обязательству. Напомним в этой связи о договоре МТС с колхозами, в котором органически сочетаются обя- 104

зательства между МТС и колхозом как равноправными и самостоятельными хозорганами с отношениями, вытекающими из особой роли МТС как центров политического, хозяйственного и технического руководства социалистического государства широкими массами колхозников.

В деле заготовки и распределения лома черных металлов ряд административных правомочий предоставлен Главвторчермету Министерства черной металлургии, выступающему одновременно в качестве контрагента по договорам на заготовку лома и на снабжение ломом потребителей.

В условиях войны происходит значительное усиление своеобразного сочетания равенства хозорганов как сторон в обязательстве с наличием у одной из них административных правомочий в отношении другой стороны.

Так, например, Главснабуглю при Совете Министров предоставлены широкие правомочия по надзору за использованием топлива, для чего организована Государственная инспекция по топливонадзору Главснабугля. Характерно при этом, что вопросам топливонадзора посвящен специальный раздел в «Основных условиях поставки Главснаб- углем каменноугольного ти т. п. Встречаются так называемые «гарантийные клаузулы», в силу которых должник, наоборот, принимает на себя риск убытков, проистекающих от подобных событий.

У нас в области внешней торговли ст. 118 ГК применялась согласно точному своему замыслу как норма диспозитивная (в тех случаях, когда договор подчинен советскому праву). В качестве примера можно привести решение Внешнеторгового арбитража 1940 г., по которому поставщик (Экспортлес) был освобожден ст обязательства поставить лес покупателю — бельгийской фирме «Ван дер Хейден» — ввиду невозможности зафрахтовать пароход в условиях начавшейся в сентябре 1939 г.

Несомненно, что подобный, договорные условия долгое время практиковались у нас и между социалистическими организациями Однако, начиная с 1930—1931 гг. наркоматы и органы арбитража, чтобы укрепить договорную дисциплину между госорганизациями, вели борьбу против включения в договоры, направленные на выполнение плановых заданий, каких-либо ограничений ответственности за неисполнение. Постановлением СНК СССР от 19 декабря 1933 г. (ст. 20) включение подобных условий, ограничивающих ответственность должника, в договор между госпредприятиями решительно запрещено.

С другой стороны, в договорах между социалистическими организациями не могут допускаться (и, следовательно, должны быть признаны недействительными) и такие условия, которые расширяют ответственность должника за пределы того, что вытекает из ст. 118 ГК. Ибо подобные «гарантийные условия», направленные на ответственность за пределами вины, по существу означают принятие на себя должником обязательства «страхового»- характера. В отношениях между социалистическими организациями это означало бы нарушение государственной монополии страхования, осуществляемой Госстрахом, и противоречило бы принципу специальной правоспособности' юридических лиц.

Таким образом, договорная ответственность между социалистическими организациями регулируется законами» подзаконными актами, которые не могут быть изменены договорными условиями.

Из ст. 118, п. 1 ст. 119, примечания к ст. 121 в

п. «д» ст. 129 вытекает, что как полная невозможность исполнения, так и временная невозможность исполнения могут быть обусловлены либо такими обстоятельствами,, которые должник мог предотвратить (в этом случае наступает ответственность должника за неисполнение или ответственность его за просрочку), либо такими обстоя-, тельствами, которых должник не .мог предотвратить (здесь имеет место соответственно: прекращение обязательства • либо наступление просрочки).

Основания ответственности за неисполнение и за просрочку в основном одни[77] и те же: все зависит от той или иной квалификации обстоятельств, при которых произошла временная или полная невозможность исполнения.

Поэтому в дальнейшем мы в целях краткости изложения будем говорить лишь о невозможности исполнения вообще, причем проблему эту рассмотрим применительно- к обязательствам из договоров в условиях Отечественной войны.

Понятие невозможности исполнения в советском гражданском праве тесно связано с принципом реального исполнения обязательств, о котором сказано выше.

Уплата денег всегда «объективно» возможна, ибо деньги всегда имеются в обороте. Невозможность же для данного должника уплатить деньги вследствие отсутствия в его распоряжении денежных средств не может оправдать неплатежа1. В отношении к денежным обязательствам может 'итти речь лишь о временной объективной невозможности исполнения, не освобождающей должника, но приостанавливающей наступление просрочки согласно- предложению 2 примечания к ст. 121 ГК; такая временная невозможность исполнения могла иметь место во время войны, когда денежный платеж не мог быть в срок совершен вследствие, например, перерыва почтовой и телеграфной связи.

