Глава 4 Законные иски (legis actiones)

Если законы устанавливают общезначимые ограничения про­извола, гарантируя тем самым определенный уровень социальной свободы, то защита актуальных субъективных юридических си­туаций реализуется посредством организованного спора частных лиц при посредничестве особой публичной власти — судебной.

Самостоятельное значение процессуальных средств как ис­точников позитивного права определяется тем, что по содер­жанию они могут отличаться от той нормы закона, на которой они основаны, предусматривая защиту специфических отно­шений, в законе прямо не упомянутых. Термин “legis actio” указывает не столько на формальный источник иска — lex populi, сколько на фиксированный характер самого иска: “lege agere” означает “certis verbis agere” — искать в суде посред­ством определенных слов фиксированного заявления (lex priva­ta — частного закона)^[145], текст которого почитался неизменным, как слова закона (“immutabiles proinde atque leges observa­bantur”, — Gai., 4,11). Продолжая эту мысль, Гай приводит за­мечательный пример:

...unde eum qui de vitibus succisis ita egisset, ut in actione vites nominaret, res­ponsum est rem perdidisse, cum debuisset arbores nomi­nare eo quod lex XII tabu­larum, ex qua de vitibus suc­cisis actio conpeteret, gene­raliter de arboribus succisis loqueretur.

...поэтому о том, кто вчинил иск о порубленных виноградных лозах так, что назвал их в иске лозами, был дан ответ, что он проиграл дело, поскольку он должен был на­звать их деревьями, так как закон XII таблиц, на основании которого он располагал иском о порубленных лозах, говорил вообще о порублен­ных деревьях.

Строго придерживаясь буквы Закона по форме, понтифики (“responsum est” — “дан ответ” указывает на ответ понтификов на консультации как источник решения) вкладывали в них новый смысл, распространяя действие нормы на не предусмотренные в ней отношения. Так, XII таблиц упоминали только ответствен­ность лица, порубившего деревья; развитие виноградарства поставило проблему защиты, которая была решена, не прибегая к созданию нового иска, посредством распространительной интер­претации слов закона. Если Гай видит в этом случае редкий в его время формализм, то нам следует оценить свободу толкования, которая позволяла понтификам (и республиканским prudentes, но уже менее вольно) расширять сферу защиты, не меняя слов в за­конных исках. Это явление показывает также, что понятие пози­тивной формы права не сводится к форме, в которой фикси­руется норма: слова иска, оставаясь прежними, получили новое содержание, и отношение, прежде безразличное для законодате­ля, получило законное признание^[146].

Зависимость участников древнего процесса от необходимости строго соблюдать фиксированный характер слов иска — исковой формализм — оборачивается уверенностью в положительном ре­шении суда, который столь же связан словами закона, устано­вившего определенную санкцию за нарушение. Такая согласован­ность материального и процессуального аспектов правовой фор­мы обеспечивает определенность прав и обязанностей, гарантируя одинаковую защиту всех сходных отношений.

Неудобства формализма, связанные с разрывом между сло­вами legis actio и их новым значением, когда участники правоот­ношений, аналогичных предусмотренным в законе, также вынуж­дены вкладывать иной смысл в текст своего заявления, ком­пенсировались стойким пиететом перед законом, который позво­лял воздействовать на противника не прямым указанием на не­справедливость его действия, а ссылаясь на общезначимый фор­мальный авторитет^[147]

Исковой формализм предполагает широкую распространенность юридических знаний.

Составленные в IV в. до н. э., legis actiones стали восприниматься наравне с законами как составная часть ius civile (D. 1,2,2,6: “pars iuris”). Отсюда — практика обнародования формул исков, подобно законам.

В то же время legis actiones как форма позитивного права сущест­венно отличаются от законов: если последние имеют значение как та­ковые, то иски (forma agendi) — только когда их применяют. Помимо прикладного значения, самостоятельность этой формы ограничена ее зависимостью от интерпретаторской деятельности понтификов, то есть от другого источника позитивного права — авторитета юристов.