КОНСТИТУЦИЯ И ДЕМОКРАТИЯ: ТЕОРЕТИЧЕСКИЕ И МЕТОДОЛОГИЧЕСКИЕ АСПЕКТЫ ИССЛЕДОВАНИЯ НАЦИОНАЛЬНОЙ ПРАВОВОЙ СИСТЕМЫ ПЕРЕХОДНОГО ТИПА

А.Ю. Мордовцев

д-р юрид. наук, профессор

директор Саратовского филиала Института государства и права РАН

Владивостокский государственный университет экономики и сервиса

г.

Таганрогский институт управления и экономики г. Таганрог

Не только в современной теории государства, но и в рамках науки конституционного права формирование демократических политико-правовых институтов, как правило, связывают с принятием конституций, в которых, собственно, и фиксируются основные принципы народовластия, формы правления и устройства конкретного государства и т.п. В историческом плане, это, по сути своей, предполагает, что первые конституции возникли не ранее первых европейских буржуазных революций и являются «результатом долгой и тяжелой классовой борьбы между феодализмом и абсолютизмом - с одной стороны, буржуазией, крестьянами и рабочими - другой» [1].

Такой подход к проблеме генезиса и развития конституций (точнее «писанных конституций»), безусловно, имеет и исторические предпосылки, и собственную логику, вырастающую, естественно, из базовых постулатов классового подхода к праву, государству, обществу. Однако методологическое преодоление этого, весьма узкого по своим эвристическим возможностям типа понимания природы правовых и политических явлений убеждает в том, что, во-первых, формирование разного рода «демократий» изначально не было связано с процессом создания конституций, но являло собой самостоятельное проявление специфических социальных, духовных, социокультурных факторов и установок.

Так, «именно греки (вероятнее всего, афиняне) ввели в обиход термин «демократия»... Судя по всему, термин демократия, носивший оттенок недоброжелательности, употреблялся аристократами как эмоционально окрашенный эпитет и выражал презрение к простолюдинам, которые сумели оттеснить аристократов от управления государством» [2]. По мнению ряда современных исследователей

13

(Л.П.

Однако это только один (афинский или «полисный») сценарий «демократизации» общества и государства. В Древнем Риме и формирование, и развитие демократических институтов, впрочем, и их упадок происходили, по иному, а именно в рамках имперской государственно-правовой парадигмы (римско-имперский вариант демократии).

Ряд современных западных правоведов и политологов (Х. Аренд, Л. Фридмэн, Ф. Фукуяма) серьезно полагают, что демократия суть американское изобретение и «родилась она 200 лет назад» в США, где действительно была связана с конституционными процессами и в результате достигла искомой цели - привела к либеральному «концу истории» (Ф. Фукуяма), когда борьба идеологий и разных моделей политико-правового развития общества уступила место конкуренции «стратегий эффективного удовлетворения потребностей человека и общества». Правда, вариантов «конца истории» (как и «задворков истории») также более чем достаточно: до Фукуямы имели место философско-правовые идеи Г.В.Ф. Гегеля, видевшего «конец истории» в «шествии Наполеона» и «обуржуазивании» социальных отношений, после Г егеля в этом же направлении А. Кожев представил свои наработки, связывая «конец истории» с «борьбой сталинской и фордовской» историй и т.п.

В общем же (отбросив разного рода философские интенции в этом вопросе), согласимся с Р. Далем, считающим, что «судя по всему, демократию, так же как и огонь, живопись, письмо, изобретали не однажды и не в одном месте» [2]. Возникали соответствующие условия (в сфере духа и в сфере «материи») и начинался процесс «демократообразования», идущий, разумеется, разными темпами и в разных формах, и дающий, естественно, отличающиеся результаты. Так что «либеральная демократия» не может быть единственным вариантом функционирования ее правовых и политических институтов, структур, не является некой «универсальной», а значит и не «венчает» собой «конец истории».

Во-вторых, вряд ли целесообразно ограничиваться исключительно позитивисткой трактовкой национальных конституций (изучая, прежде всего, их в юридико-техническом контексте) и обходить вопрос о соотношении «юридических» и «фактических» конституций, поднятый еще Ф. Лассалем, считающим, что если «...писанная конституция не будет соответствовать фактической, действительной между ними неизбежно рано или поздно произойдет столкновение. Писаная Конституция, этот лист бумаги, этот акт, неизбежно побеждается конституцией естественной.» [3]. В этом плане, например, текст Конституции вполне может и не совпадать с содержанием реальных (в том числе, и демократических) процессов, не отражать правовой или политической специфики транзитивного общества, а значит и не быть юридическим вектором его дальнейшего развития.