Таким образом, денежное обязательство не может прекратиться невозможностью исполнения; иначе говоря, нет такой невозможности исполнения денежного обязательства, которая могла бы служить основанием прекра-

щения такого обязательства по п. «д» ст. 129 ГК: этот пункт к денежным обязательствам неприменим.

Но деньги заменяют собой всякий иной- предмет ДОЛ- ( га — всякое иное исполнение, если предоставление этого предмета — этого исполнения — стало невозможным без і того, чтобы эта невозможность освободила должника[78].

Отсюда ясно, что невозможность исполнения сама по себе не может освободить должника от обязательства: - priraa facie она не прекращает обязательства, но лишь изменяет предмет долга: вме'сто поставки товара, выполнения заказа должник обязан уплатить «денежный эквивалент» в виде возмещения убытков, уплаты неустойки ■ и т.

То обстоятельство, что ■ невозможность исполнения сама по себе есть именно и только невозможность ре- 1 ального исполнения, которая вовсе не всегда освобождает должника, можно проиллюстрировать решением Госарби- : тража РСФСР 1943 г.

Один завод купил у другого партию сырья. Так как купленное количество было меньше вместимости одного вагона, то поставщик отгрузил партию сырья вместе с другой партией, предназначенной для другого завода, в адрес последнего, причем одновременно уведомил каждого из покупателей о таком порядке отгрузки. Второй покупатель захва- ' тил все сырье, В1 том числе и то, которое причиталось пер- і Бому покупателю, и таким образом между обоими покупателями возникло внедоговорное обязательство на возврат, определенного количества данного товара. Когда первый покупатель обратился в Госарбитраж с требованием обязать второго покупателя к выдаче товара в натуре, то Госарбитраж не только удовлетворил иск, но и обеспечил ] его выполнение назначением высокой штрафной санкции за j каждый день просрочки. Ответчик некоторую сумму упла- і тил, но затем представил ходатайство своего Главка, в ко- j тором указывалось, что фонды спорного товара сокращены, и если из них какуто-то долю выделить истцу, то выполне- j ние плана ответчика, работающего на оборону, станет невозможным («плановая невозможность»). Решение было изменено в смысле удовлетворения истца в денежной сумме.

Этот случай наглядно иллюстрирует следующие общие для всякого обязательства положения: если испол-

пение в натуре возможно лишь при невыполнении должником его плана, то нельзя требовать от него реального исполнения, ибо такое исполнение надо считать невозможным; невозможность реального исполнения не только не исключает, но при определенных обстоятельствах (наличие вины должника) прямо обусловливает обязанность денежного возмещения (ст. 117 ГК); невозможность исполнения в этом смысле вовсе не всегда есть абсолютная физическая невозможность.

Мы, таким образом, должны полностью присоединиться к тому определению понятия невозможности исполнения ПО' ст.

V

Для того чтобы невозможность исполнения освободила должника, последний должен доказать, что невозможность эта обусловлена обстоятельством, которого он (должнику не мог предотвратить (ст. 118 ГК).

В буржуазной литературе некоторые авторы, различая два момента: 1) наличие обстоятельств, вызвавших невозможность исполнения, и 2) отсутствие вины должника, ставят вопрос о том,, какой из этих моментов должен доказать должник[79].

На самом деле речь идет о том, чтобы установить факт или факты, обусловившие определенный вид невозможности исполнения: речь идет не о двух различных моментах — «невозможности» и «отсутствии вины», а о едй- ном комплексе фактов, в совокупности — и только в совокупности— создавших такую невозможность, которую должник не мог предотвратить.

Установить- причинную связь между такой совокупностью фактов (именуемой в гражданском праве, «случаем») и тем обстоятельством, что кредитор не получил исполнения, значит вместе с тем и тем-самым установить отсутствие вины, ибо casus (случай) и отсутствие вины— две стороны одного и того же явления, и там, где, кончается «вина», там начинается «случай».

ИЗ

Для того чтобы соотношение понятий невозможности исполнения и вины было ясно, необходимо иметь в виду, что невозможность исполнения, за которую должник отвечает, и просрочка не исчерпывают всех видов нарушения обязательств: ГК. в общей части обязательственного права говорит об этих двух видах нарушений обязательств в ст. ст. 118, 121 и в п. «д» ст. 129, но кроме этих «пассивных» видов существуют и «активные» виды нарушения обязательств (например, поставка недоброка- ' чественной продукции, неправильное исполнение поручения и т п.). Мы объединим все виды нарушений обязательств и вместе с тем подчеркнем значение момента вины, если скажем, что когда кредитор по обязательству не получил исполнения или не получил исполнение в срок, или не получил надлежащего исполнения, то по нашему ГК действует презумпция вины должника, которую последний должен опровергнуть для того,чтобы освободиться от ответственности[80].

