§ 3. ЗНАЧЕНИЕ КЛЯТВ В СУДОПРОИЗВОДСТВЕ

В многочисленных документах, касающихся ограбления Фи- ванского некрополя, обвиняемые и свидетели произносят клятвы по требованию суда 370 или по собственной инициативе 371.

В процессе, касавшемся признания долга, суд требует от ответчицы клятвы, в которой та должна подтвердить правдивость своих показаний; такую же клятву дают суду и все свидетели по данному делу373. В процессе по обвинению в хуле на фараона от обвинителей, когда суд установил лживость обвинения, потребовали клятву, в которой те отказались бы от своих заявлений и одновременно обязались бы их не возбуждать вновь374. В процессе, касавшемся права владения земельным участком, стороны и свидетели подтвердила клятвами свои показания 375. В процессе относительно требования возместить стоимость павшего (?) осла истец ссылается на клятвенное обязательство, данное ответчиком при заключении соглашения о найме 376. Клятвенное обязательство дает должник в соглашении о денежном займе 377 и в соглашении о займе головной подставки 378. Лица, признанные виновными в хулиганстве, клянутся в том, что они исправятся 379. Обвиненный в воровстве клятвенно отрицает свою вину Владелец сдаваемого в наймы осла клятвенно заверяет нанимателя, что никакое третье лицо не имеет на него прав 380. От лиц, признанных оракулом неправыми, требуют клятвенного заверения в том, что они не будут вновь обжаловать приговор и с ним согласны381. В споре о праве собственности на гробницу перед судом произносит клятву свидетель, а затем стороны >. Лицо, которому бог посредством оракула указал вора, укравшего у него ткани, заставляют дать клятву в том, что он не потребует от вора пени 382.

Если мы попробуем систематизировать приведенные данные, то прежде всего окажется возможным установить, что клятвы являются необходимым элементом процесса (безразлично — уголовного или гражданского), в котором их произносят для подтверждения своих показаний свидетели и стороны. Последнее заслуживает особого внимания, ибо совершенно очевидно, что одна из клятв неибежно была ложной 387. Далее мы заметим, что в ряде случаев от лиц, проигравших дело, требуется клятвенное согласие с приговором 388. Наконец, клятвы произносят стороны при заключении разного рода сделок и соглашений. Таким образом, клятвы имели в древнеегипетском праве то же применение, какое они имели, например, в древневавилонском 389.

Однако, древнеегипетские клятвы имели одну особенность, насколько мне известно, не засвидетельствованную в праве других народов древнего Востока. Эта особенность состоит в том, что древнеегипетская клятва в юридических документах обычно предусматривает наказание, которому должно быть подвергнуто лицо, произнесшее ее, в том случае, если показание окажется ложным, или если условие, подкрепленное клятвой, не бу- дет выполнено '. Вот два примера того, как выглядит клятва: ,,0н сделал клятву владыкой, ж. з. б.: „Если не истинно все, сказанное мной, пусть я буду посажен на кол", — заявляет обвиняемый в грабеже некрополя, сообщая о том, как было разделено награбленное имущество390. „Как существует Амон, как существует правитель! если я дам пройти 10 дням и не отдам Pop- мину это одеяние, оно будет против меня вдвойне" (т. е. „я буду ему обязан вернуть два одеяния"), — заявляет должник391.

Эта особенность древнеегипетских клятв, если счесть ее соответствующей действительности (т.

Такое понимание клятв являлось бы бесспорным в том случае, если бы оказалось возможным привести хоть один документ, сообщающий о том, что наказание, предусмотренное клятвой, было действительно наложено на клятвопреступника. Однако, к сожалению, те тексты, которыми я располагаю, такого случая не приводят. Поэтому я вынужден попытаться доказать предлагаемую точку зрения иным путем.

В свое время Шпигельберг довольно скептически отнесся к возможности использовать для изучения египетского права клятвенные заявления. Так, касаясь клятв, предусматривающих наказание в виде изувечения и отправки в Эфиопию, он писал: „В общем, при использовании подобных клятв, мы должны будем действовать с большой осторожностью" 392, а о клятвах, предусматривающих наказания в виде 100 ударов или отдачи на съедение крокодилу—„такие гиперболы для наших дней имеют столь же незначительную ценность, как наше: „если я солгал — пусть я буду отдан палачу" для немецкого уголовного права"393. Мне думается, что скепсис Шпигельберга необоснован. В самом деле, так ли невероятны наказания, предусматриваемые клятвами в юридических документах. Среди них мы встречаем: изувечениеизувечение и отправка на каторжные работы в Эфиопию 2, просто отправка на каторжные работы в Эфиопию 3, сажание на кол (tp h. t) 4, наказание 100 ударами и нанесением 50 ран 5, наказание 100 ударами и утрата прав на долю спорного имущества 6 или на все спорное имущество7, наказание 100 ударами и уплата двойной стоимости оспариваемого имущества 8, уплата двойной стоимости9, имущественная ответственность 10, отрезание языка лишение звания и превращение в ремесленника 12, отдача на съедение крокодилу 13 и, наконец, помещение на задворки дома 14.

