ЗАКЛЮЧЕНИЕ

Социально-политический миф есть феноменальное, свойственное лишь современности, свойство человеческого сознания, изменяющее рациональную организацию политического процесса на иррациональную и мешающее «правильному» пониманию политики ученым сообществом и социумом, интересы которого обслуживает наука.

Такова традиционная, сложившаяся в XIX и XX вв., точка зрения политической философии на связь социального мифа с политикой, воспринятая и современной отечественной политологией в качестве инструмента исследования и прогнозирования политического развития российского общества. Готовность к восприятию этой точки зрения и отсутствие фундаментальных попыток ее критического анализа были обусловлены двумя моментами. С одной стороны, «классическим» статусом, очевидной оригинальностью и фундаментальностью западноевропейских теорий политического мифотворчества XIX и начала XX века. Эти их качества создавали у отечественных специалистов впечатление достаточной концептуальной разработанности проблемы социально-политического мифотворчества и допустимости решения всех вопросов политологического исследования его российского варианта простой подстановкой вновь обнаруживающихся сюжетов в готовые формулы. С другой стороны, современная отечественная политология, унаследовавшая от советского времени теоретические навыки изучения объективных факторов политического развития, имела очень ограниченный идеологическими рамками собственный опыт анализа субъективных факторов политического развития. Естественным образом, в центре внимания советских, а затем и российских аналитиков оказались вопросы взаимодействия политической мифологии с идеологией. Иррационально-мистические интерпретации феномена политического мифотворчества оказались востребованы для обоснования, по принципу «от противного», научной правильности «своей» идеологии и дискредитации (путем отождествления с «мифом») идеологии «чужой».

В процедуре исследования политического процесса такой ракурс видения одного из его субъективных факторов создает большие трудности. Происходит размывание контуров предмета политологического анализа, поскольку акцент на иррационально-мистической природе свойств политической мифологии ставит вопрос о компетентности, в данном случае, политической науки и о целесообразности ее вторжения в сферу интересов психологии и философии. Многие исследователи, чтобы подчеркнуть специфику собственно политологического подхода к проблеме социального мифотворчества, ограничивают рамки своего предмета исследования только свойствами современной политической мифологии. В результате целые исторические периоды вообще выпадают из поля зрения специалистов по отечественной политической мифологии. Вся система взаимосвязанных и развивающихся стереотипов восприятия политической реальности, продуцированная тысячелетним соучастием в политической жизни российских общества и государства, выглядит, в лучшем случае, кратким предисловием к современности. Концентрация внимания только на современных образцах социально-политического мифотворчества, в свою очередь, лишает политологический анализ той динамики, которая необходима при характеристике свойств политического процесса в России, имеющей длительный и своеобразный опыт эволюции общественных и государственных структур, а также общественно-политического сознания. Изучение в статике разрозненных проявлений социального мифотворчества рождает в среде политологов ощущение ненужности специфически политологической теории политического мифотворчества. Ведь отдельным мифологемам, отражающим свойства лишь частных моментов политической эволюции социума и его политических институтов, всегда можно подобрать то или иное объяснение с помощью одной из «классических» теорий. Даже если, что нередко случается, некоторые «классические» интерпретации внутренне противоречивы или предлагают взаимоисключающие подходы. Потребностям современной политической науки отвечала бы такая концепция социально-политического мифотворчества, которая учитывала бы интегрированность политического мифа в контекст национального историко-политического процесса и, соответственно, исходила бы из наличия у мифологем собственной логики развития.

То есть само существование политических мифологем интерпретировала бы как постижимый рациональными научными средствами процесс. В первом приближении, уместно вести речь о некоторых принципиальных моментах, внимание к которым сообщества отечественных политологов могло бы существенно расширить предметное пространство исследований политической мифологии и повысить их продуктивность, их связь с результатами прикладных политологических разработок. Существует вопрос общеметодологического плана, определяющий генеральную линию теоретических поисков в указанном направлении. Смысл его состоит в том, каким образом, изначально, определяется характер отношений между исследователем и предметом его научного интереса. Например, в некоторых современных политологических разработках, ориентированных на реконструкцию, с опорой на социально-политическую мифологию, сквозной динамики отечественного политического процесса, выделяются мифы «царистских иллюзий», «официальной народности», «революционного обновления» «Хозяина»324. Картина политического процесса, в этом варианте, выглядит целостной. Понятия, в которых идентифицируются данные мифологемы, встречаются в политической публицистике, но, преимущественно, последующего времени, анализирующей состояние идейного пространства социума по следам уже свершившихся событий и соответствующих состояний массового сознания. Таким образом, остается проблематичной, во-первых, связь упомянутых для примера мифологем с состоянием массового политического сознания. С гораздо большим основанием их можно было бы причислить к ряду научно-публицистических мифологем, обслуживающих участие в политическом процессе определенной социальной группы — интеллигенции. Во-вторых, под вопросом находит ся их циркуляция в информационном пространстве «той эпохи». Особенно, если источники того времени, о мифологии которого ведется речь, подобных мифологических идентификаций не знают. Этот пример помогает понять необходимость выбора базового принципа построения политологической концепции социального мифотворчества.