Во всех этих случаях доказать отсутствие вины вовсе не означает установить отсутствие всякой возможной вины, что было бы неосуществимой попыткой установления бесконечного числа отрицательных фактов.

Доказать отсутствие вины значит установить ряд положительных фактов, из которых вытекало бы, что должником приняты все те меры заботливости, кото- • рые можно от него требовать в данных конкретных условиях. •

В нашей теоретической литературе неоднократно под- і черкивалась необходимость конкретного подхода к анализу каждого данного случая ответственности должника. Например, Е учебнике Гражданского права для вузов (изд. 1938 г., том II, стр. 59) говорится, что «в противоположность буржуазному гражданскому праву, базирующемуся на принципе абстрактной вины, в советском праве господствует принцип конкретной вины и конкретного выяснения возможности исполнения для каждого отдельного должника».

Мы согласны с тем, что в каждом отдельном случае требуется анализ конкретных обстоятельств дела для того, чтобы установить вину должника, но такой анализ невозможен без применения абстрактного критерия. Ответственность по обязательству, по общему правилу, не может и не должна быть определена по принципу одного лишь «конкретного выяснения возможности исполнения для каждого отдельного должника», ибо это означало бы, что должник, который доказал, что он тщетно исчерпал все имевшиеся у него лично возможности к исполне- ниіб, должен быть освобожден от ответственности.

в данных

Надлежащая оценка поведения должника возможна лишь на основе абстрактного масштаба: критерием должна быть объективная мера заботливости, та мера заботливости, которую в данных конкретных условиях должен применить советский человек, руководитель предприятия, добросовестно относящийся к своим обязанностям; н е субъективные возможности данногодолж- н и к а, а над лежащее поведение советск ог о человека, еля предприятия,

условиях должно

бытьи фактически является у нас мерой ответственности.

То обстоятельство, что наша практика руководствуется именно объективным критерием при анализе поведения должника и что этот критерий является одним из условий укрепления у нас договорной дисциплины, можно проиллюстрировать многочисленными решениями арбитража и суда за период Отечественной войны, в которых, например, отвергались ссылки ответчика на недостаток рабочей силы, на перебои в снабжении предприятия электроэнергией, ибо советский хозяйственник должен был в условиях войны предусмотреть подобные затруднения и их преодолеть .

Например, в мае 1941 года колхоз «Октябрь» (Башкирской АССР) заключил с артелью «ЭШЧЭ» договор на заготовку колхозом для артели 12 тонн мочалы ’ к сентябрю 1941 г. Колхоз не выполнил поставки и ссылался на обстоятельства военного времени -—- на мобилизацию значительного числа колхозников, вследствие чего не осталось достаточной рабочей силы для выполнения договора. Колхоз указал также на то, что договор заключен в условиях мирного времени, а выполнять его 8* 115

пришлось в военное время, при изменившихся условиях. Заказчик (артель) оспаривал доводы колхоза и указал, что невыполнение колхозом поставки срывает план выработки артелью изделий из мочалы для военного ведомства. Верховный суд Башкирской АССР оставил в силе решение народного суда, обязавшего колхоз выполнить поставку и выплатить пени и неустойку К

Другой пример. В августе 1941 г. дирекция Казанского горпищеторга заключила с Татарской республиканской конторой Госбанка договор об инкассации денежной выручки по своей торговой сети в г. Казани, оговорив штраф в определенной сумме за каждую неявку инкассатора в торговую точку за получением денежной выручки. Инкассаторы Госбанка не явились за выручкой в течение отчетного периода 213 раз, вследствие чего Горпищеторг предъявил иск к конторе Госбанка об уплате штрафа. Госбанк ссылался на обстоятельства военного времени — на мобилизацию для армии четырех автомашин, трех лошадей. Верховный суд Татарской республики, однако, удовлетворил требование истца, а последующими инстанциями жалобы отвеДчиков на решение Верхов- ■ ного суда Татарской республики были оставлены без последствий [81] [82].

В приведенных случаях арбитраж и суд не могли бы притти к тем правильным решениям, которые они вынесли, если бы они исходили из субъективного критерия, из возможностей данного конкретного должника. Только руководствуясь тем критерием, что В УСЛОВИЯХ войны должник обязан был своевременно озаботиться, чтобы затруднения с рабочей силой, гужевым транспортом и т. п. не препятствовали выполнению его договора, только исходя из этого объективного критерия, арбитраж и суд могли притти к своим изложенным выше решениям.

