§3. Форма завещания в проекте книги IV Гражданского уложения Российской империи

Экономическое, социальное, политическое развитие России в начале ХХ века требовало серьёзных изменений в праве. Нормы гражданского права, которые содержались в основном в Своде законов гражданских, во многом не соответствовали характеру отношений, развивающихся в буржуазном обществе.

Проводимая на рубеже веков общероссийская реформа гражданского права не обошла стороной и институт формы завещания. Редакционная комиссия выработала целый свод детальных правил, объединив их в главу 2 «Форма завещания». Изложенные в этой главе нормы имели безусловный характер, их несоблюдение делало завещание недействительным. (ст.1379) Указанная глава открывалась нормой следующего содержания: «Завещания совершаются

порядком домашним или нотариальным». (ст.1386) Как видим, проект нового закона содержал новую терминологию: название завещательного акта было избавлено от следов влияния канонического права и вместо «духовного завещания» в правовой оборот был введен термин «завещание».

Что касается общих требований, предъявляемых к форме домашнего завещания, то в целом Редакционная комиссия сохранила прежний подход.

целесообразность введения словесных завещаний в российскую правовую практику. Так, К.П. Победоносцев допускал возможность существования словесных завещаний, делая при этом оговорку: «лишь бы возможно было доказать их достоверное содержание, что крайне затруднительно».^[201] Профессор Д.И. Мейер отмечал, что «для иных случаев словесная форма завещания была бы просто драгоценной. Например, лицо умирает скоропостижно; не имея возможности составить письменное завещание, оно могло бы сделать словесные распоряжения о судьбе своего имущества».^{[202] [203] [204]}

Некоторые ученые являлись противниками идеи законодательного закрепления в России возможности составления устных завещаний. Так, А. Любавский считал «положительно вредным установление в нашем отечестве словесных завещаний». Аргументируя свою точку зрения, автор ссылался по существу на два обстоятельства. Так, в случае словесного объявления лицом последней воли, «удостоверение о сделанном завещателем распоряжении основано единственно на показаниях свидетелей и притом может быть непризванных завещателем, а лишь случайно находившихся при произнесении им своих распоряжений. Между тем, - продолжал ученый - нет ничего легче как найти двух, трех недобросовестных лиц, которые за известную плату покажут что угодно под присягой, в особенности если они за это не могут подвергаться никакой ответственности». С данным аргументом нельзя не согласиться, так как именно от показаний свидетелей будет зависеть судьба наследственного имущества. Затем, упоминая меткую латинскую пословицу: «verba volant, scripta manent» (произнесенные слова не оставляют следов, написанное же остается неизменным), А. Любавский подчеркивал, что «в сфере гражданского права относительно заключения частными лицами актов и договоров, производящих переход имущества, письменные документы всегда будут иметь предпочтительную силу перед словесными обязательствами, которые в гражданском праве в большей части случаев не имеют юридического значения, не составляют и vinculum juris».^[205] Соглашаясь с доводами А.

Необходимо подчеркнуть, что завещания, являясь частным законом о наследстве, изменяющим общие правила о законном наследовании, во многих случаях предусматривали переход недвижимого имущества от одного лица к другому. С учетом данных обстоятельств представляется весьма логичным, что составители проекта ГУ совершенно основательно, на наш взгляд, предпочли в качестве общего правила включить в соответствующую норму требование о совершении завещательных актов в письменной форме.

Во-вторых, завещание должно было быть подписано собственноручно завещателем. Вместе с тем в законопроекте содержался исчерпывающий перечень случаев, когда разрешалось подписание завещания не лично завещателем, а другим лицом - рукоприкладчиком. В силу абз.2 ст. 1387 проекта подписание завещания рукоприкладчиком считалось допустимым «при невозможности для завещателя подписаться, вследствие неграмотности, физического недостатка или болезни». По общему правилу, определяющему порядок совершения сделок и актов, подпись рукоприкладчика должна была быть засвидетельствована у нотариуса или иного уполномоченного на то должностного лица (ст. 59). В отступление от этого правила, законодатель в ст. 1387 подчеркнул, что «засвидетельствования подписи рукоприкладчика у нотариуса или иного должностного лица (ст. 59) не требуется».

В-третьих, завещание должно было быть подписано свидетелями «в числе не менее двух». Обращает на себя внимание тот факт, что проект ГУ, в отличие от Свода Законов отдельно не предусматривал возможность духовного отца выступать свидетелем при совершении домашнего завещания, то есть не придавал свидетельству священника особого значения.