Целесообразно ли политологу, следуя выявленной настоящим исследованием философской линии на иррационально-мистическое толкование основ мифогенеза и традиции политически коньюнктурного противопоставления различных проявлений социального мифотворчества в политическом процессе, нагружать своими смыслами и подгонять под свой понятийный аппарат пространство политической мифологии иного времени? Допустимо ли, в связи с этим, определять структуру и характер современной ему социально-политической мифологии, в понятиях, придуманных самим исследователем и отражающих его личностное видение логики политической жизни социума? Таких, например, как «миф тоталитаризма» или «миф сильной власти». Или же продуктивнее продвигаться к реконструкции факторных возможностей той или иной мифологемы в политике, к выявлению логики ее эволюции в политическом процессе от соответствующего данному этапу политической жизни понятийного ряда и от наличных формул мотивации политического действия? То есть быть ближе к языку и смыслу источника, характеризующего состояние массового или группового политического сознания в определенной фазе, стремиться увидеть политическую жизнь социума глазами ее участников. Для политической публицистики, ищущей в политическом прошлом социума лишь оправдание своего частного взгляда на состояние политики сегодня, как и для философии, стремящейся к выявлению сквозных, феноменальных основ явлений, вполне закономерно такое отождествление исследователем своего понимания связи политических событий с их образом в глазах современников. Для политической науки более приемлемым представляется второй подход. Прежде всего, потому, что обращение к набору социально-политических стереотипов, которыми пользовались непосредственные участники политического процесса, выводит политическую науку на новый уровень отношения к факту. Именно по этому сюжету гуманитариям всегда предъявлялись претензии представителями «точных наук». Современная отечественная политология в построении динамичных обобщений и теоретических моделей предпочитает опираться на созданную усилиями историков, экономистов, социологов «оценку» и «интерпретацию» (факт историографический).

Она «прилагает» эти конкретные результаты к нуждам политического анализа. Само по себе это ставит политическую науку в положение игрока на чужом поле и по не им определяемым правилам. Зафиксированная в источнике, по следам применения в политическом процессе, мифологема есть факт исторический, в интерпретации которого политолог имеет возможность проявлять собственную творческую инициативу. Выведенное таким образом политологическое суждение имеет шанс претендовать на фундаментальность и по уровню теоретического обобщения, и по основательности фактической аргументации. Кроме того, при более внимательном отношении к первичной фактуре политического процесса (в данном случае — в ракурсе реально существовавшей, а не смоделированной политической мифологии) отечественная политология имеет возможность быстрее приобрести свое национально-государственное лицо. Поиски аналогий для объяснения современной российской мифологии в практике мифотворчества первобытных племен (то, с чего, в духе историзма, начинала идентификацию своего нового предмета европейская политология XIX в.) пока ни на шаг не приблизили отечественных специалистов к целостному представлению о нынешнем состоянии мифосознания российского социума и о его будущности. Поиск национальных корней политических мифологем имеет перед вышеназванной методологией уже то принципиальное преимущество, что ведется с учетом никем не оспариваемого факта исторического единства пространства и временного континуума протекания российского политического процесса. Таким образом, общая теория социально-политического мифотворчества должна, сообразуясь с характером потребностей политической науки, четко дифференцировать предмет научного анализа: что представляет собой социально-политический миф как ис торически данная реальность, как универсальный феномен социально политического быта и, наконец, как научная категория, смысловые рамки которой заданы собственной традицией и логикой развития научного знания. Из приведенных соображений следует также, что для политологической теории социально-политического мифа принципиален момент ее адаптированности к источникам.