Вот почему нельзя не согласиться с М. М. Агарковым, когда он в названной выше статье о договорной ответственности (стр. 133) отмечает: «Поско„.0ку должнику следует доказать, что он не в силах был предотвратить вызванную военным событием невозможность испол-

нения, весьма важное значение имеет вопрос о масштабе той заботливости и тех усилий, которых можно требовать от должника при исполнении обязательства. Во время войны суд должен обратить специальное внимание на этот вопрос... Эти масштабы должны быть значительно повышены для всех обязательств, которые имеют какое бы то ни было отношение к обороне Родины».

VI

Договорная ответственность по ст. 118 ГК и внедоговорная ответственность по ст. 403 ГК вообще не могут быть определены без применения некоего абстрактного «масштаба», служащего критерием для оценки поведения должника. Применение такого масштаба не только не исключает, а, наоборот, прямо предполагает анализ всех фактических обстоятельств данного конкретного случая для того, чтобы установить, проявил ли должник всю ту меру усилий и заботливости, которую — исходя из абстрактного критерия — он (должник) должен был проявить в данных обстоятельствах. Вина всегда «субъективна» — относится к конкретному человеку, нс* масштаб для того, чтобы судить о наличии конкретной вины как основания для гражданско-правовой ответственности всегда носит «объективный», «абстрактный» характер, так как масштаб этот дается существующими общественными отношениями; отказ от такого абстрактного масштаба означал бы отсутствие правового критерия для определения гражданско-правовой ответственности; без такого масштаба невозможна борьба за договорную дисциплину.

* Разумеется, всякий критерий определения ответственности устанавливает вместе с тем и границы этой ответственности, ибо всякое определение есть тем самым и ограничение. С этой точки зрения необходимо обсудить, не является ли абстрактный масштаб «средней меркой», которая ограничивала бы ответственность должника (руководителя предприятия) пределами «обычного» . В буржуазном праве абстрактный критерий для оценки поведения должника носит действительно характер «средней мерки», как на то справедливо указывалось в нашей литературе '. [83]

Demogue в названном выше Трактате об обязательствах (op. cit., § § 622, 623) из обширной судебной практики Французского кассационного суда выводит следующий принцип: «Должник должен принять обычные меры, чтобы воспрепятствовать действию форсмажорных обстоятельств. . . Должник не обязан принять совершенно исключительные меры». «Небрежность, — говорится в известной работе Н. et L, Mazeaud (Traite de la responsabi- Щё civile deli.ctuelle et eontraetuelte, t. I, § 4441, — заключается в том, 'что человек упускает сделать то, что сделал бы разумный человек, руководимый теми

соображениями, которыми обычно определяются поступки людей, ИЛИ ВІ том, что человек не совершит поступка, который не совершил бы человек осторожный и разумный».

Bonus pater familias буржуазного права, конечно, не возвышается над средним уровнем; это та посредствен-

ноетъ, тот type de comparaison, по выражению Mazeaud, по которому должен равняться должник в своем поведении.

Совершенно иной характер носит абстрактный критерий в советском праве. Это ни в коем случае не «средняя мерка». Напротив, здесь имеет место самая широкая диференциация как в выборе масштаба, так и в его использовании — в зависимости от характера деятельности должника, важности его работы для государства в данный период времени. Как мы видели, в условиях войны масштаб этот был особенно высок. Он является высоким и в нынешний период осуществления послевоенного пятилетнего плана.

Далее. Абстрактный масштаб в социалистических условиях включает в себя обязательное использование должником (по обязательству, направленному на выполнение планового задания) всех фактически доступных ему возможностей, независимо оттого, являются ли они «обычными» или «необычными». «Если даже имелись налицо обстоятельства, которые делали исполнение договора невозможным для подавляющего большинства должников, но данный конкретный должник при известном напряжении все же имел возможность выполнить свои обязательства, то наличие этих обстоятельств не может освободить данного должника от ответственности», — сказано в Учебнике гражданского права для юридических институтов в 1938 г. (т. II, стр. 59). Это замечание — глубоко правильное, но из него вовсе не вытекает, что в советском обязательственном праве отсутствует объективный критерий или масштаб для оценки поведения должника; из этого вытекает лишь, что масштаб этот носит особый характер, что он не является «средней меркой», как в буржуазном праве.