Проект ГУ в ст. 1392 аналогичным Своду законов образом разрешал вопрос о том, для чего приглашаются свидетели, и какие факты они удостоверяют своей подписью. А именно: 1) что лицо, предъявившее им на подпись завещание является лицом, составившим это завещание; 2) что при

предъявлении завещания они нашли завещателя в здравом уме и твердой памяти; 3) что в случае невозможности прочтения завещания лично

завещателем, завещание было вслух прочитано и содержание его одобрено завещателем.

Особый интерес представляет статья 1395 законопроекта, определяющая круг лиц, которые не могли выступать свидетелями и рукоприкладчиками при совершении завещания, так как содержащаяся в ней норма предусматривала некоторые отступления от соответствующих правил, установленных нормами действовавшего в то время имперского законодательства. Итак, в соответствии со ст. 1395 проекта не могли быть рукоприкладчиками за завещателя и свидетелями:

1. Несовершеннолетние. 2. Объявленные недееспособными вследствие душевной болезни, глухонемоты, немоты или привычного пьянства. Согласно ст.1384 Проекта указанные лица были лишены права распоряжаться своим имуществом посредством составления завещания. Редакционная комиссия считала «вполне естественным» устранение таких лиц от процесса свидетельствования домашнего завещания, так как свидетели «должны понимать всю важность акта, в совершении которого они принимают участие».^[206] Отметим, что в круг лиц, не могущих быть свидетелями не были включены расточители, несмотря на то, что они также относились к лицам, неспособным совершать завещания.

Таким образом, законодатель установил исчерпывающий перечень лиц, которые при совершении домашнего завещания не могли привлекаться в качестве свидетелей и рукоприкладчиков. По сравнению с соответствующими нормами Свода законов круг этих лиц сужен. Так, составители проекта исключили из числа лиц, не могущих выступать в роли свидетелей душеприказчиков и опекунов, назначенных по духовному завещанию, а также некоторых лиц, которые в соответствии с общими законами не могли свидетельствовать по гражданским делам. Что касается лиц, в пользу которых составлено завещание, а также их родственников, то Редакционная комиссия не посчитала нужным отстранить их от свидетельствования домашних завещаний путем прямого запрета, как это было сделано в ст. 1395 проекта. Напротив, этим лицам разрешалось выступать в роли свидетелей завещания, однако, последствием такого участия являлась недействительность сделанных в их пользу завещательных распоряжений. «Сделанное в завещании распоряжение в пользу лица, подписавшего завещание в качестве рукоприкладчика или свидетеля, признается недействительным. Если же рукоприкладчик или свидетель состоит наследником завещателя по закону, то сделанное в пользу ^{[207] [208]}

такого лица распоряжение остается в силе, насколько завещанное имущество не превышает той доли, которая, за отсутствием завещания, причиталась бы ему в наследство по закону.

Полагаем, что при определении круга лиц, которые не могут быть свидетелями и рукоприкладчиками при совершении завещания, проект исходил из того положения, что любое расширение круга этих лиц, повлечет за собой увеличение случаев признания завещаний недействительными по мотиву несоблюдения формальных условий. Нежелательность таких последствий очевидна. Вероятно, подобными мотивами руководствовалась Редакционная комиссия по составлению проекта ГУ, подвергая пересмотру правила

действующего в то время российского законодательства.

В отличие от Свода законов, в проекте Гражданского уложения появилась специальная норма, содержащая правила о языке совершения домашнего духовного завещания. Так, в ст. 1388 предусматривалось, что «домашнее завещание может быть писано и не на русском языке». Комментируя данную норму, Редакционная комиссия давала следующие разъяснения: «нет сомнения, что домашнее завещание может быть писано на каком угодно языке, ввиду отсутствия и даже невозможности закона, обязывающего писать домашние акты исключительно на русском языке».¹

Что касается требований, предъявляемых к переписчику завещания, то Редакционная комиссия предлагала отступить от содержащихся в Своде законов правил. «Личность переписчика не играет существенной роли при

совершении завещания», - говорилось в материалах Комиссии.^[209] В соответствии с этим, ст. 1389 законопроекта содержала правило, в соответствии с которым, «писавший завещание может быть и рукоприкладчиком за завещателя или свидетелем».