Почти все эти наказания, уже не как предусмотренные клятвами, а как те, которым были в действительности подвергнуты преступники, или даже, как те, которые установлены законом, мы можем найти в других документах. Так, сажание на кол предусматривается декретом Сети I в Наури (стрк. 77—78) в том же тексте в качестве наказания упоминается нанесение 100 ударов и 5 ран (стрк. 53), отрезание носа и ушей (стрк. 50), лишение звания и превращение в земледельцев (стрк. 52), а также имущественная ответственность (стрк. 54—55 и 67—71). Предусмотренное клятвами наказание в виде помещения на задворки дома, вне сомнений, является тем же, которое указано в упомянутом уже декрете Сети I: „отдадут его жену и детей в неджеты, принадлежащие этому дому" (стрк. 74) 15. Что же касается ссылки на каторжные работы, наказание подобного рода нередко встречается в источниках1 но в них как место ссылки упоминается Большой Оазис394 и крепость Чару395 на Сирийской границе Египта; поэтому хотя о ссылке в Эфиопию сообщают только клятвы, такое наказание вполне правдоподобно, тем более что, например Диодор (III, 12), описывая изнурительный труд в золотых рудниках Эфиопии, отмечает, что среди работавших в них людей очень многие были преступниками. У него же имеется указание и на то, что отрезание языка применялось в Египте как наказание (1,78).

Что же касается отдачи на съедение крокодилу, то и оно упоминается, правда в литературном тексте Среднего царства, как наказание для прелюбодея396.

Предлагаемой гипотезе как будто противоречат сведения о наказании, упомянутые в клятве акта об усыновлении детей рабыни397: „Сказала она (женщина, которая усыновляет детей): „Как существует Амон, как существует правитель, ж. з. б. Я сделала этих людей людьми, которые записаны как немху земли фараона, ж. з. б. И если сын или дочь, брат или сестра их матери или их отца оспорит их права, кроме Падиу, моего сына — ибо они не слуги ему — они ему братья или сестры или дети, будучи немху земли фараона, ж. з. б., тогда да изнасилует его осел, изнасилует осел его жену — того, кто назовет одного из них слугой".

Таким образом, факты говорят о том, что наказания, которые упоминаются в клятвенных показаниях или заявлениях,, вполне реальны. Однако, хотя это и делает достаточно вероятным мое предположение, что именно та санкция, которая предусмотрена в формуле клятвы, и должна была быть применена против того, кто произнес ее ложно, но не доказывает его бесспорным образом. Да и, кроме того, надо учесть, что, приводя доказательства реальности наказаний, я совершенно не считался с тем, за какие преступления подвергались им.

Хотя, как я отмечал уже выше, мы не имеем случая, когда бы текст непосредственно сообщал о том, что к кому-либо применили наказание за ложную или нарушенную клятву в соответствии с тем, как было им самим заявлено в клятве, мы располагаем данными, говорящими о наказаниях, понесенных другими лицами, но по обвинениям, аналогичным тем, по которым были даны клятвы. Приведу два примера.

В контракте о найме рабынь их владельцы — горожанка Пиах и ее сын ж,рец-уаб Мини, — получив от нанимателя, начальника пастухов Месуа, обусловленную за их работу плату,, произнесли клятву: „Тогда сказали они: „Как существует правитель, как существует правитель! Если проболеют эти дни,, (это) составит день на день, ибо я удовлетворен ценой" В силу этой клятвы владельцы рабынь обязались возместить В ДВОЙНОМ количестве возможные ДНИ болезни рабынь.

Другой пример дает нам процесс грабителей царских могил. В нем некоторые из обвиняемых по требованию суда произнесли следующую клятву. „Было дано ему поклясться владыкой ж. з. б., говоря: „Если [я] скажу ложь — я буду изувечен и я буду посажен на кол" 400; они, таким образом, призывают на себя, в случае, если окажутся виновными, ту кару, которая, как мы знаем из текста, также относящегося к этому же процессу, в действительности постигла семь грабителей гробниц: „Грабители, прежде посаженные на кол, семь человек" 401. Это дает дальнейшее подтверждение высказанному мною предположению.

Наконец, подтверждает предлагаемую точку зрения функциональное назначение клятв, произносимых при допросах и процессах обвиняемыми, сторонами и свидетелями.

В самом деле, если бы оказалось, что клятва, т. е. призывание в подтверждение показаний имени царя и богов, имела силу безусловного доказательства, тогда можно было бы счесть наказания, предусматривающиеся в клятвах, при всей их реальности простым заклятием или пережитком. Однако в Новом царстве клятвы, как правило, безусловными доказательствами не считались.

