§ 3. «Широкое право» в протестантстве: концепция Жана Кальвина

Итак, отчасти римская юриспруденция, но главное - классическое богословие, дали достаточную базу, чтобы в европейских странах область права трактовалась шире, нежели чисто юридическая.

Коркунов Н.М. История философии права. Спб. 1915, с. 150. 51

Бриллиантов А.И. Влияние восточного богословия на западное в произведениях Иоанна Скотта Эригены. М. 1998, с. 125. 52

Например: Домострой. Спб. 2000, с. 11. ствутот во всех ветвях христианства и заслуживает, пожалуй, монографического исследования. Остановимся в качестве примера на правовой концепции основателя одного из направлений протестанства, средневекового юриста Жана Кальвина (XVI в.). Это показательно отчасти и потому, что XVI в. был также и на Руси временем существования понятия «широкого права».

В своем основном труде «Наставления в христианской вере» Жан Кальвин специально рассматривает проблемы права. Он указывает, что «под законом я имею в виду не только десять заповедей, где записаны правила справедливости и святой жизни, но и определенную форму религии, объявленную Богом через Моисея». В самом широком смысле закон пони-

53

мается как «Божественное предписание». Указывается, что первоначальные постановления заповедей Моисея и представляют собой «естественный закон», который в силу недостаточной конкретности совершенствуется затем в письменном законодательстве.54 Здесь теоретик-протестант однозначно следует выводам «о естественном законе» св. Иринея Лионского. Присутствуют здесь и черты сходства с русской средневековой теорией. Это во многом - общехристианское понимание закона вообще. Вполне логично, что естественный закон в учении Кальвина чаще всего именуется законом Божиим. Отличие этого закона от общечеловеческих законов (политических, письменных) заключается в регулировании более глубинной человеческой сущности, его духовной сути. Если блуд, воровство, убийство запрещены королевскими указами, то помыслы на блуд, воровство, убийство запрещены Божьим правом, запрещающим душевные отклонения - грехи.55 Это - вполне практическая установка западного права.

По Кальвину, «Божий закон» включает широчайшую систему пра-

57

вил, «охватывает все совершенство праведности», т.е. включает всю совокупность разнообразных предписаний Бога Творца.

Важнейшее противоречие учения Кальвина порождает его модернизм. Он по традиции решительно выступает против толкования людьми «Божьего закона», «дабы не было человеческих добавлений к Божьему за-

58

кону», но сам только и занимается подтасовкой Священного Писания под 53

Жан Кальвнв. Наставления в христианской вере. Том 1. Кн. 1 и 2. М. 1997, с. 348, 355. 54

Там же, с. 366-367. 55

Там же, с. 370-371. 56

См.: Рогов В.А. История уголовного права, террора и репрессий в Русском государстве XV-XVII вв., с. 207-212. 57

Жан Кальвин. Указ. соч., с. 370-372. 58

Там же, с. 372. '

свое собственное понимание действительности. Говоря о единстве божественных предписаний, он систематически отделяет светский закон и Божий закон, но обоснованной разделенности этих явлений в концепции нет. В зависимости от обстоятельств они могут выступать то в единстве, то раздельно. Кальвин использует самый простой, постулативно бездоказательный способ утверждения. В русской же концепции «широкого права» такого резкого разделения и противопоставления не прослеживается, оба явления выступают как органическое единство.

Широкое толкование Кальвином «Божьего закона» как совокупности заповедей и установлений, сопровождается типичным для протестанства стремлением вкладывать в явление личностное человеческое толкование, хотя достаточно часто в это явление вмещается исключительно «духовный смысл» для удобства борьбы с материальными юридическими действиями ненавистной ему католической церкви. На теоретическом уровне признается невозможность толкования закона человеком, это - удел Бога, а лучший толкователь сам Христос.