Если источники рисуют, в целом, правдивую картину политического процесса, если они демонстрируют эффективность разрешения с помощью тех или иных мифологем сложных и конфликтных политических ситуаций, то нет нужды, слепо следуя методологической традиции, искать в мифе «ложное» основание мировосприятия. Иначе говоря, нет объективных показаний к тому, чтобы ориентировать политологическое исследование на априорно негативное восприятие политического опыта российского социума, на выискивание катастрофических заблуждений и «исконных пороков менталитета». Добавим, что политологический анализ социальных мифологем открывает благоприятные возможности для развития источниковедческого направления в отечественной политической науке. Есть специфическая линия связи категорий «миф», «идеология», «наука», выявленная настоящим исследованием. Она детерминирована включенностью стоящих за этими понятиями реалий в ход политического процесса в России. Для политологического анализа этот момент принципиален. Он имеет следствием неизбежные трансформации, как смысловых нагрузок, так и общественного статуса идей и понятий. То, что вчера было научной концепцией, требующей критики и строгого доказательства, сегодня, по условиям политической игры и воле доминирующих политических институтов, приобретает статус непререкаемых идеологических установок, а завтра, может быть, под давлением изменившихся политических интересов и научной критики, переведено общественным сознанием в разряд политических мифологем. Подобные трансформации политических настроений обычно фиксируются на уровне свойств текста, которые пока недостаточно учитываются политологами. А они требуют внимания хотя бы уже потому, что формальные контуры и атрибуты политической информации могут оставаться неизменными. В исследовательской процедуре, в связи с этим, обнаруживается парадокс: характер политического процесса меняется, часто радикально, а в его идейном обеспечении (особенно, если доминируют радикально консервативные или революционные мотивации) наблюдается идейный застой. Нечто подобное происходит и в современной России: новизна политического процесса не сопровождается адекватной новизной идейного пространства социума. Политическая информация, подвергнутая исследователем анализу в ракурсе свойств текста, включающего ее, дает более весомое основание (нежели распространенная в современной политологии произвольная атрибуция информации на предмет научности, мифологичности либо идеологичности и столь же произвольная оценка ее «общественной значимости») для выводов об особенностях ее восприятия обществом и политическими институтами. А соответственно, и ее реальной роли в политическом процессе. Появляется возможность вникнуть в причины неприятия обществом политической информации или, наоборот, его исключительной доверчивости. Проведенное исследование генезиса различных линий политико-мифологического обеспечения отечественного политического процесса, в этом смысле, обнаруживает важную частную тенденцию, которая, возможно, имеет и более широкое методологическое значение закономерности и способна прояснить судьбу идеологии и науки. Тенденция такова, что отношение общества к мифологической информации определяется возможностью, по условиям и потребностям политической жизни, включить ее в ряд мотиваций политического поведения всего социума или отдельных его групп. Тем самым участники политического процесса легитимируют свои притязания на долю политического пространства, на самостоятельную активность в политической жизни наравне с государственными структурами и прочими акторами политического процесса, а также на определенные функции в политической игре. В свете данной тенденции, можно представить, что происходило в российском социуме на этапе демократических реформ, когда устоявшиеся мифологемы, а также идеологические и научные парадигмы перестали укладываться в заданную политическими институтами программу реформирования политической системы. При том, что в опыте самого российского социума и государства адекватных заменителей им не было325. Значительная часть творческой энергии граждан, не понимавших смысла политических изменений, реальный прообраз которых многие десятилетия скрывался за идеологическим клише «мир капитала», была направлена в русло социально-политического мифотворчества. Общество в стереотипах достраивало образ той России, которую оно некогда «потеряло», отклонившись в советскую эпоху от «магистрального пути мировой цивилизации», и возвращение к которой оправдывалось в общественном сознании мифологическими представлениями о возможности «любого безработного там» пользоваться всеми благами НТР. Это мифотворчество компенсировало собой фактическую недостаточность в идейном обеспечении политики реформ. Общество мифологически достраивало отсутствующую у самой власти идейную мотивацию ее политических решений. С одной стороны, это было хорошо по обстоятельствам момента. Многие опасные намерения и действия участников политической игры не были реализованы или осуществились не полностью, потому что они оказались частично проигранными обществом в мифологемах. Это избавило реально совершаемый политический процесс от перегрузок альтернативности и, возможно, от радикализма в политическом поведении социума. Способность социально-политического мифа к восполнению собой недостающих связей и звеньев политического процесса отчетливо просматривается в российской политической