Напротив, в истории имеют место случаи, когда писанная Конституция отсутствует, но национальное государственно-правовое поле адекватно исторически сложившимся социальным связям и институтам (от семьи до верховной власти). Так, Московская монархия имела, разумеется, свою неписаную конституцию, однако эта конституция свое торжественное выражение имела не в хартиях и договорах, не в законах, изданных учредительным собранием. а в том чисто нравственном убеждении, что порядок, устанавливающий характер внешней мощи государства и его распорядителей. установлен свыше, освящен верою отцов и традициями старины» [4].

В-третьих, практика показала, что глубоко неверно формировать и принимать писанные Конституции в условиях острого политического (цивилизационного, идеологического либо, вообще, системного) кризиса, причем, нередко кризиса самой демократии. В 1923 г. П.И. Новгородцев писал: «. демократический строй привел не к ясному и прямому пути, а к распутью. вместо того, чтобы быть разрешением задачи, демократия сама оказалась задачей» [5]. Например, можно ли в полной мере считать адекватной историческим, духовным, ментальным, социально-экономическим особенностям российской государственности принятую, что называется прямо в «жаркие дни» серьезного кризиса постсоветской демократической модели Конституцию РФ 1993 г.? Либо Основной Закон нашего государства стоит рассматривать как своего рода «временным актом» или «актом переходного периода» и т.

В этом же контексте в отношении Конституции РФ стоит заметить, что содержание этого важного нормативно-правового акта формировалось вне какой-либо четкой и ясной, национально выверенной политико-правовой стратегии развития нового отечественного права и государства: привычное для отечественного интеллектуального и духовного пространства противоборство модернизаторско-либерального, западнического, и консервативно-охранительного, славянофильского (и не только) в период 1992-1993 г. не состоялось (советский период привел к практическому забвению многих славянофильскоконсервативные идей, заменив их исключительно классовой версией государственно-правового развития, напротив, в это время «либерализм вошел у нас в моду. Никто не осмелился сказать у нас слово без либеральной приправы, всякий старается оправдать свои фантазии либеральными целями» [6]), а потому и вопрос о поиске способов нормативно-правового выражения русской идентичности (на публичном уровне, буквально, несколько дней назад один из аспектов этой проблемы прозвучал в решении XVIII Всемирного русского народного собора, 2014 г., указавшего на важность «нормативного закрепления статуса русского народа как государствообразующего, памятуя, что вокруг него сформировалась вся семья народов России») в Основном Законе России вообще не прозвучал.

Конечно, не так давно прошедшее 20-летие Конституции РФ является еще одним поводом не только для общего рассмотрения содержания ее статей, особенно в плане выявления «успехов» или «неудач» их действия в отечественном государственно-правовом пространстве, но и для историкополитической (конечно, в отмеченной здесь широкой трактовке этого способа, являющейся, по сути своей, социально-политической) интерпретации ее социокультурной праворегулятивной природы, национальной и нормативно-регулятивной специфики.

Нерешенность же этих вопросов в современной российской правовой литературе очевидна: большинство научных статей, докладов, монографических исследований, вышедших за последние годы, в том числе и к этой, эпохальной дате, были в основном посвящены юридико-техническим либо политическим проблемам конституционализма на рубеже XX-XXI вв., осмыслению места и значения Основного закона в государственном строительстве, критическому анализу советских конституций, на фоне которого и «высвечивался» прогрессивный характер Конституции 1993 г.

В правокультурную же, правоментальную и историческую «подкладку» этого, безусловно, важного и знакового в истории постсоветской государственности документа (за редким исключением) никто «не посмотрел», не подверг скрупулезному изучению архетипические, социальные, культурные основания действующей Конституции, другими словами, не провел ее «этнокультурной экспертизы».

Правда, конечно, имели место и упомянутые здесь «исключения».

Так, например, Ю.С. Пивоваров серьезно полагает, что Конституция РФ не смотря ни на что «соответствует нашей политической ментальности». М.Ю. Урнов придерживается иного мнения и считает, что «... между идеями, содержащимися в Конституции, и нашей ментальностью лежит глубокая пропасть. Конституция, при всех ее недостатках, основана на либеральных ценностях. Что же касается массового сознания, то оно в настоящее время пребывает во власти глубочайшего авторитарного синдрома. Избавление общества от авторитарного синдрома и правового нигилизма и приближение правосознания к фундаментальным идеям Конституции может быть обеспечено ... только системным совершенствованием институтов власти и повышением правовой культуры» [7].

Конечно, трудно спорить с первой частью суждений М.Ю. Урнова, но сделанные им выводы, в принципе, повторяют уже ставшие привычными социальные мифы:

а) исторически «укорененный авторитарный синдром» россиян;

б) необходимость «переделки» национального политического и правового сознания (культуры, ментальности) под букву и дух «прогрессивной» Конституции РФ [8][1].

