ВНЕШНИЕ ВЛИЯНИЯ НА КОЛЛЕГИЮ АВГУРОВ

О греческом влиянии на Рим и римское право написано мно­го как в отечественной, так и в зарубежной литературе^[109]. Одна­ко, как правило, речь идет о достаточно позднем времени, отно­сящемся уже ко II, в лучшем случае к III в.

влияние греческого языка на латынь^[113]. Многие западные этимо­логические штудии в области социально-экономической и юри­дической лексики также обнаруживают подобные глубокие про­цессы^[114]. Как известно, проникновение одного языка в другой, свидетельство, как минимум, сильнейшего культурного влияния, так как слова из чужого языка приходят лишь вместе с усвоени­ем их понятийной нагрузки.

Однако хотелось бы остановиться лишь на одном, хотя и весьма важном проявлении этого влияния - на римское авгураль­ное право ѴІІ-Ѵ вв. до н.э. Дионисий Галикарнасский в качестве важнейшего аргумента близости римлян и греков указывает на различные религиозные культы, идентичные у обоих народов^[116]. Действительно, хорошо известны, уже упоминавшиеся, так на­зываемые “аргейские места” в Риме и “аргейские жертвоприно­шения”, совершаемые “по греческому ритуалу”^[117]. Но особенно сильно в античной, как греческой, так и римской традиции убеж­дение в том, что легендарный основатель римского сакрального права, царь Нума Помпилий, был учеником греческого филосо­фа и политического деятеля Пифагора^[118]. Любопытно, что сами

древние прекрасно понимали всю нелепость такого убеждения, ведь Нума жил за 140 лет до появления Пифагора в Италии^[119]. Тем не менее, многие античные авторы, в частности Цицерон^[120], отмечают идентичность или близкое сходство “акусм” учения Пифагора и сакральных норм Нумы. Особенно изобилует подоб­ными, отнюдь не пустыми сравнениями сочинение знатока и по­следователя пифагореизма Плутарха^[121]. Объяснить это сходство лишь позднейшим греческим влиянием ІП-ІІ вв. до н.э., как это делают некоторые современные ученые^[122], не представляется возможным на том основании, что сходные черты несут в себе элементы именно примитивной, догосударственной идеологии. Поэтому наличие сходства следует объяснять другими причина­ми. Остановимся лишь на одной из них.

Во-первых, хотя Пифагор и был пришельцем из Самоса, при­везшим с собой астрологию халдеев, геометрию египтян и мате­матику финикийцев^[123], однако более всего он прославился именно “наукой о жертвоприношениях и торжественных богослужени­ях”^[124].

ставлял собой “замкнутую аристократическую секту”^[126]. Добавим лишь, что как всякое аристократическое учение архаической эпо­хи, пифагореизм был достаточно консервативен, обращен на со­хранение обычаев предков. Действительно, едва ли такие табу Пифагоровой науки о жертвоприношениях как “упавшего не под­нимать”, “не прикасаться к белому петуху”, “хлеб не разламы­вать” (Arist. De Pyth. Fr. 195 Rose), “ярмо не перешагивай”, “воз­держивайся от бобов” (Jambl. Protrept. 21. P. 106,18 Pist.) и т.п., бы­ли вновь приобретенными кротонцами сакральными нормами. Скорее всего, пифагореизм сложился на базе слияния местных италийских и греческих религиозных обычаев и установлений. На это обращал внимание еще Т. Моммзен^[127], ссылаясь на знаменитые законы легендарного царя Итала, правление которого традиция относит ко II тысячелетию до н.э. Действительно, Аристотель ло­кализует царство Итала в южной оконечности Италии между Скилетийским и Ламетийским заливами^[128], т.е. как раз в районе г. Кротона - центра пифагорейцев. Согласно Аристотелю, Итал - как минимум современник Миноса, ввел среди прочих закон о сисситиях (т.е. об общих обедах сограждан), институт, занимав­ший в пифагореизме чуть ли не центральное место. Любопытно, что, по мнению Аристотеля, эти законы Итала применялись кое- где на юге Италии еще и в его время (т.е. в IV в.). Известны мно­гочисленные легенды, излагаемые южноиталийскими историка­ми V в., например, Антиохом Сиракузским, в которых связыва­лись родственными отношениями цари Итал и Латин, а также ос­нование древнейшего, доромулова Рима с правлением Итала и его потомков^[129]. Следовательно, Нума, жители Кур и вообще всей

центральной Италии, включая Лаций, с одной стороны, и пифаго­реизм - с другой, могли иметь общий, гораздо более древний ис­точник влияния, общие обычаи предков.