реальности последнего десятилетия. Тайну феноменального народного долготерпения, политической доверчивости ищут в исторических традициях тоталитарной государственности, в особой российской ментальности и в холопских свойствах национального характера. Но на ту же проблему можно посмотреть иначе. В послеперестроечный период митинговая стихия на время дала обществу реальный рычаг воздействия на политические институты и весь ход политических событий. Она активизировала общественные намерения реализовать народно-демократический вариант политического процесса. Но нарастающий экономический кризис быстро переключил общественные интересы и деятельную активность в сферу борьбы за элементарное выживание. Своеобразная политическая индифферентность российских граждан, с которой стали сталкиваться политические институты уже с середины 1990-х гг., с точки зрения предлагаемой нами версии факторности мифа, может быть объяснена тем, что заблокированный кризисом общественный вариант политического процесса общество осуществило в сфере мифотворчества. За последнее десятилетие в массовом сознании общество проиграло и демократизацию, и революцию, и возрождение сильной российской государственности, создало новый комплекс политических и нравственных ценностей, определило свое отношение к различным политическим институтам. В своем мифотворчестве оно совершило то, что при ином стечении обстоятельств должно было бы проиграть в политической практике. Это удвоение политического процесса составляет специфику нынешней ситуации в России и объективную причину сложности прогнозирования ее развития. В общих чертах будущее отечественного политического процесса можно представить в двух альтернативных вариантах. Вероятно, что постепенное смягчение давления кризиса на общественное сознание и общественно-политическую практику создаст благоприятные условия для практического проигрывания общественных мифологических моделей политического процесса. В этом случае Россия еще раз на своем опыте продемонстрирует известную политическую закономерность: на этапе выхода из кризиса высвобождение социально-политической мифологии из-под пресса борьбы за элементарное выживание сопровождается социальными потрясениями. Таков механизм многих известных всемирной истории революций, в том числе и всех российских бунтов и революций. Чтобы социально-политическая мифология эпохи “перестройки” проявила себя значимым фактором современного политического процесса, понадобилось улучшение показателей социально-экономического развития советского общества со второй половины 1970-х гг., смягчение внешнеполитической конфронтации, державшей общество в напряжении326. Потенциально, сохраняется вероятность инверсии, то есть замещения ныне осуществленной модели политического процесса одной из ее общественных альтернатив. Для такой инверсии, если рассматривать ситуацию в обществе в социально-мифологическом ракурсе, не столь важен приход к власти коммунистов, демократов, консерваторов, сколько общее смягчение бремени кризиса. Выбор общественным мнением той или иной «руководящей силы» — это уже производное от улучшения общественного самочувствия. Другой вариант — если современный российский кризис примет затяжной характер, и общественные мифологические модели политического процесса будут обречены на длительное совершенствование в границах массового политического сознания. Образующийся разрыв между реальной и общественно-мнимой политической жизнью делает общество потенциально плохо управляемым и восполняется авторитарными усилиями власти. По нынешним обстоятельствам, такой вариант, известный по опыту развивающихся стран, вполне вероятен и для России. С другой стороны, политическая игра по правилам социального мифотворчества, в которую включились и политические институты, существенно ограничила интерес политической и интеллектуальной элит к обозначению специфики своих политических позиций. В политическом пространстве России стали множиться политические ассоциации различного уровня и толка без определенного соотношения политических стратегии и тактики. Все они провозглашали намерение бороться за власть, почти все — одинаковыми методами и, в итоге, все они обещали электорату сходный набор благ демократического и национально-государственного быта. Политический процесс, таким образом, совершался в постсоветской России как бы в двух измерениях: реальном и мыслимом, мифологическом. Причем активность виртуального политического процесса намного превышала интенсив ность зримых перемен. Это обстоятельство, как представляется, объективно поддерживало в среде отечественных интеллектуалов интерес к «западным» политико-философским интерпретациям мифогенеза и мифоактивности в политическом процессе, а также склонность к мистификации сюжетов и проявлений политического мифотворчества в современной России. Видится и другой базовый принцип политологической теории политического мифотворчества социума, вытекающий из факта отражения социально-политической мифологии в исторически и качественно различных «текстах». В ее логике важно учесть исторически сложившуюся связь собственной динамики мифологем с динамикой политического процесса. Такая связь позволяет мифу выполнять роль постоянного фактора политического процесса при всех его поворотах. Данный подход подразумевает, что социально-политический миф столь же историчен, как историчен сам политический процесс. Это утверждение противоречит традиции