Это можно заметить почти в каждом документе, представляющем протокол процесса или допроса. Если бы клятва во времена Нового царства рассматривалась как бесспорное доказательство, достаточно было бы стороне (или обвиняемому) подкрепить свое показание клятвой, как суд должен был бы признать поклявшегося правым. На самом же деле весь ход процессов или допросов говорит об ином. Так например, в папирусе Каирского музея 65739, являющемся протоколом судебного заседания, посвященного разбору обвинений некоей женщины в непризнании сделанного ею долга для приобретения рабыни, обвиняемая, подробно перечислив у кого и сколько она заняла денег, произносит затем клятву, в которой заявляет: „Если свидетели покажут против меня, что было какое-либо имущество горожанки Бекмут в деньгах, которые я дала за эту служанку, и если я утаила его — я буду под 100 ударами и я лишусь ее" '. Суд, однако, не удовольствовался клятвой ответчицы и перешел к допросу свидетелей, которые также должны были произнести клятву 402. Приведу еще один пример. Один из папирусов Британского музея, содержащий жалобу на бесчинства, учиненные одним из начальников некропольских ремесленников, сообщает, между прочим, что он украл жертвенного гуся из гробницы дочери фараона Сети I. Он был затем заподозрен или обвинен кем-то в краже и отведен в суд. Там он произнес клятву: „И он поклялся владыкой, ж. з. б., относительно этого, а именно: его нет у меня". Очевидно, клятвы оказалось недостаточно для того, чтобы освободить обвиняемого от подозрения. Суд продолжал разбор дела дальше и „он (т. е. украденный гусь) был найден в его доме" 403. Следовательно, в поисках подтверждения совершенного преступления суд произвел обыск в доме обвиняемого уже после произнесения им клятвы.

С тем же самым явлением мы встречаемся в допросах обвиняемых в ограблении фиванского некрополя. Допрос начинается обычно с того, что обвиняемые или свидетели клянутся в том, что их показания правдивы, а после этого суд их допрашивает, и нередко после очных ставок и пыток обвиняемые сознавались в том, что они первоначально клятвенно отрицали.

Совершенно очевидно, что все перечисленные факты не могли бы иметь места, если бы клятва считалась безусловным доказательством. Почему же ее все-таки произносят в суде и для чего суд требует ее произнесения?

Египетский судебный процесс, его обряд, восходит к начальным периодам истории Египта. Возникнув как суд-состязание, следы которого отчетливо сохранились, например в ,,Споре Гора и Сета", в котором боги выступают скорее не как судьи, а как арбитры, стремящиеся примирить непримиримые притязания противников (отсюда длительность процесса и половинчатый характер приговора), при развитии рабовладельческого общества и сопутствовавшего ему усложнения правовых отношений суд сохраняет в себе много прежних черт, не отвечающих уже новым требованиям жизни. Клятва в суде — одна из этих пережиточных черт.

В истории египетского права было, по-видимому, время, когда клятва решала дело. Ее произнесение отдавало сторону под покровительство богов, и людское правосудие должно было отступать перед этими высшими силами, которым и принадлежало наказание виновного в случае, если клятва была ложной. Позднее клятва перестала быть универсальным доказательством правоты, и суд стал требовать более ощутимых данных. С появлением норм обычного права, а тем более при установлении законов, надобность в указании санкции при клятвенных показаниях или заявлениях, по сути дела, разумеется, отпала, но к этому времени вся формула клятвы приобрела такую устойчивую традицию, что произнесение ее стало юридической формальностью, необходимой для придания законности сделке или показанию, тем более, что, исходя из клятвы, определялось и наказание виновному.

Именно поэтому, думается мне, в протоколах суда мы не находим решения, которым суд указывал бы, что надлежит сделать с виновным, или что присуждается истцу: приговор очень краток и сводится к формуле З^Р^е X ^ —„прав X,

не прав Y". А то, что вытекало -из этого приговора, было определено клятвами сторон, а вовсе не „подтверждающим разъяснением", которое, по аналогии с Римским правом, реконструирует Зейдль Однако в некоторых случаях клятва сохранила свое прежнее значение безусловного доказательства. Так, сообщение Геродота (II, 174) о том, что клятвой можно было освободиться от обвинения в воровстве, засвидетельствованное и Диодором (I, 79), следует признать вполне достоверным и, насколько можно судить по переводу некоторых отрывков текста, оно находит себе подтверждение в одном неопубликованном документе Берлинского музея, датируемом XVIII династией. В нем сообщается о том, что отец, обвинивший своего сына в краже домашних вещей, после клятвы последнего должен был отказаться от своего обвинения Можно, таким образом, предполагать, что в тех случаях, когда обвинение (или иск) не имело за собой твердых доказательств, клятва еще во времена Нового царства освобождала от обвинения.

Все приведенные соображения, как мне кажется, делают высказанное выше предположение о назначении угрозы наказания, входящей в состав клятвенной формулы, вполне обоснованным, и мы, следовательно, можем считать установленным, что клятва во времена Нового царства не только призывала в свидетели царя и богов, но и определяла приговор над виновным.