Кальвин полагал, что Божий закон, как основа «широкого права», представляет собой такую совершенную систему установок Ветхого Закона, что «людям нечего к нему добавить».59 Все дальнейшее человеческое законодательство представляет собой лишь попытку дополнить совершенное и ведет к искажению истины. Отсюда возникает вопрос о границах права, и юрист Кальвин решает этот вопрос непоследовательно. Он максимально расширяет правовые границы, но при этом то разъединяет, то соединяет составляющие права. Чисто юридическая область может отделяться от Божьего закона. Этот юридический (светский) закон низводится до простой необходимости в человеческом бытии. Обе области порой настолько разделяются по отношению к Богу, что автор перестает понимать их единые истоки - заповеди Бога. В противоречии с собой, Кальвин при-

59 Жан Кальвин. Наставления в христианской вере. Том 3. Кн. 4. М. 1999, с. 176.

230 знает единственной первоосновой права Ветхий Завет, преобразованный людьми в свой человеческий закон.

Масса противоречий у Кальвина вызвана тем, что в своем учении он все подчиняет главной категории - свободе, которая часто стоит выше даже здравого смысла.

Русская религиозно-правовая мысль, при общем ее консерватизме и уважении к ветхозаветным догматам, сохранила дорогу творчества «Промыслу», указывая на совершенствование евангельских установлений в сравнении с ветхозаветными. Кальвин же считал «оскорблением Бога» и величайшим заблуждением такие выводы, евангельский закон не мог быть у него совершеннее ветхозаветного, а Христа, считал он, ошибочно называют вторым Моисеем. Христос ничего не изменил в законе и не прибавил к нему, соотношение ветхозаветного и евангельского представлено как отношение части и целого. Христос лишь «очистил закон от искажений». «Евангелие нам пальцем указывает на то, что в древности нам виделось в туманных образах».62

По своей ли воле или под влиянием концепции «двух мечей», но Кальвин противопоставляет светские и духовные законы. Вместо гармонии права отстаивается изолированность его направлений. Законы гражданские и политические - лишь допускаемая неизбежность в светском мире, который без них не может существовать. Они не распространяются на совесть человека. Для совести есть особый высший суд, но в жизни это правило постоянно нарушалось. Непоследовательность и противоречия в учении протестанта являются следствием признания им факта «широкого права», но невозможностью определиться в составляющих сторонах этого явления. Вмешательство в человеческую совесть он непоследовательно определяет как «тиранию».63 Духовная и светская юриспруденция занимаются у него соответственно душой и телесной жизнью, образуя «два царства, управляемые разными царями», «разными законами».

Там же, с. 147. 61

Там же, с. 180. 62

Жан Кальвин. Наставления в христианской вере. Том 3. Кн. 4, с. 320, 372-373. 63

Там же, с. 174. 64

Жан Кальвин. Наставления в христианской вере. Том 2. Кн. 3. М. 1998, с. 303-304.

права, юрист Кальвин делит всю совокупность божественных установлений (в нашем понимании - правовых норм) на две категории - «повеления и запреты».65 Последствия их действия различны. Запреты обязательно требуют наказаний. Заповедь «не убий» требует не только воздержания от убийства, но и активных действий государства и людей по «сохранению жизни ближнего всеми доступными действиями».66 Иное поведение - преступно. Другое деление законов на «нравственные, культовые и судебные» возникло в далекой древности, но не мешает всей правовой среде иметь всеобщее единство с ветхозаветных времен. Целостный ветхозаветный закон представлял собой единый правовой поток, единую систему установлений и правил (т.е, широкое право), из которых постепенно обособлялось светское право. Связкой и основой для всего процесса правовой эволюции являлась «справедливость», изначальная для всего развития человечества, именуемая «естественной основой».67 Поэтому «естественный закон» чаще всего и выступает у Кальвина как «Закон Божий».

В подобных рассуждениях Кальвина есть много общего с общехристианской концепцией мирового развития вообще. В учении о законе он приходит к признанию «широкого» «неюридического права» не на основе этической, а на основе чисто юридической модели рассуждений. Но эти позиции очень запутанные, что вызвано страстным желанием модернизировать Церковь. Отрицая приоритет «чисто церковного права», он одновременно полагает «Закон Божий» составной частью Священного Писания как совокупности установлений в широком смысле. Отклонение от этих аксиом приводит к «блужданию во тьме».68 В немалой степени влияние на оригинальность таких подходов вызвало отрицание роли Церкви как связанного с государством института и представление о ней как о простом «собрании верующих».69