В проекте указывалось, что не только рукоприкладчик за завещателя, но и свидетели должны были подписывать завещание только по личной просьбе завещателя. Данное требование вполне согласовывалось с нормой ст. 1381 проекта, предусматривающей совершение завещания лично завещателем. По общему правилу завещание подписывалось лично самим завещателем (ст. 1387). Требование, касающееся указания причин рукоприкладства объяснялось Редакционной комиссией желанием предупредить подписание завещаний по ошибке в других случаях, кроме указанных в законе.

В Проект гражданского уложения было включено общее правило, в соответствии с которым рукоприкладчик за завещателя и свидетели не обязаны были знать содержание завещания. Комментируя данное правило, Редакционная комиссия подчеркивала, что оно «не может быть распространено на завещания, составляемые лицами, которые по неграмотности или по другой причине лишены возможности прочесть написанное».^[210] При этом указывалось на невозможность подписания акта «без удостоверения в том, что в нем действительно содержится последняя воля завещателя». В связи с этим в Проекте появилась норма, предусматривающая, что в случае, «когда

завещатель неграмотен или вообще лишен возможности прочесть написанное, то завещание должно быть подписано рукоприкладчиком и свидетелями лишь по прочтении вслух завещания и одобрении завещателем прочитанного» (ст. 1391).

Принимая во внимание то обстоятельство, что положения ст. 1046¹ ч.1 т.Х Свода законов, посвященные регламентации описок, поправок, приписок или подчисток в завещании не могли в полной мере обеспечить подлинность воли

завещателя, члены Редакционной Комиссии по составлению Проекта Гражданского уложения сочли необходимым существенно изменить закрепленные в ст. 1046¹ правила. Так, ст. 1394 Проекта предусматривала: «Подчистки, поправки и приписки должны быть оговорены в конце завещания перед подписью завещателя или рукоприкладчика за него». Итак, указанная норма содержала в себе общее правило о том, что любое изменение вида акта должно было оговариваться до подписи завещателя или рукоприкладчика. Установив данное требование, составители Проекта, по сути вернулись к формулировки ст. 15 Положения о духовных завещаниях 01 октября 1831 года. Обращает на себя внимание тот факт, что рассматриваемая норма законопроекта ничего не упоминала об описках. По мнению разработчиков Гражданского уложения это вполне закономерно, так как, описки «могут явиться только в силу недосмотра и следовательно об оговорке которых не может быть и речи».¹ Также считаем важным подчеркнуть, что законодательная конструкция правила ст. 1393 исключала возможность совершения завещателем приписок и поправок без свидетелей, что вполне согласовывалось со смыслом ст. 1398 и ст. 1387 проекта. Таким образом, в вопросе регулирования описок, подчисток, поправок и приписок, положения проекта Гражданского уложения были призваны в наибольшей степени стоять на страже подлинности завещательных распоряжений и являлись весьма прогрессивными.

Проект в ст. 1399 предусматривал возможность для завещателя передать домашнее завещание на хранение нотариусу, в опекунское или вотчинное установление, а также в другие установления, которые по закону имели право принимать завещания на хранение. Взамен принятого на хранение домашнего завещания должна была выдаваться расписка. В случае смерти завещателя «установления и лица», которым завещание было отдано на хранение, обязаны были предоставить его в суд для утверждения к исполнению. Аналогичные правила закреплялись и в нормах действующего в тот период наследственного законодательства. Однако, имелись и отличия. Как известно, в соответствии с

нормами Свода законов, против подлинности завещаний, переданных на хранение мог быть предъявлен только спор о подлоге. Однако, составители проекта не посчитали нужным сохранить за фактом передачи завещания на хранение особого значения. Единственная роль, которая отводилась институту хранения домашних завещаний сводилась к гарантии сохранности таких актов.