Нельзя, однако, утверждать, что усилия должника всегда и при всех условиях должны быть доведены до тех пределов, где кончается' физическая возможность исполнения. Пределы ТОГО, чего МОЖНО' требовать от должника, определяются моментом объективной хозяйственной целесообразности. Невозможность исполнения по ст. 118 ГК не всегда есть абсолютная физическая невозможность; здесь определяющими являются не сами по себе технические возможности; то, что технически возможно, должно быть и целесообразным с социальноэкономической точки зрения — только тогда оно будет • 119

«возможным» и с точки зрения нашего гражданского права. Так, например, проф. А. В. Венедиктов, который в своей работе «О договорной дисциплине» (стр. 176) отстаивал безусловную ответственность госпредприятий даже при отсутствии вины, все же, комментируя в условиях мирного времени ряд арбитражных решений, отмстил, что «никто не мог бы потребовать от завода сельскохозяйственных машин, которому преждевременно наступившая распутица помешала отгрузить машины или отдельные части их, чтобы он произвел переброску их на аэроплане, если бы даже подобная переброска технически была возможна».

При оценке поведения должника — физического лица от последнего «следует требовать ту заботливость к интересам социалистического общества и его членов, которая диктуется общественным долгом и правилами социалистического общежития» ’.

При разрешении споров между советскими социалистическими организациями, возникающих на базе социалистической собственности из договорных отношений, направленных на выполнение плановых заданий, речь идет о том, чтобы каждый такой спор разрешить в интересах социалистического государства в целом, в целях наилучшего выполнения народнохозяйственного плана. При этом возникает необходимость в оценке деятельности организаций и людей, осуществляющих план. Принципы для этой опенки даны в указаниях руководителей партии и правительства. Во время войны масштабом для этой опенки служили прежде , всего указания товарища Сталина о том, что надо «перестроить всю нашу работу на военный лад, все подчинив интересам щронта и задачам организации разгрома врага»

Руководствуясь этими задачами и принципами, советский суд и арбитраж имели возможность обеспечить такую твердую линию в области договорной дисциплины, какая недоступна ни для одного буржуазного суда.

Мы видели, что, обсуждая поведение должника, суд,, и арбитраж не ограничивались рассмотрением непосред- [84]

ственных причин неисполнения (например, мобилизация персонала), а шли дальше этого и ставили вопрос о том. как должно советское предприятие в условиях войны преодолевать трудности (в частности, например, трудности с рабочей силой).

Буржуазный суд в силу принципа частной предпринимательской собственности, не допускающей вмешательства' во внутреннюю сферу предприятия, не пойдет так далеко — он ограничится рассмотрением непосредственных причин неисполнения и поэтому часто допустит освобождение должника по невозможности исполнения там, где у нас не допускается ссылка на так называемые «объективные обстоятельства». Для того чтобы подтвердить этот тезис примерами, достаточно сопоставить приведенную выше судебно-арбитражную практику эпохи Отечественной войны с практикой, например, французских судов (известных в буржуазном мире своей строгостью к договорным обязательствам): во время войны французские суды освобождали поставщиков в случае военной мобилизации персонала или перерыва в нормальном транспорте *, т. е. признавали наличие форсмажорных обстоятельств в таких случаях, когда наша практика признает вину должника.

VII

Сопоставление тех обстоятельств, которые в условиях войны означают невозможность исполнения, освобождающую должника, и тех обстоятельству которые в этих условиях признаются лишь трудностями, подлежащими преодолению, дано в определении Верховного суда СССР № 532 за 1942 г. по иску Шалъского рыбозавода к колхозу «Прибой».

Рыбацкая артель «Прибой», согласно типовому договору и плану III квартала 1941 г., обязана была сдать Шальскому рыбозаводу несколько сот центнеров рыбы, сдала же она менее половины этого количества. Завод предъявил иск к артели о взыскании неустойки, и суд этот иск удовлетворил. Верховный суд СССР по этому делу замечает: [85]

Разрешив дело по существу, суд не проверил, насколько основательна ссылка артели на невыполнение договора и плана сдачи рыбы в связи с обстоятельствами военного времени, и без всяких мотивов отклонил ссылку ответчика на эти обстоятельства, как не имеющую значения для дела. Между тем установление этих обстоятельств имеет важное значение для правильного разрешения дела-. В оправдание невыполнения договора и плана сдачи рыбы ответчик ссылается на мобилизацию 17 членов артели в Красную Армию, на невозможность произ-, водить улов рыбы в связи с военными действиями в месте лова и на гибель в связи с военными действиями орудий лова. Не все указанные ссылки артели равноценны и могут быть приняты судом во внимание при разрешении дела по существу, так как обычные и вполне естественные трудности, вызванные войной, например, мобилизация членов артели в армию, не могут быть положены в основание для освобождения ответчиков от исполнения договора. Основанием для освобождения от договорной ответственности перед . заводом могут являться только те ссылки артели, которые имеют существенное значение и непосредственную связь о обстоятельствами военного времени, например, военные действия на территории лова рыбы, гибель орудий лова в результате военных действий и т. д. При полной доказанности этих обстоятельств со стороны артели суд может применить к договорным отношениям статьи 118 и 144 ГК, освобождающие ответчика от ответственности при неисполнении договора. '