Что касается второй причины, то она тесно связана с поли­тической ситуацией в Италии конца VI в. до н.э. Как известно, это столетие отмечено длительной войной южноиталийских го­родов и их союзников с карфагенянами на юге и с этрусками на севере. Война осложнялась социальной борьбой внутри грече­ских городов и между ними. Согласно традиции, олигархическая партия Пифагора и его сторонников пришла к власти в целом ря­де южноиталийских полисов. Широко известен разгром кротон- цами сибаритов в 510 г. до н.э. В этот период особенно усилилось и идеологическое влияние пифагорейцев не только на греков, но и на все города Италии. По словам современника и ученика Ари­стотеля Аристоксена, к Пифагору среди прочих народов прихо­дили учиться мудрости и римляне^[130]. Если верить его утвержде­нию, то римляне имели непосредственный контакт с Пифагором незадолго до изгнания Тарквиниев и установления аристократи­ческой республики. Еще более удивительные сведения мы нахо­дим у ученика и младшего современника Пифагора Эпихарма, известного своими акростихами и нововведениями в греческом алфавите^[131]. По словам Плутарха, этот автор писал, что римляне даровали Пифагору права гражданства^[132]. Союз греков и римлян в борьбе с пунийцами и этрусками вполне естествен^[133]. В связи с этим не случайно противопоставление греками благородного ла­тина и “дикого тирренца”^[134]. Граница влияния греков и этрусков

проходила как раз по Тибру. Близость греков и 'римлян была столь значительна, что Ливий, описывая поход этрусского царя Порсены в конце VI в. против Рима и италийских греков, оши­бочно называет греческие Кумы латинским городом^[135], а гораздо более ранний автор Аристотель точно также ошибочно причис­ляет Рим к греческим городам^[136].

В связи с вышесказанным в несколько ином свете представ­ляется и антиэтрусский переворот в Риме 510 или 509 г. до н.э. Сами организаторы переворота Луций Юний Брут и Валерий Попликола, отмечены традицией как мудрецы-законодатели вполне в духе пифагорейского учения.

ствуется немногим”. Принципами его жизненной философии бы­ли умеренность и разумный образ жизни, воспитание достойных детей^[141].

Так вот именно эти философствующие государственные му­жи отменили Тарквиниевы законы и восстановили законы Нумы и Сервия Туллия^[142]. К этому добавляется еще и сообщение тради­ции о том, что именно в конце VI в. законы Нумы “о священных ритуалах”, записанные Анком Марцием на деревянных досках и утраченные ввиду непрочности материала, были восстановлены понтификом Гаем Папирием^[143]. Думается, что это “восстановле­ние” сакральных норм Нумы в конце VI в. до н.э. могло происхо­дить не без влияния пифагорейской “науки о жертвоприношени­ях”. Однако влияние пифагореизма на сакральное право римлян не было эпизодичным.

V в. до н.э. отмечен влиянием пифагореизма на римлян через ученика Пифагора Эмпедокла^[144].

Влияние пифагореизма можно найти и в законах XII таблиц. Известно, что при создании децемвирального свода римляне об­

ращались к заимствованиям из различных греческих полисов южноиталийской и материковой Греции^[146]. Сами греки придавали большое значение своей роли в создании XII таблиц. Бытовало даже некое древнее предсказание Сивиллы о мудром муже ио­нийском, которому предстояло прибыть в Италию и даровать ри­млянам законы^[147]. Пифагорейцы стремились видеть в этом “ио­нийском муже” Пифагора, Гераклит же Эфесский, недолюбли­вавший Пифагора за то, что тот якобы украл его философию^[148], обращал это предсказание на своего друга и последователя Гер­модора^[149]. Об участии Гермодора Эфесского в составлении XII таблиц сообщают многие как греческие, так и латинские писате­ли^[150]. Согласно Плинию, римляне в благодарность даже постави­ли ему статую на Форуме^[151]. Можно проследить возможное влия­ние Гермодора на римские законы. Так, например, Гераклит со­общает, что эфесцы изгнали его за законопроект, предоставляв­ший вольноотпущенникам равенство гражданских прав, а их де-

тям - равенство привилегий^[152]. В то же время известно, что у ри­млян уже в ѴІ-Ѵ вв. до н.э., в отличие от других народов Среди­земноморья, действовала именно эта система предоставления гражданства вольноотпущенникам^[153].