В связи с хранением завещаний на повестке дня оказался вопрос о так называемых тайных или мистических завещаниях. В дореволюционной научной литературе тайным называлось «такое завещание, которое будучи писано на дому и подписано завещателем без участия свидетелей, затем запечатывается им в пакет и в присутствии свидетелей представляется для засвидетельствования нотариусу или в суд».^{[211] [212] Отметим, что возможность совершения тайных завещаний была предусмотрена законодательством ряда западноевропейских стран. Так, например во Французском гражданском кодексе тайной форме (forme mystique) завещания были посвящены ст. ст. 967 - 980. Описание французского тайного завещания мы находим у К.П. Победоносцева: это «форма, в которой люди, умеющие только читать, могут изъявить последнюю волю свою без оглашения. Завещатель, написав завещание своей или чужой рукою, представляет его в запечатанном конверте нотариусу, который в присутствии и за подписью многих (6) свидетелей составляет на самом конверте акт (acte de subscription) о том, что конверт, по личному объявлению завещателя, содержит в себе последнюю его волю». Давая оценку данным правилам, А. Любавский отмечал, что они «вполне рациональны и представляют все удобства для частных лиц к совершению завещаний, заключая также в себе гарантии в невозможности подлога». Составители Проекта ГУ пришли к выводу об отсутствии необходимости в введении в российскую правовую практику института тайных завещаний. При этом представляет интерес ход рассуждений Редакционной комиссии, посредством которых она пришла к такому выводу. Так, указывалось, что нотариальное}

завещание может быть совершено таким образом, что присутствующие при его совершении свидетели не будут знать содержания завещательного акта. Что же касается нотариуса, участвующего в совершении завещания, которому содержание не может быть неизвестно, то ученые отмечали, что «ввиду закона, вменяющего нотариусам в обязанность соблюдать, под страхом уголовного наказания, тайну по вверенным им делам (ст. 23 Пол. о нот. части), едва ли можно ожидать, что встретиться часто необходимость в совершении публичных завещаний, тайных и для нотариуса».^{[213] [214]} В качестве комментария к данному выводу хотелось бы отметить, что правило о запрете разглашать нотариусом сведения о завещании не может считаться равноценной заменой тайного завещания. Среди представителей российской дореволюционной цивилистики были активные сторонники введения в России мистических завещаний. Так, А. Любавский отмечал, что «введение в нашем отечестве тайных завещаний, являемых у нотариусов ... и с присвоением им силы публичных актов, было бы в высшей степени полезно». Кроме того, ученый разработал ценные рекомендации по составлению тайного завещания, «находящиеся в связи с природою этого акта». Практическую значимость этих наставлений трудно переоценить: «... лица, которые не умеют читать, не должны быть допускаемы к составлению тайных завещаний, ибо в противном случае весьма легко может быть положено в пакет не то завещание, которое они составили. Проверить же это обстоятельство нотариусу до

засвидетельствования невозможно, ибо завещание не прочитывается при этом завещателю. Те же, которые умеют писать, но не могут говорить, лишь в том случае допускаются к составлению тайного завещания, если письменно объявят нотариусу то, что должны были бы объявить устно, то есть что это завещание составлено ими и заключает в себе их последнюю волю. ... тайные завещания в законодательстве могут быть допущены лишь в том случае, если признано, что нотариальная власть, свидетельствуя завещание, не утверждает тем законность содержащихся в нем распоряжений, ибо при свидетельствовании тайных завещаний нет даже возможности знать, в чем заключаются эти распоряжения».^{[215] [216] [217]}

Некоторые из правил, предусмотренные нормами Свода законов не были сохранены Редакционной комиссией. Так, проект не содержал особых требований к формату бумаги, на которой излагалась последняя воля наследодателя. При этом указывалось, что «в случае изложения воли на полулисте бумаги нет никакого основания требовать, чтобы второй, чистый и для завещания ненужный полулист не был оторван».² Также проект не содержал особого указания на то, что должна была содержать в себе подпись завещателя. Подчеркивая, что «подпись должна удостоверять индивидуальность лица подписавшегося», разработчики проекта не делали различий между завещаниями и прочими актами и как следствие пришли к выводу о том, что «нет надобности постановлять в завещательном праве особые по этому предмету правила». Кроме того, Редакционная комиссия не сохранила правила ст. 1048 т. Х ч. 1 Свода законов, согласно которого в подписи свидетелей должно было быть «подробно означено и звание завещателя». И наконец, отметим, что в проекте не было нормы, предусматривающей, что «подпись свидетелей должна быть не на оболочке бумаги» (ст. 1056). Отсутствие подобной нормы объяснялось тем, что содержащееся в ней правило «само собой вытекает из того положения, что свидетели, согласно ст. 1387, должны подписаться на завещании, а,

следовательно не на оболочке, в которую оно помещено».^[218] Как отмечалось членами Редакционной комиссии, это было сделано в целях «уменьшения случаев, когда завещание признается недействительным по несоблюдению установленных законом форм».^[219] Всё вышеизложенное позволяет с уверенностью констатировать, что проект упрощает совершение домашних завещаний, устраняя формальности, которые не имели существенного значения или могли его иметь в исключительных случаях.