В заключение Верховный суд определил решение суда низшей инстанции отменить и дело передать на новое рассмотрение Г

В этом определении, имеющем принципиальное значение, Верховный суд СССР устанавливает те объективные критерии, которые в условиях войны могут служить основанием для освобождения советской хозяйственной организации от ответственности по договору, направленному на выполнение планового задания.

Разумеется, гибель индивидуально определенной вещи вследствие действий врага создает невозможность исполнения, освобождающую должника, как это видно из ре- [86]

шения Госарбитража при ,СНК СССР по иску о возврате в натуре тары и взыскании штрафа за несвоевременность возврата тары. Здесь Госарбитраж признал, что «в силу [/форсмажорных обстоятельств ответчик должен быть осво- (к>жден от уплаты штрафа за невозврат погибших в результате налетов вражеской авиации банок». В отношении же несвоевременного возврата уцелевших банок приняты во внимание трудности возврата и снижен размер штрафа за просрочку.

VIII

В одном из приведенных выше решений (по делу о недопоставке колхозом определенного количества мочалы) колхоз-ответчик ссылался на то, что договор был заключен в условиях мирного времени, а выполнять его пришлось в военное время, при изменившихся обстоятельствах. Это указание ответчик противопоставил претензии истца и требовал, таким образом, освобождения от ответственности по изменившимся обстоятельствам. Суд от- і верг возражения ответчика и иск удовлетворил.

Мы подходим к проблеме clausula rebus sic stantibus в советском гражданском праве. •

Допустима ли у нас ссылка на изменившиеся обстоятельства как основание для прекращения договорного обязательства или изменения судом условий его выполнения? ■ Утвердительный ответ на этот вопрос дает А. Г. Зейц в своей работе «О влиянии изменившихся обстоятельств на1 силу договора» (Иркутск, 1928)1. Основанием для такого ответа является, по мнению Зейца, статья I ГК.

«Clausula rebus sic stantibus, — говорит автор, — находит себе место в теории и практике советского права и входит составной частью в содержание статьи 1 ГК, выступая в форме хозяйственной целесообразности в отношениях между госорганами» (стр. 60).

Исходя из момента хозяйственной целесообразности как основания разрешения споров между хозорганами, Зейц приходит к тому, что clausula rebus sic stantibus, «имевшая ві буржуазном., праве значение исключительной [87] нормы, вызванной небывалыми потрясениями капиталистического хозяйства, в советском праве приобретает принципиально иную форму» (стр. 48).

«Под соответствующим своему социально-хозяйственному назначению нужно понимать такое осуществление права, которое является объективно целесообразным, т. е. соответствует тон цели, которой служит весь правовой институт» (стр. 51). «Исполнение договора, ставшее вследствие изменившихся условий чрезмерно обременительным для сторон, способствует не развитию, но ослаблению производственных сил страны и находится, таким образом, в противоречии со ст-.ст. I и 4 ГК» (стр. 52).

Построения Зейца исходят из неправильного понимания статьи 1 ГК. неправильного представления о социальнохозяйственном назначении институтов советского права и базируются на применении ныне давно уже отвергнутого критерия конкретной хозяйственной целесообразности при рассмотрении споров между хозорганами.

Управление нашим народным хозяйством осуществляется методом хозрасчета. Это значит, что охрана интересов социалистической собственности в целом достигается путем защиты прав предприятий, выступающих в обороте, как самостоятельные и не связанные с казной юридические лица [88] Отсюда вытекает, что разрешение споров между хозорганами базируется не на соображениях хозяйственной целесообразности конкретного случая, а на твердом основании советского закона (см. ст. 8 Положения о Госарбитраже). Если метод хозрасчета, направленный на выявление результатов хозяйственной деятельности советской организации, показал, что для данной организации выполнение договора, вытекающего из планового задания, оказалось по каким-либо обстоятельствам обременительным, то из этого вытекает лишь, что метод хозрасчета и в данном случае себя оправдал: он выявил отрицательные результаты хозяйственной деятельности данного предприятия. Из этого вовсе не вытекает, что ответственность должника по договору должна отпасть, как противоречащая социально хозяйственному назначению договорной ответственности между хозорганами. Осуществление прав, вытекающих из договоров между хозорганами, направленных на выполнение плановых заданий, не может вообще стоять в противоречии с социально-

хозяйственным назначением какого-либо из институтов советского права.