Однако есть следы и собственно пифагореизма в XII таблицах. На них настойчиво намекает Дионисий, говоря о заимствованиях децемвиров из южноиталийских полисов^[154]. Так, давно обращено внимание на хотя и позднее, но уходящее корнями в древность на­именование законов XII таблиц как ter tabulae quaternae^[155], т.е. “три­жды по четыре таблицы”. Любопытна и игра с цифрами десяти первых и двух последних таблиц. Десятка признавалась пифагорей­цами за совершенное число. Что касается четверки, то она, по мне­нию пифагорейцев, олицетворяла саму справедливость, так что клятву четверицей они почитали за величайшую^[156]. Тройку же пи­фагорейцы и римляне почитали за совершенное, свойственное бо­жественному мужскому началу число^[157]. Тройка понималась как на­чало, середина и конец и связывалась с общесредиземноморским древнейшим культом троицы Бога-отца Дита, бога-сына Юпитера и Аполлона^[158]. Особое отношение к цифре три проявляется во мно­

гих нормах XII таблиц - это и троекратная манципация сына, и пра­во трех ночей, и казнь несостоятельного должника в третьи нунди- ны и т.д. В такой интерпретации понятна характеристика римски­ми писателями XII таблиц как начала и конца справедливости^[159].

Заметны следы пифагореизма и в децемвиральных фастах, подтвердивших двенадцатимесячный год^[160], и в нормах погребально­го ритуала. Далее, принцип талиона XII таблиц вполне соответству­ет пифагорейскому принципу справедливого возмездия каждому со­гласно преступлению^[161]. Впрочем, многие черты были одинаково свойственны не только грекам-пифагорейцам и римлянам, но и дру­гим греческим полисам и вообще средиземноморским народам.

Обращаясь к дальнейшей истории взаимоотношений южно­италийских греков и римлян, можно отметить, что пифагореизм не потерял своего авторитета и в Риме IV в. до н.э. По крайней мере, именно концом IV в. датируется возведение по повелению сената на римском Форуме статуи Пифагора, как самого мудро­го с точки зрения римлян грека^[162]. К этому же времени относится и деятельность пифагорейца Аппия Клавдия Цека^[163].

Однако обратимся, наконец, от истории к анализу самого са­крального права эпохи от Нумы Помпилия до децемвиров, дабы подтвердить или опровергнуть настойчивые утверждения греков о влиянии пифагореизма на древнейшее сакральное право рим­лян. Наиболее полно черты пифагореизма в сакральном праве Нумы Помпилия рассматривает Плутарх. При поверхностном анализе данные Плутарха не выдерживают никакой критики, на

что давно обратили внимание современные историки^[164]. Так, бес­кровность жертв, якобы установленная Нумой^[165] в соответствии с акусмой Пифагора, запрещающей приносить в жертву живот­ных^[166], опровергается самим же Плутархом, согласно которому, например, “вдова, снова вступавшая в брак до истечения 10 меся­цев, по законам царя Нумы, приносила в жертву богам стельную корову” (Numa. 12). Примеров кровных жертвоприношений в со­ответствии с римским понтификальным правом можно привести множество. Также обращают внимание на несостоятельность ут­верждения Плутарха относительно запрета поклоняться богам в образе человека или животного, создавая их изображения и ста­туи^[167]. Ведь Плиний Старший указывает, что сам Нума посвятил Двуликому Янусу статую^[168].

Однако здесь необходимо отличать все сакральное право ри­млян от отдельных его частей. Известно древнейшее деление са­крального права на понтификальное и авгуральное, и если пон­тифики ведали всеми кровавыми жертвоприношениями и ритуа­лами, то авгуральное право было напрочь лишено их. Бескров­ные жертвы, фимиам вместе с молитвами воскурялись на алтаре, называвшемся ага, находившемся внутри храма, возле так назы­ваемого delubrum - символа бога, сделанного из очищенного от коры дерева или палки (Fest. P. 64L). Сам Плиний в рассказе о Нумовой статуе Януса с удивлением отмечает, что внутри храмов очень долгое время, вплоть до покорения Азии, символами богов были подобные описанной Фестом delubrum деревянные или же глиняные изображения богов^[169].

Что же касается алтаря вне стен храма, то на нем понтифи­ками всегда совершались искупительные жертвоприношения животных^[170]. Таким образом, говоря о влиянии пифагореизма, следует иметь в виду прежде всего ту часть римского сакрально­го права, которая находилась в ведении авгуров.