Итак, проект ГУ сохранил традиционную для действующего в дореволюционной России законодательства конструкцию домашнего завещания, предусмотрев совершение домашнего завещания при обязательном участии свидетелей. Вместе с тем, Редакционная комиссия пошла по прогрессивному пути совершенствования института домашнего завещания, следствием чего стало закрепление в законопроекте принципиально нового правила. Так, ст. 1398 проекта предусматривала возможность совершения домашнего завещания без свидетелей или так называемого олографического завещания.

Олографичсекое завещание (testamentum holographum) было известно ещё римскому праву как завещание «полностью написанное самим завещателем и вообще не нуждающееся в свидетелях».^{[220] [221] Затем оно было рецепцировано зарубежными правовыми системами. Так, согласно ст. 970 Французского Гражданского кодекса, олографическое (собственноручное) завещание - это такой завещательный акт, который «целиком написан, датирован и подписан рукой завещателя». Во французском праве такое завещание не было подчинено никакому другому требованию, касающемуся формы. Аналогичное правило содержалось и в ст. 775 Итальянского Гражданского уложения.[222] Ст. 2231 Германского гражданского уложения в дополнение указывала, что собственноручное завещание должно было быть помечено не только числом, но и местом его составления.[223] Подобное требование содержалось и в ст. 505 Швейцарского гражданского уложения.[224]}

Итак, анализ норм зарубежного законодательства позволяет нам сделать вывод, что характерными чертами олографического (собственноручного) завещания в странах Западной Европы являлись: 1)написание его от начала до

конца рукой самого завещателя; 2) собственноручное подписание

завещательного акта; 3)указание даты совершения завещания; 4)указание места составления завещания (в некоторых случаях). При отсутствии хотя бы одного из этих условий, завещание теряло свою силу. Требование закона, по которому олографическое завещание должно было быть написано рукой самого завещателя, не исключало его недействительности, если рукой завещателя при написании акта водило какое-либо третье лицо.^[225]

C учетом вышеизложенного можно выделить ряд преимуществ олографической формы перед другими порядками совершения завещания: 1) это самая легкая форма завещательного акта, которая может быть выполнена в любое время и в любом месте; 2) она дает возможность завещателю делать свои распоряжения, зрело обдумывая их, при полной свободе держать их в тайне и изменять по желанию.

Ввиду ходатайства судебных органов об упрощении форм завещаний, установленных российским дореволюционным законодательством, Комиссия по составлению проекта Гражданского уложения рассмотрела вопрос о возможности законодательного закрепления в России упрощенной формы собственноручных или так называемых олографических завещаний.

Два члена Комиссии А.Ф. Поворинский и И.А. Лыкошин выступали против включения в Проект норм об олографических завещаниях. Аргументируя свою позицию, они ссылались по существу на два обстоятельства.^[226] Во-первых, почерк человека меняется и, следовательно, не исключены случаи, когда может возникнуть серьезное сомнение в подлинности завещания. Вопреки этому утверждению Комиссия указала, что сила данного обстоятельства «ослабляется тем, что почерк меняется обыкновенно не вдруг, но постепенно, и что в большинстве случаев не представится затруднений найти, для сличения почерка, бумаги, писанные несомненно наследодателем и притом одновременно с завещанием».^[227] Во-вторых, при составлении собственноручных завещаний без свидетелей, легко может проявиться поспешность в их совершении и, вследствие этого, нежелательная необдуманность, когда наследодатель действует под влиянием минуты. В этом случае, в качестве контрдовода было отмечено, что «наследодатель может легко уничтожить собственноручное завещание, если найдет, что оно сделано необдуманно или поспешно».^[228] Разумеется, указанные соображения не были лишены значения. Но их следует оценивать не с точки зрения некоторых слабых сторон олографического завещания, а с точки зрения устранения тех многочисленных неудобств, с которыми в России было связано составление общих завещаний.