политико-философского анализа мифотворчества в политике, делающей акцент на внеисторичности, фундаментальной неизменчивости смысла и функций «базовых» мифологем. Может быть, для абстрактно понимаемого политического мифа, мифа как универсального феномена, включенного в философскую схему, это справедливо. Политолог же чаще имеет дело с конкретными образцами политического мифотворчества. Перед ним стоит сущностно иная задача: найти разрозненным фактам мифотворчества в социуме единое непротиворечивое объяснение. Приведенный в настоящем исследовании фактический материал из прошлого отечественного опыта социального мифотворчества позволяет, как представляется, утверждать обратное по отношению к свойствам мифа. Политический миф способен, адаптируясь к политическим интересам участников политической игры, менять и форму, и смысл, и конкретное сочетание функций. Из довольно «размытого» комплекса идейных мотиваций того или иного порядка общественного и индивидуального действия, свойственного дополитическому состоянию социума, миф может, пройдя обработку в границах какого-либо востре бованного политикой «текста» (летописи, дипломатического ритуала, законодательства, актовых документов, художественной литературы и публицистики, научных сочинений), превратиться в четкую формулу (например, «Русская земля», «отчина», «общество») либо в стереотипный художественный образ, ассоциируемый с определенным качеством политических отношений (например, «опора трона», «русский народ», «сословная честь»), либо в идеологический штамп (например, «партийное руководство»). С другой стороны, по ходу политического процесса, форму бытования могла менять одна и та же стереотипизированная информация. Например, мифология политического лидерства, начальным этапом эволюции которой были формально не фиксированные сакральные предписания и ограничения для поведения политиков, затем, в средние века, трансформировалась в летописные и устные предания о политически мудром поведении ли- деров-предков. Последние, в свою очередь, послужили основой для появления формы «типовых» мотиваций «княжеского» и «дружинного» поведения, своего рода кодекса, следование которому обеспечивало легитимность участия в политической игре элиты Русского государства. Многие мифологические предписания этого кодекса уже в Новое время продолжали бытование в прежней форме этических общественных представлений о норме сословно-корпоративного поведения дворянина. Вместе с тем некоторые из них (например, «государева служба», «честь») приобрели форму законодательных предписаний и ограничений (принцип «по службе честь» в петровской «Табели о рангах.»). По мере того, как далее подобные законодательные решения, фиксировавшие бытование политических мифологем, расходились, по существу, с процессом активизации гражданских начал в политическом быте социума и государства, мифологемы вновь обретали форму «родовых преданий» политической элиты. Сходным образом исторически выстраивалась и динамика форм в мифологии групповой идентичности, например, крестьянства. От ранней неписаной этической формы она, по мере укрепления государственных институтов и принципов сословности, эволюционировала к законодательным предписаниям времен «Русской правды» и «Соборных уложений» XV—XVII вв., к офор мленной в праве мифологии крестьянской «крепости». А далее, по мере уравнения крестьянства в гражданских правах с прочими социальными группами, к мифологии «мира» и «общества», представленной в форме «мирских приговоров» и крестьянских «наказов». Такой, исторически длительный жизненный путь мифологемы могли проделывать потому, что достаточно свободно наполняли своим содержанием наиболее удобную, в тот или иной момент, организующую форму. Что же касается смысла, который приобретала та или иная мифологема на том или ином этапе политического процесса, то, как уже было отмечено, в общественном сознании в исторически обозримой ретроспективе никогда не существовало непреодолимой границы для его вариаций. Смысл формировался в зависимости от характера включенности мифологемы в политический процесс, от того, каким общество видело ее назначение: мифологическое, идеологическое либо научное обслуживание политики. Третий принципиальный момент, который важно подчеркнуть в связи с определением вероятных контуров политологической теории социально-политического мифотворчества, можно сформулировать следующим образом. Важно, чтобы эта теория принимала во внимание взаимо- обратную связь творческих находок политического сознания социума и его политической практики. Чтобы она не ограничивалась описанием отдельных ярких и мистически оригинальных проявлений мифотворчества, а оценивала политическую мифологию в ракурсе ее включенности в общую структуру национального социокультурного наследия. То есть ориентировала бы исследователя на понимание того факта, что, без учета социально-мифологического фактора политического процесса, невозможно научное объяснение многих реалий из прошлого и настоящего российского общества и государства. Точно так же, как без анализа реалий повседневного социального быта невозможно понять свойства тех или иных мифологем. В определении понятий и выработке смыслов, в которых бы раскрывалась их роль в отечественном политическом процессе и легитимировалось участие в политической практике, государство и общество проделали долгий исторический путь. Постепенно создавались мифологические стандарты легити мации политического