Несомненно, большой интерес представляют и суждения одного из авторов Конституции РФ, С.М. Шахрая, который в полной мере справедливо указывает, что «Конституция - это не просто юридический текст. Конституция - это сложный, живой, постоянно работающий механизм. Конституция создает необходимые условия и одновременно разумные ограничения для свободы общественного и политического творчества. Это в свою очередь помогает постоянно адаптировать практику государственного и общественного управления к новым вызовам современности.

Однако несколько ранее по тексту он отмечает, что «исторически сложилось так, что первые пять- семь лет после принятия Конституции 1993 года главным критиком нового Основного Закона была именно Государственная Дума, что серьезно тормозило претворение многих конституционных положений в жизнь. В таких условиях в середине 1990-х годов главным инструментом для продвижения идей и принципов Конституции стали Конституционный Суд Российской Федерации и Глава государства. Это были два института, которые сыграли, как сказали бы наши зарубежные коллеги, контрмажоритарную роль. «Контрмажоритарный» институт - это институт, который может законно противостоять воле большинства» [Там же].

Правда, С.М. Шахрай подробно не останавливается на рассмотрении и анализе причин, приведших к такого рода ситуации в российском политико-правовом пространстве первой половины 90-х годов ХХ в. Однако некоторые из них представляются вполне очевидными: стремление «продавить» заимствованные политико-правовые нормы и институты в ткань национальной политической системы и тем самым пойти по пути «опережающего развития», когда институционально-нормативная основа создается ранее, чем этого требуют объективные процессы развития переходной и нестабильной экономической и политической системы, что, безусловно, приводит к отторжению многих конституционных положений со стороны, казалось бы, наиболее демократического органа государственной власти 90-х годов - Г осударствен- ной Думы РФ, и, в конечном счете, порождает отмечаемые С.М. Шахраем «контрмажоритарные меры», проявляющие стремление ряда представителей национальных властных элит к быстрому и механическому навязыванию России чужеродного политического и юридического мира.

Наверное, в период «проталкивания» либеральной модели реформирования в постсоветской России вряд ли кто-либо (в высших эшелонах власти) серьезно задумывался о том, что формирование и распространение, диффузия типов (или образцов) правовых институтов и институтов государственной власти идет далеко не в прозрачной среде, как говорится «с чистого», готового к любым рецепциям правосознания (конечно, в широком, непозитивистском его понимании), а в очень насыщенной, и даже «туманной» сфере мощного «поднормативного регулирования» - обычного, традиционного, религиозного, корпоративнообщинного и др. И простое наращивание формально-правовых конструкций, постоянное увеличение нормативного массива, количества разных законов не приводит к ощутимым положительным изменениям, а часто, вообще, выхолащивается, сводясь к простому декларированию и пустым пожеланиям. Вообще, наивно рассчитывать, что при столкновении закона и жизни, устоявшихся в социуме представлений, ценностных ориентациях и коррелирующих с ними потребностей и интересов граждан и их групп обязательно «победит закон».

В целом же, в общем теоретико-методологическом ракурсе рассмотрения правокультурной и исторической природы Конституции России необходимо выделить несколько важных (узловых) для сближения фактической и юридической конституций моментов:

1) властные элиты должны стремиться донести до сознания большинства населения знание базовых конституционных норм, порождаемое, прежде всего, через процесс качественного толкования последних;

2) нельзя уйти от проблемы морально-нравственного фундамента, необходимого для усвоения конституционных положений в современном российском обществе, с учетом его исторических, социокультурных, ментальных и иных основ;

3) через эффективно работающие институты правового образования, воспитания, в хорошем смысле, идеологический механизм осуществить систему мер по созданию российской властной элиты, мыслящей в лучших национальных государственно-правовых, державных традициях.

1. Ленин В.И. Полн. собр. соч. Т. 22. - С. 372.

2. Даль, Р. О демократии / Р. Даль. - М., 2000. - С. 17.

3. Лассаль, Ф. О сущности конституции // Конституционное право: хрестоматия / Ф. Лассаль; сост. Н.А. Богданова. - М., 1996. - С. 47

4. Алексеев, Н.Н. Современное положение науки о государстве и ее ближайшие задачи / Н.Н. Алексеев // Русский народ и государство. - М., 1998. - С. 529.

5. Новгородцев, П.И. Демократия на распутье / П.И. Новгородцев. - М., 1992. - С. 541.

6. Катков, М.Н. Идеология охранительства / М.Н. Катков. - М., 2009. - С. 298.

7. Конституция 1993 года как план будущего для России: материалы круглого стола. - М., 2009. -

С. 61.

8. Чиркин, В.Е. Конституция: российская модель / В.Е. Чиркин. - М., 2002. - С. 11.

9. Шахрай, С.М. К 20-летию Конституции Российской Федерации: из истории российского конституционализма и государственного строительства / С.М. Шахрай // Вопросы правоведения. - 2013. - № 2. - С. 14, 15.