Необходимо отметить, что некоторые ученые-цивилисты также были против введения в России олографического завещания, о чем говорилось на страницах юридической литературы. Так, А. Любавский полагал, что «допустить же в нашем отечестве существование собственноручных завещаний, для которых не требуется подписи свидетелей, мы считаем опасным по непредставлению этими завещаниями достаточных ручательств ни в подлинности их, ни в сознательности распоряжений завещателя».^[229] В обоснование первого аргумента, высказанного А.Ф. Поворинским и И.А. Лыкошиным , А. Любавский писал, что почерк завещателя может быть подделан посторонними лицами, в особенности, если завещание содержит в себе лишь несколько строк, как например, «оставляю все свое имущество такому-то». Далее автор указывал, что со смертью завещателя прекращается всякая возможность (кроме сличения почерка) исследовать подлинность завещания посредством допроса лиц, а удостоверению экспертов о сходстве почерка завещателя не следует придавать весьма большого значения. Последнее утверждение ученый сделал исходя из собственного опыта, полученного им во время шестилетней практики в Сенате. В этой связи он отметил, что «заключение по сему предмету можно давать лишь гадательно, а в большей части случаев почти невозможно дойти до несомненного убеждения».^[230] В качестве последнего довода против введения собственноручных завещаний в России, А. Любавский указал, что «нет никакого удостоверения, что завещатель в момент написания завещания находился в здравом уме и твердой памяти, ибо из содержания завещания не всегда можно составить себе понятие об умственном состоянии завещателя».^[231]

Однако, в дореволюционной доктрине гражданского права имелась противоположная точка зрения на проблему собственноручного завещания. Примером могли служить взгляды Г.Ф. Шершеневича, который признавал, что «лучшим удостоверением подлинности воли служит завещание, написанное и подписанное рукою самого завещателя».^{[232] [233]}

Обсуждая вопрос о целесообразности введения в России олографических завещаний, нельзя обойти вниманием то обстоятельство, что подобного рода завещания являлись обыденным явлением быта не только в странах Западной Европы (Германия, Австрия, Франция, Италия, Швейцария, Испания и др.), но и в некоторых местностях Российской империи (Царство Польское, Финляндия). Представляет интерес тот факт, что в протоколах Германской Комиссии для второго чтения проекта было засвидетельствовано, что во всех тех местностях, где законом разрешены олографические завещания, они составляли любимую и наиболее употребительную форму завещательных распоряжений, форму простую, удобную, дешевую и не вызывающую на практике никаких опасений. Кроме того, ученые свидетельствовали, что «везде, где эта форма завещаний дозволена законом, случаи спора против их

3

подлинности чрезвычайно редки».

Рассмотрев все доводы «за» и «против» собственноручного завещания, как общей формы завещания, Редакционная комиссия, следуя примеру западноевропейского законодательства, сочла необходимым сохранить в проекте данное нововведение. В ст. 1398 проекта гражданского уложения указывалось: «Домашнее завещание, все написанное собственноручно

завещателем и им подписанное, признается действительным и без подписи свидетелей. В завещании должно быть означено время его совершения. Собственноручное завещание может быть изложено и в виде дополнения или приписки на другом, нотариальном или домашнем, завещании того же лица». Таким образом, понятие олографического завещания, данное в ст. 1398 проекта, содержало все характерные признаки такого акта: собственноручное написание и подписание завещания без участия каких-либо посторонних лиц, указание даты его совершения.

Проведенный анализ основных положений проекта Гражданского уложения, посвященных определению формальной стороны домашних завещаний позволяет констатировать значительное упрощение правил их совершения. Кроме того, в нормах, регулирующих домашнюю форму завещания, нашла отражение тенденция преодоления влияния норм канонического права на законодательное регулирование завещательных отношений.

Что касается нотариальных завещаний, то их правовое регулирование было изменено не столько качественно, сколько количественно: если в отделении втором «О порядке составления и хранения нотариальных духовных завещаний» т. Х ч. 1 Свода законов содержалось десять статей, то в проекте их количество было сокращено до трех. В качестве общего правила предусматривалось, что «нотариальные завещания совершаются порядком, для совершения нотариальных актов установленным» (ст. 1400). Однако, в

отношении свидетелей, рукоприкладчиков, а также применительно к прочтению завещания должны были применяться специальные правила, изложенные в ст.ст. 1391, 1395 - 1397 проекта.