Здесь мы найдем множество соответствий пифагорейской науке “о жертвоприношениях и торжественных богослужениях”. Так “тесное общение с божеством”, о котором говорит Плу­тарх^[171] - это, по словам Цицерона, главная обязанность авгуров, являвшихся интерпретаторами воли Юпитера и его советчика­ми^[172]. Далее, как уже отмечалось, авгуры никогда не почитали статуи богов, но свои молитвы обращали к небу. Символ их вла­сти - lituus - изогнутая деревянная палка, которой они разделяли небо на части, был вполне сродни тем деревянным delubra, кото­рые находились в храмах богов древнейшего Рима. Что касается жертвоприношений авгуров, то они действительно были бес­кровны. Так, хорошо известна роль авгуров в межевании полей и освящении виноградников. По утверждению агрименсоров - по­следователей авгуров в системе межевания полей, жертвоприно­шения, приносимые Термину при разделении границ, обязатель­но должны были быть бескровными^[173]. То же самое можно ска­зать и об обходе авгурами так называемых “аргейских мест”, ко­гда фламинике Юпитера вполне в духе пифагореизма^[174] запреща­лось стричь и расчесывать волосы^[175], а сами авгуры совершали обход по тропинкам, минуя большие дороги^[176]. Наконец, принесе­ние в жертву 27 соломенных чучел, сбрасываемых со свайного

Сцена жертвоприношения овцы

моста в Тибр во время “аргейских жертвоприношений” выполня­лось вполне в духе пифагорейских бескровных жертв, имитиру­ющих кровавые жертвоприношения лишь по форме^[177].

Обряд произнесения молитв в храме или священном месте, когда авгур должен был своим движением как бы очерчивать круг^[178], а затем после нункупации садиться для наблюдения знаме­ний с неба, выполнялся в соответствии с пифагорейскими ритуа­лами. Далее, широко известно ритуальное соблюдение полной тишины при совершении авгурий и особое почитание авгурами музы Тациты, что Плутарх справедливо сравнивает с обычаем пифагорейского молчания^[179]. Почитание авгурами нечетного чис­ла, символизировавшего небесных богов, проявляется в обяза­тельно нечетном числе самой коллегии авгуров^[180], и в представле­

ниях о божественности всякой “Троицы”^[181]. Относительно таин­ственного и скрытого смысла пифагорейских установлений из­вестна обязательность сохранения авгурами тайны учения и уст­ная передача его из поколения в поколение^[182].

Что касается отношения к дивинации, т.е. к предсказанию будущего, то здесь особенно много сходства как в обряде разде­ления небесного свода на благоприятные и неблагоприятные ча­сти, так и в гадании по полету птиц, по звездам^[183], по сновидениям и т.д.^[184] Сами авгуры согласно праву должны были приступать к наблюдению за божественными знамениями духовно и физиче­ски очищенными. Так, например, не мог начать гадание тот ав­гур, на теле которого имелась какая-либо рана или язва^[185]. Блю-

Гадание по внутренностям животных (гаруспиции)

дя священную чистоту, они, подобно пифагорейцам^[186], должны были воздерживаться от бобовых^[187]. Причем Плиний и Варрон считают этот пифагорейский запрет весьма древним ритуалом^[188]. Авгурам и фламину Юпитера как служителям небесных богов запрещалось прикасаться ко всему, используемому как бобы в хтонических культах^[189]. Именно поэтому гадание по печени жер­твенного животного производилось не авгурами, а специально приглашенными иностранцами - этрусскими гаруспиками^[190].

Список сходных черт пифагорейских и авгуральных ритуа­лов можно было бы значительно расширить, однако приведенно­го материала достаточно, чтобы сделать вывод о близости юж­ноиталийской и римской религиозных систем, особенно в облас­ти авгурального права. Однако речь должна идти не столько о за­имствовании римлянами пифагореизма, сколько о тесной связи и древнейшем взаимопроникновении культур данных ареалов. Как уже отмечалось, общим фундаментом обеих культур служили ле­гендарные законы Итала, восходящие к критомикенскому пери­оду, оставившему в Италии достаточно заметный след. Культур­ные же контакты греков и римлян не ослабевали и в последую­щие века архаической истории Рима. Поэтому не так уж неправ Цицерон, намекая на то, что скорее Пифагор учился у римского царя Нумы Помпилия, нежели наоборот^[191].