лидерства, поведения государственных структур, определялись понятийные границы и характеристики того пространства, на котором разворачивался политический процесс. В зависимости от уверенности его участников в мифологических императивах, менялась динамика политического развития. На начальной стадии политического процесса, оценки реалий государственного быта в стереотипах архаической родо-племенной мифологии позволили славянскому обществу преодолеть отчужденность от новшеств, связанных с появлением собственно политической элиты, с проявлениями ее властных экономических и идеологических претензий. Миф обеспечил эволюционную плавность перехода общества к государственному существованию. Этот специфический момент «ненасильственности» в становлении древнерусской государственности отмечали уже отечественные историки и правоведы XIX столетия. К их оценкам часто обращаются и современные специалисты в тех случаях, когда требуется объяснение причин исконности различий в эволюции политических систем на Западе и в России. При этом акцент делается на мистификации сущности проблемы, то есть на некоторых генетических свойствах славянской натуры, якобы диаметрально противоположных характеру англосаксонских и романо-германских народов: склонность к ненасилию, соборность, духовность и т. д. Мифологический ракурс допускает иное, рациональное истолкование того действительного факта, что становление государственности в землях восточных славян происходило значительно спокойнее, чем у их соседей. Архаическая социальная мифология гораздо более адаптивна к требованиям режима государственности, если эта государственная система не пытается противопоставить ей и навязать более «цивилизованный» мифологизированный комплекс ценностей и идей. На Западе архаическая социальная мифология, ничем принципиально не отличная от восточно-славянского аналога, столкнулась с более развитой социально-политической мифологией античного мира, стержнем которой, в противовес мифу традиции, выступала сакрализованная идея права. Отечественный политический процесс начинался с того, что политические институты создавали собственную политическую мифологию в рамках традиционной мифологической парадигмы. Потому они воспринимались современниками как совершенствование древней традиции, а не разрыв с ней. Это был тот исходный рубеж, с которого действие мифологического фактора (в ряду прочих объективных факторов политического процесса, таких как геополитический и географический, конфессиональный и т. д.) стало разводить восточно-славянский и романо-германский миры по специфическим линиям цивилизационного развития. Генезис древнерусской государственности оказался более протяженным во времени и пространстве, но имел более спокойную динамику. Известные по средневековым источникам, столкновения между традиционными социально-мифологическими представлениями о сущности и функциях власти и собственным политическим интересом государственных структур имели свои особенности. Они были немногочисленны и локальны, во всяком случае, несравнимы с многовековой борьбой варварских племен Европы против римской военной и культурно-политической экспансии. Они оказывались, вследствие естественного перевеса силы общественных институтов над политическими, вписанными в рамки той же архаической мифологии общественного наказания «плохой власти». Внутрисоциальный конфликт на почве отношений властвования и подчинения разрешался в понятном массовому сознанию пространстве традиции, без привлечения или с очень ограниченным привлечением таких посторонних инструментов, как прямое насилие или право (не случайным выглядит, довольно вялое до XVI в., развитие в русских землях законотворческого процесса). Достаточно совершенный для начального этапа становления государственности кодекс «Русская Правда» продолжал, явочным порядком, действовать и в последующие века, что свидетельствует о слабой востребованности в текущей практике социума формально-правовых предписаний и нормальности развития отношений общества и власти в рамках традиционных мифологических императивов. В эпоху, когда стало разрушаться единство политического пространства Руси, во многом благодаря унаследованным от своих предшественников мифологическим ориентирам, общество и политические институты смогли сохранить принципиальную социокультурную специфичность. Раздробленная на суве ренные уделы, Русь оставалась в политико-мифологическом восприятии современников все той же «Русской землей», с укорененными в истории политическими традициями, династическими связями, правами на «исконные» владения. Преемственность мифологического упорядочения реалий политической жизни Руси поддерживала в правящей элите и обществе ту психологическую готовность к взаимодействию (соперничеству и согласию), которая была необходима для развития объединительных процессов в разобщенном политическом пространстве. Мифология создавала то единое понятийное и ценностное поле политического конфликта, которое заставляло всех его участников двигаться в одном направлении, подчинять стратегию и тактику своих конкретных действий некоторой принципиальной доминанте. Разобравшись в этой общей мифологической мотивированности политических действий, современный исследователь приобретает дополнительную уверенность, что он, до некоторой степени, смотрит на политические события глазами современников и не навязывает прошлому собственную искусственно сконструированную логику связи фактов. В обстановке активной соревновательности методологических парадигм и заметного прессинга постмодернизма в гуманитарной сфере этот момент четкости исследовательской позиции имеет большое значение1. Найденная связь политических стереотипов создает в сознании очевидца и позднейшего исследователя из конгломерата разрозненных и противоречивых фактов «процесс». Благодаря способности приводить в состояние «процесса» образы политических событий и явлений, мифологический фактор (то есть включенная в политическую практику мифо- По наблюдению А. Л. Юрганова «.