Таким образом, clausula rebus sic stantibus в договорах между социалистическими организациями не может быть выведена из ст. 1 ГК-

Clausula rebus sic stantibus во взаимоотношениях между социалистическими организациями принципиально недопустима потому что влияние изменений экономической конъюнктуры в отношениях между этими организациями должно учитываться и учитывается в плановом порядке в соответствии с основными задачами социалистического строительства У нас последующие изменения в экономике могут оказывать влияние на силу ранее заключенных договоров между хозяйственными организациями лишь через посредство соответствующих изменений плановых заданий путем распоряжений планово-регулирующих органов (см. в, этой связи ст. 22 постановления СНК СССР от 19 декабря 1933 г.). И этр вытекает из того, что «закон стоимости в социалистической экономике уже не является стихийной силой, управляющей общественным производством, ибо общественное производство развивается по плану». Напротив того, «в капиталистической экономике господствует стихия, анархия производства, слепые законы рынка, которые диктуют те или иные мепо- приятия отдельным капиталистам, отдельным предприятиям лишь посредством колебания цен, изменения условий сбыта»2. Остода в капиталистических условиях вопрос о влиянии изменений конъюнктуры на силу договоров может быть решен лишь post factum в порядке судебного решения по данному конкретному случаю.

Отрицая возможность ссылки на изменившиеся экономические условия во взаимоотношениях между социалистическими организациями, мы полагаем, однако, что договорные отношения между гражданами требовали в условиях войны в некоторых случаях другого подхода и иного решения. В условиях Отечественной войны могли иметь место случаи, когда чрезвычайные изменения обстоятельств должны были служить основанием прекращения [89]

старых (заключенных до войны) соглашений между гражданами.

Попытка гражданина путем распоряжения своей личной собственностью извлечь значительную выгоду в условиях тех трудностей, которые имели место ВО' время войны — и притом без затраты производительного труда, — не могла быть поощряема советским судом, ибо здесь имело бы место использование личной собственности в противоречии с ее социально-хозяйственным назначением (ст. 1 ГК) К

Приведем пример из судебной практики.

Гр-ка П. продала в 1941 г дом своему племяннику М. за 1 000 руб с тем. что, кроме того, М. обязуется ежемесячно в течение двух лет выдавать тетке по пуду муки и по пуду картофеля, что в то время стоило 20—25 руб. С января 1942 г М прекратил снабжать свою тетку, ссылаясь на значительный рост цен на эти продукты и на то, .что он сам. приобретая эти продукты на рынке, не в состоянии выіполнить своего обязательства. М. ссылался также на то, что при заключении договора стороны исходили из других рыночных цен. Суд вынес решение, которым видоизменил обязательство М., предложив ему выплачивать в оставшееся до истечения двух лет время ежемесячно по 150 руб. в месяц. При определении этой суммы суд исходил из оценки стоимости дома с зачетом того, что уже было выплачено ответчиком истице[90] [91].

Нам представляется, что суд поступил правильно, признав сделку при изменившихся условиях не заслуживающей зашиты. Но на чем основывается суд, изменяя условия договора и предписывая сторонам новые условия?

Едва ли можно предоставить суду такие широкие полномочия по изменению условий договоров между гражданами, не связанные рамками закона.

IX

Оговорка о неизменности условий (clausula rebus sic stantibus^ получает, таким образом, в советском праве,

с одной стороны, и в буржуазном — с другой, значение,, которое является обратным тому, что по этому вопросу сказано в названной работе Зейца.