Редакционная комиссия особо подчеркивала, что «в отношении нотариальных завещаний необходимо определить, какой акт считается подлинным завещанием».^[234] По этой причине была сохранена норма ст.1039 Свода законов, содержание которой было воспроизведено в ст. 1401 проекта: «подлинным нотариальным завещанием признается то, которое внесено в актовую книгу». В связи с тем, что актовые книги могут утратиться, подвергнуться порче или подделкам, законодатель предусмотрел норму, предоставляющую завещателю возможность принять меры по сохранности совершенного нотариального завещания. Речь идет о выписи, которая предполагалась равносильной подлинному завещанию, внесенному в актовую книгу (ст. 1401). При отсутствии сходства между этими двумя документами, преимущество отдавалось подлинному, при условии, если в нем не окажется в спорных местах надлежащим образом не оговоренных подчисток или поправок. Предусматривалось, что «выписи и копии нотариального завещания, при жизни завещателя, могут быть выдаваемы только ему самому или его поверенному, уполномоченному на то особою доверенностью». Данное правило свидетельствует, в частности о том, что составители законопроекта различали выпись, с одной стороны и копию нотариального завещания - с другой. По этому поводу Редакционной комиссией отмечалось, что «выписью следовало бы называть тот лишь список акта, который выдается при совершении и который может быть снабжен исполнительной надписью; все последующие списки следовало бы называть копиями».^[235] С одной стороны, такой подход Редакционной комиссии преодолел имевшую место в действующем дореволюционном законодательстве пестроту терминологии. Напомним, что Свод законов содержал указание не только на выпись и копии нотариальных завещаний (ст. 1041), но также упоминал «вторичные и последующие выписи» (ст. 1042). Однако, с другой стороны, оставался открытым и требовал доработки вопрос о правовом значении и юридической силе копий нотариальных завещаний. Ведь, как известно, проект ставил знак равенства только между подлинным завещанием и выписью, но никак не копией нотариального акта.

Не исключая возможность случаев, когда завещание ввиду несоблюдения тех или иных правил окажется лишенным силы нотариального акта, но при этом будут присутствовать все формальные условия действительности домашних завещаний, составители проекта предусмотрели правило, в соответствии с которым такое завещание «не теряло силы домашнего» (ст. 1402).

Наряду с рассмотренным выше общим порядком совершения завещаний, проект предусмотрел возможность составления завещаний по особым правилам. Однако, в отступление от действовавшего в то время законодательства проектируемые нормы об особенных завещаниях не выделялись в самостоятельную группу. Кроме того, Редакционная комиссия не посчитала необходимым использовать на законодательном уровне употребляемый в Своде законов термин «особенные завещания». Говоря о специальных правилах, мы имели в виду ст. 1403 проекта, в соответствии с которой домашние завещания лиц, находящихся в лечебных заведениях, богадельнях, других домах призрения, в местах заключения и карантинах могли совершаться при участии одного свидетеля. Специально оговаривалась возможность участия рукоприкладчика, если завещатель не мог подписать завещание вследствие неграмотности, физического недостатка или болезни. Круг лиц, которые могли выступать в роли свидетеля или рукоприкладчика, был строго очерчен законодателем. К ним относились: «заведующий тем установлением, в коем завещатель находится, либо состоящий при установлении священник, или врач, или дежурный офицер, или сестра милосердия» (ст. 1403). Причем, не допускалось совпадение в одном лице рукоприкладчика и свидетеля. Отмеченное правило позволяет сделать принципиальное, на наш взгляд замечание: в данном случае законодатель оказал духовному лицу особое доверие, указав его среди возможных свидетелей и рукоприкладчиков. Таким образом, можно говорить о присутствии церковных элементов в регулировании института особенных завещаний.

В случае составления завещания больными или ранеными при перевозке во время военных действий, свидетелем и рукоприкладчиком также могли выступать командир или комиссар военно-санитарного транспорта.

Комментируя установленные ст. 1403 правила, Редакционная комиссия указывала на ряд принципиальных моментов. Во-первых, предполагалось, что лица, находящиеся «на излечении в госпиталях и вообще в лечебных заведениях всякого рода» вправе были совершать завещания «по общему установленному в законе порядку». Во-вторых, указанные в ст. 1403 должностные лица были обязаны явиться по зову лица, желающего составить завещание. При этом разработчики законопроекта исходили из того, что доступ посторонним лицам в лечебные заведения был открыт только в определенные часы, а в некоторых случаях больному было затруднительно пригласить в свидетели посторонних лиц по причине отсутствия у него друзей, знакомых или родных.^[236]