отчетливо видны два познавательных вектора современной гуманитаристики в отношении объекта: от источника — к реконструкции прошлого как данности, хотя сама по себе эта данность всегда относительна из-за бесконечности и неуловимости объективной реальности как таковой, и другой вектор: от текста — к деконструкции текста, к раскрытию элементов первичного хаоса, из которых при желании «собирается» любой монолит, что свидетельствует, однако, лишь о бесконечной интертекстуальности. В конечном счете, это означает абсолютное игнорирование субъект-объектных отношений в познавательном процессе» (см.: Юрганов А. Л. Опыт исторической феноменологии // Вопр. истории. 2001. № 9. С. 49). Мифологема в качестве ориентира исследовательской процедуры допускает интертекстуальность, но в то же время служит существенным ограничителем в процессе нагружения исследователем исторической реальности новыми смыслами. логия) обеспечил заполнение «разрыва постепенности» в существовании массового сознания между двумя пиковыми фазами отечественного политического процесса — «имперским периодом» ранней государственности и имперским периодом XVIII—XX веков. В течение всего Средневековья и Нового времени российское общество помнило о величии Киевского государства, включало древнейшие летописи и законодательные акты «киевского» времени в состав позднейших летописных и законодательных сводов, помнило о землях, некогда завоеванных князьями древности. Эта мифология ранней государственности служила своеобразным ориентиром в объединительной политике различных государственных образований Руси в «удельный» период, ее стратегической программой. В имперский период, этот мифологический возврат к «старому доброму времени» получил выражение во внешне-политических приоритетах (военная наступательность, активные династические связи, дипломатические отношения вне этно-конфесси- ональной предопределенности, свойственной, допустим, московскому периоду) и в идеологическом обеспечении государственной деятельности (исконность, «от Святого Владимира», самодержавия, включенность церковных институтов в политику). Советский период логично завершил эту фазу подъема политического процесса на основе возврата к имперским мифологическим ориентирам. Сегодня, на новом этапе распада «имперского» советского политического пространства, к политическим мифам вновь возвращается эта функция преодоления «разрыва постепенности» в массовом сознании, восполнения вакуума в общественном понимании сути происходящего и в идеологической ориентации участников политического процесса. Теперь уже советский внутриполитический и геополитический опыт выступает для общества и государственной власти мифологическим ориентиром (и положительным, и отрицательным) в определении стратегии дальнейшего развития. Он создает то ощущение неразрывности связей постсоветского политического пространства, которое позволяет соблюдать некоторую преемственность геополитических приоритетов, сообщает прогнозируемость внутренним отношениям СНГ и дает возможность видеть историческую перспективу в эволюции этого пространства. Господствовавшие из поколения в поколение мифологические стереотипы, подобно внешне незаметному магнитному полю, по ходу исторического развития России, все более отклоняли политический процесс в то специфическое русло, которое современные исследователи склонны считать исконным, заданным «свыше» какой-то мистической предопределенностью «судьбы России». Мифологический ракурс открывает возможность опирающегося на историческую фактуру анализа динамики такого отклонения. Иначе говоря, исследователь может проследить, как от одного момента к другому соотношение стереотипной оценки политической реальности и объективного ресурсного обеспечения политического действия направляли это действие в специфическое русло и придавали ему специфическую форму. Наконец, четвертый момент, на который целесообразно обратить внимание при поиске собственно политологических подходов к анализу социально-политического мифотворчества, это наличие у последнего своей, определенной общей логикой политического процесса, структуры. Нет политической мифологии вообще. Есть определенная система понятий, формул, образов и мотиваций, часть которых обслуживает политическое сосуществование государства в целом и общества в целом, а часть — политическую идентификацию отдельных общественных и элитарных групп, их взаимодействие между собой. В настоящем исследовании на историческом и современном материале специально проанализирован этот момент отношения общего и частного в эволюции общественных мифологических идентификаций. Столкновение мыслимого и реально возможного в политике содействовало, на определенном этапе политического процесса, дифференциации некогда единой социально-политической мифологии на мифологические комплексы отдельных социальных групп. Каждая социальная корпорация