Советское право может допустить действие такой оговорки лишь в виде исключения и лишь во взаимоотношениях между гражданами 1. Наоборот, во всех буржуазных правовых системах оговорка о неизменных условиях после первой мировой войны сделалась одним из регулярных институтов обязательственного права и получила особенно широкую сферу применения в области торгового’ оборота, а также в отношениях с предприятиями «общественной полезности». •

В Германии Рейхсгерихт уже к концу первой мировой войны вводит в практику доктрину о «неизменности обстоятельств», как предпосылке будто бы всякого' договора [92] [93]. Эта практика, противоречившая закону, вытеснила принцип строгого соблюдения договоров и привела к судейскому произволу. Французские гражданские суды допускали применение оговорки о неизменных условиях в пределах, установленных специальными законами. Сюда относится закон Faillot 1918 г. о праве должника по торговой сделке отступиться от исполнения или отсрочить, исполнение, если будет доказано, что вследствие войны выполнение договорных условий стало более обременительным, чем это можно было предвидеть при заключении договора. Та же теория «непредвиденных фактов» легла во Франции в основу законов 1925 и 1927 гг. о реви- • зии договоров аренды недвижимости, но особенно широкую* сферу применения она получила в административной юстиции: здесь крупные монополистические организации, занятые казенными подрядами и поставками, а также владеющие источниками снабжения населения газом, электроэнергией- и пр., получили право изменять условия- договоров, приспособляя'их к росту цен на рабочие руки и на материалы [94].

В Англии проблема влияния изменившихся обстоятельств на силу договоров ставится как вопрос толко-

вания договора: по договору должник гарантирует кредитору определенный результат; если результат не наступил, если не было исполнения, то, как правило, должник обязан к денежному возмещению убытков. Но каковы пределы гарантии? В основном прецеденте по этому вопросу — по делу Taylor v. Caldwell Н 1863 г. — суд устанавливает, что договор надо трактовать, как заключенный под тем «предполагаемым' условием», что к моменту исполнения определенная вещь или «определенное положение вещей» будет существовать. Здесь суду дается широкая свобода усмотрения, ибо доктрина «предполагаемых условий» означает, что суд имеет возможность использовать толкование договора не для установления действительных намерений сторон, а в качестве юридико-технического приема для привнесения в договор некоторых объективных начал, в частности для ограничения действия договора ввиду изменившихся обстоятельств после первой мировой войны. Этот именно метод был использован британским судом в ряде решений, в которых было допущено прекращение договоров вследствие изменений экономической конъюнктуры — роста цен на материалы и на рабочие руки [95] [96].

Однако все такого рода решения касаются лишь сферы крупной промышленности, крупного торгового оборота. Наряду с этим в ряде других решений[97] признано, что простое повышение цен, хотя бы оно было значительным и разорительным для поставщика, не освобождает последнего от поставки, ибо так называемая «commercial impossibility» (экономическая невозможность) не принимается во внимание. Формулируя выводы практики, английский юрист Gutteridge в своем докладе на международном съезде юристов в Париже в 1937 г.[98] сказал: «Для того чтобы договор мог продолжать выполнять свою роль, необходимо, чтобы должник не мог снять с себя свой долг только на том основании, что исполнение стало более затруднительным и более отягощающим его, нежели он это предвидел. С другой стороны, необхо-

димо, чтобы право могло оказать свое действие, когда положение коренным образом изменилось по сравнению с моментом заключения договора». Gutteridge отмечает, что в этом вопросе гораздо легче нащупать эмпирически правильное решение, нежели формулировать абстрактный принцип.

Это последнее замечание, весьма характерное для британского юридического мышления, отражает стремление судов «общего права» по возможности избегать установления общих принципов, которые связывали бы практику на будущее время.

В американской практике вопрос о влиянии изменений конъюнктуры на обязательства получил особое значение в сфере деятельности предприятий «общественной полезности», в которых заинтересован крупный капитал: вопрос о тарифах на снабжение газом, электроэнергией и т. п. — вернее, вопрос об изменении этих тарифов в соответствии с ростом индекса товарных цен — вверен особым правительственным комиссиям, постановления которых могут быть обжалованы в> судебном порядке!

«Суды весьма озабочены тем, чтобы охранять интересы лиц, вложивших свои капиталы в такие предприятия, от того, что суды называют конфискацией», — замечает по этому поводу Nussbaum в своей книге «Money in the Law» (Чикаго, 1939, стр. 267). Оказывается, что «конфискацией» или «конфискационными тарифами» в американской практике именуются такие тарифы, которые не обеспечивают капиталистам «справедливой прибыли». Падение покупательной силы доллара' отражается на увеличении этих тарифов^, которое постоянно’ утверждается судом.

Таким образом, в противоположность советскому гражданскому _праву капиталистическая судебная практика после первой мировой войны возродила и до сих пор сохранила применение clausula rebus sic stantibus (в различных ее вариантах) в качестве регулярного института своего гражданского права. Возрождение этого института в нынешнем буржуазном праве, после того как он в течение всего XIX века считался окончательно изгнанным из области цивилистики, является весьма знаменательным явлением, характерным для современного глубокого упадка буржуазного правосознания.