Примечательно, что норма ст. 1403 законопроекта не содержала указания на срок, ограничивающий действие составленного по её правилам завещания. В материалах Редакционной комиссии такой подход к разрешению вопроса о срочности особенного завещания объяснялся следующим образом: «Если завещание составлено в больнице при нормальных условиях, без всякого воздействия на волю завещателя, то нет основания не считать это завещание действительным и в том случае, когда завещатель по выходе из больницы умрет по истечении срока, назначенного в законе для действительности завещания. Если же завещатель находился в таких условиях, которые его принуждали прямо или косвенно к совершению завещания, то завещатель всегда имеет возможность на другой же день после выхода из больницы отменить прежнее и составить новое завещание. Требовать же от завещателя непременно совершения нового завещания через определённый срок после выхода его из больницы - излишняя формальность».^[237]

Аналогично Своду законов, проект содержал специальные нормы, посвященные регулированию так называемого «заграничного завещания». Однако подход законодателя к регулированию указанного института

существенно изменился. Статьи 1404, 1405 проекта Гражданского уложения, содержащие правила совершения русскими подданными завещаний за границей, были сформулированы четко и исключали, на наш взгляд, возможность двусмысленного толкования. Ст. 1404 закрепляла за русским подданным право совершить домашнее завещание за границей в соответствии с требованиями, установленными Гражданским уложением Российской империи. Также в законопроекте предусматривалась возможность совершения русскими подданными за границей нотариальных завещаний в соответствии с нормами российского законодательства. В материалах Редакционной комиссии на этот счет говорилось следующее: «нет сомнения, что русским подданным,

пребывающим за границею, должно быть предоставлено право совершать завещания у консула, так как русский подданный может весьма часто не знать порядка совершения завещаний в той местности, где он находится, причем самое ознакомление с завещательными формами может оказаться затруднительным по незнанию языка страны».^[238] В результате в проекте Гражданского уложения появилась норма, согласно которой русский подданный за границей мог «также совершить завещание у консула по правилам, для совершения нотариальных завещаний постановленным» (ст. 1404). Совершенное в таком порядке завещание признавалось нотариальным. Как видим, разработчики проекта существенно изменили порядок совершения завещаний у консула, распространив на него действие правил, «для нотариальных завещаний установленных» (ст.1404). Комментируя данное положение, Редакционная комиссия разъясняла, что «удерживать на будущее время сложные и неопределенные правила Устава консульского о завещаниях едва ли возможно, тем более, что эти правила в значительной степени построены на старой крепостной форме совершения завещаний, которая в настоящее время, за введением Положения о нотариальной части на всем пространстве Империи, потеряла всякое практическое значение».^[239]

Подчеркивая, что «формальная или обрядовая сторона актов и сделок определяется законами места их совершения (locus regit actum)»^[240], составители проекта в ст. 1405 предусмотрели общее правило, в соответствии с которым, русский подданный за границей мог совершить завещание по законам той страны, где он находится. При этом было сделано следующее исключение: «Словесное завещание признается недействительным, хотя бы оно и допускалось законами той страны, где завещатель находился» (ст. 1405).

В итоге рассмотрения особых правил совершения завещаний, необходимо отметить, что проект нового Гражданского уложения воспринял далеко не все виды особенных завещаний, которые были известны Своду законов. Так, разработчики проекта отказались от купеческих завещаний и от походных завещаний. В качестве основного аргумента указывалось введение собственноручных завещаний. Вместе с тем Редакционная комиссия не поставила точку в этом вопросе, указав, что «если бы практика доказала необходимость или полезность подобного рода завещаний, то начертание соответствующих правил может составить задачу и предмет особых узаконений».^[241] Что касается госпитальных и вдовьих завещаний, то отчасти оно нашли свое воплощение в норме ст.1403 проекта. Законодатель не пошел по пути романской законодательной политики, основной идеей которой являлось сближение порядка совершения особенных завещаний с порядком совершения публичных завещаний. Напротив, основным принципом в построении конструкции особенного завещания стало ослабление формальных требований, которое выразилось в сокращении необходимого числа свидетелей, участвующих в совершении завещания. Итак, особенное завещание в смысле ст. 1403 проекта представляло собой упрощенный вариант домашнего

завещания. В отношении заграничных завещаний особый подход законодателя выразился отнюдь не в упрощении обрядовой стороны, а в предоставлении лицам, находящимся в исключительных обстоятельствах (за границей)

возможности совершить завещание в общем порядке по правилам российского права.