приспосабливала элементы архаичной общесоциальной мифологии к свойствам собственной базы материальных и политических ресурсов. Чем динамичнее была эта база (если сравнивать, например, социальную историю дворянства и крестьянства как представителей двух различных моделей формирования ресурсной базы существования корпорации), тем динамичнее, богаче элементами и проявлениями был мифологический комплекс корпорации. Отсюда берет начало разнообразие форм групповой мифологической идентичности, которое можно наблюдать в российской истории и современности. Для современного наблюдателя, пережившего различные стадии демократического реформирования России в 90-е гг., связь групповой мифо-идентичности с определенной властной функцией или обладанием правовыми привилегиями или же экономическими ресурсами выглядит естественной. Историчность ее происхождения часто не принимается во внимание в дискуссиях о нормальности либо аномальности этого факта и о том идеальном состоянии, к которому надо привести идейно-политическое пространство России. Это сказывается и в современных поисках новой, объединяющей государство и все социальные страты национальной идеологии. Идеологию, точнее ее социально-мифологическую подоплеку, конституирует при помощи науки из ряда общественно значимых мифологем, как уже было отмечено, властная санкция политического института. А сам наличный комплекс мифологем есть производное от стереотипизированной социальными группами информации о своем историческом пути, о своих исторических традициях отношения с государством, соотнесенное с той ресурсной базой, которой группа в данный момент обладает. Кризис современных идеологических поисков проистекает из неоправданного стремления творцов новых теорий делить идейное историческое наследие, к которому они апеллируют, на правду и ложь. Причем, по большей части, по далеким от соображений научности основаниям политической коньюнктуры. Подключение социально-политической мифологии к идеологическому конструированию при таком подходе в принципе невозможно, поскольку то, что ложно для одного аналитика, для другого — почти сакральная ценность. Такое отношение предопределено самим историческим и политическим опытом, унаследованным современными людьми. Однако оно, это отношение, естественным образом дифференцирует, а не консолидирует политическое пространство социума. Консолидация осуществляется максимум на уровне социальных групп, а их мифологическое самоопределение не всегда «сходится» с намерениями политической власти. Подвижки в идеологическом творчестве и определенный общественный компромисс на этой почве, вероятно, возможны в том случае, если видеть в социально-политической мифологии не обособленный набор сомнительных или вдохновляющих идей, а исторически выверенный способ обращения с социально ценной информацией. Способ определения тех понятий, ценностей, способов поведения, на которых общество и отдельные его группы «стояли, стоят и стоять будут» ради оптимальной доли участия в политическом процессе. Исторический опыт российской государственности и общественности не дает оснований допустить возможность отрыва каких-либо социально-политических мифологем, носителем которых выступает определенная группа (например, интеллигенция, предприниматели, крестьянство), от фундамента ее политических и экономических ресурсов. По условиям отечественного политического процесса трудно вообразить, что сегодня, вопреки всему историческому опыту, удастся из разнородных мифов групповой идентичности создать идеологию, объединяющую бедных и богатых, собственников и не собственников, тех, кто создал себе базу политических и материальных ресурсов по итогам распада советского политического пространства и кто ее утратил. В современной России каждая социальная группа к настоящему моменту четко определилась со спецификой своей ресурсной базы и своих интересов и упорно отстаивает это свое «жизненное пространство». Опыт становления мифологии социальных групп в России приводит к заключению, что выбор мифологических доминант государственной идеологической политики может быть подчинен исторически выверенной схеме. Ее общий смысл можно представить следующим образом. Государство делает ставку на идеологизацию ключевых элементов корпоративной мифологии какой-либо группы (как это имело место с дворянством) и тем превращает данную корпорацию в социально-политическую элиту. При этом, как это имело место в отношении политической мифологии крестьянства, государство максимально игнорирует самый факт политической самооценки прочих социальных групп и лишь по крайней нужде (например, под действием протестных движений) вносит частные коррективы в свою линию, включает элементы их мифологических комплексов в идеологическую конструкцию. В конечном итоге, как это было всегда, выбор мифов на роль стержня новой идеологии будет зависеть от того, ресурсная база какой социальной группы окажется наиболее соответствующей стратегическим и тактическим интересам государственной структуры. В свете сказанного, дальнейшая разработка в ряду теоретических ракурсов, создаваемых современной политической наукой, социально-мифологического измерения отечественного политического процесса представляется, в методологическом плане, оправданной и продуктивной в практическом смысле.

<< |

↑

Источник: Шестов Н. И.. Политический миф теперь и прежде. 2005

Еще по теме ЗАКЛЮЧЕНИЕ:

- Основы политологии - Социология политики -