ГЛАВА ЕДИНСТВО ГРАЖДАНСКОГО ЗАКОНОДАТЕЛЬСТВА

Ho, несмотря на желаяцѳ философов и крупных юристов единство гражданского права долго еще не могло установиться во Франции. Для того чтобы крупное государство обладало единообразным гражданским законодательством, необходимо, чтобы в нем растворились или, по крайней мере, были забыты все различия расы, нравов и обычаев, все особенности, порожденные историческими условиями, и чтобы нация 'представляла одно теяо, одуше' вленное одним стремлением.

Прежде всего самая общественная организация противодействовала стремлению к единству. B дореволюционной Франции всюду наблюдается обособленность и, как следствие, зависть или ненависть: различные классы нации, которых жизнь не заставляет соприкасаться, не знают друг друга; нет никого, кроме человека низшего сословия, кто бы не пользовался привилегиями по отношению к другому; ничто их не сближает, все разъединяет. По образцу этого общества, вышедшего из феодального строя, создается гражданское право. Если оно не устанавливает всех тех тонких и пестрых различий, которые способно провести между людьми u вещами только государственное право и, особенно, условия быта, оно тем не менее делит со всей юридической строгостью лица и земли на несколько классов. C одной стороны— свободные люди и рабы, ибо имеются еще рабы в нескольких восточных и центральных областях; затем, среди первых—дворяне и разночинцы; последнее деление имеет чисто личный характер и второстепенно, но в некоторых установлениях оно обнаруживает еще свое значение E C другой стороны, земли дворянства и земли простого народа,—различие основное, чреватсе последствиями: в отношении их самые виды собственности, порядок наследования, налоги,—все различно, и все эти различия затем через посредство земли переносятся на ее владельца.

Политическое устройство Франции представляло не меньшие препятствия для создания правового единства. Несмотря на централизацию, которую монархия пыталась продвигать все дальше и дальше, различные части королевства все же не имели между собой тесной связи. C ними ,происходило то же, что с общественными классами: они не знали друг друга; их также разделяли привилегии; правда, настанет день, когда общность страданий н стремлений их объединит. Франция—это «неорганизованное соединение разобщенных между собой народов»; имеются народы ^{[10] [11], но нет еще нации. Bce эти фискальные округа, которые охватывают провинции, это когда-то живые, теперь дряхлые единицы, скорее помещенные рядом друг с другом, чем слитые воедино.}

Наконец, объединение гражданского права встречало третье препятствие со стороны влиятельной католической церкви. B государстве, где римская религия является господствующей, гражданские и религиозные установления тесно переплетаются. Церковь—лучшая союзница абсолютной монархии, ибо она поддерживает принцип власти, она уже является правительством, которое готовит путь для другого. Связанная с церковью и с папой сцяшенным договором, королевская власть не может, не нарушая его, деятельно бороться против церковного права. Самое большее, что она может сделать, это, возвратив светской власти законные права, ограничить церковную юрисдикцию. Ho церковь все еще сохраняет в своих руках ведение актов гражданского состояния и властно распоряжается людьми в этой области.

Таким образом, королевская власть не может предпринять ничего серьезного на пути законодательного единства; она закована в цепи формальных договоров. Каждый раз как она пытается внести какие-либо изменения в существующее законодательство, она вызывает опасения со стороны провинций или духовенства и даже наталкивается на их сопротивление. Если бы она поставила себе целью единообразие законодательства, она вызвала бы против себя целую коалицию разнообразных интересов. Вот благодаря чему в самой централизованной из западно-европейских монархий господствовала самая странная пестрота в области обычного права и гражданских законов.

11

A нация, желает ли она в 1789 году, во время созыва Генеральных Штатов, этого единства, о котором мечтали некоторые из королей, которого требовали выдающиеся юристы и философы, но которому препятствовало общественное и нравственное состояние Франции?

Представим себе сперва образ мыслей французов этого времени. Bo всех наказах, составленных тремя сословиями, выражается общее стремление: ограничение произвольной и деспотической власти министров путем создания конституции. Ho рядом с этпч желанием, общим для всего королевства, вызванным вековым притеснением со стороны королевской власти, всюду встречаем частные пожелания. Высказавшись заодно со всеми другими, каждая местность, каждый город, каждая провинция говорит о себе, о своих Кптересах. Горизонт еще ограничен. Чтобы устремить свой взер за пределы приходов, бальяжей, сенешальств, округов, в которые они заключены, и увидеть королевство помимо личности короля, требуется большое напряжение ума, разрушение очень старых прнвычек, образование новых, делая духовная революция. B 1789 году эта революция еще не произошла, но под влиянием событий и распространения просвещения она близка к осуществлению. Bo всяком случае, большинство французов сохраняет свои старые умственные привычки. Поэтому каждая провинция требует себе независимости: если она крупная, она не хочет оставаться расчлененной на несколько фискальных округов; если она маленькая, она не желает быть присоединенной к другому чтобы не быть поглощенной в одной с ним административной единице ^х. Каждая требует восстановления ее древних привилегий, особенно прйвинциальных Штатов, наподобие Штатов Дофинэ. Провансальцы умоляют короля позволить им собдраться «в качестве сословия провансальской нации» и «создать особую конституцию для Прованса» ^{[13] [14]. Жители Лаигедока требуют восстановления их провинциальных Штатов взамен «ежегодно созываемой комиссии, которая управляет Лангедоком, неправильно именуя себя Штатами, и которая оставляет народам этой провинции лишь жалкую видимость свободы» [15].}

Беарнцы и наваррцы, жители «стран, чуждых Франции, хотя и подчиненных королю», «стран независимых и суверенных и просто соединенных с короной», требуют обратно свои древние привилегии, умаленные по произволу короля ^[16]. «Нация артуазская» '^[17] желает быть созвана для преобразования конституции своих Штатов и энергично провозглашает свой партикуляризм. «Пусть никто другой, кроме артуазцев не вмешивается в их дела»; «для занятия какой-либо должности нужно быть рожденным в Артуа, так как иностранцы никогда не будут иметь той привязанности и того интереса к провинции, как они»^[18], й это Це единственные местности, сохранившие Штаты, которые волнуются вслед за Дофинэ; провинции, давным-давно присоединенные к короне, пробужденные благодаря провинциальным собраниям от своей вековой спячки, в свою очередь подражают им. Нормандия ходатайствует о выполнении целиком и полностью хартии, дарованной нормандцам Людовиком X в 1315 году ^[19]; Берри, Мэн, Марш желают иметь своп провинциальные Штаты. Повсюду реакция против уничтожения древяих вольностей. Каждый у себя, каждый для себя: такова мысль каждой провинции, каждой местности, кроме, может быть, Дофинэ, где новаторы, предтечи революции, заботясь о собственной стране, думают также обо всей Франции. Таково было общее состояние умов в 1789 году. Идет борьба против деспотизма, против монархической централизации. B этих условиях какой смысл могло иметь требование законодательного единства? ^[20]. Оно означало укрепление централизации, а ее стараются сбросить, как и всякое другое иго. Правда, это ускорило бы уничтожение личных и имущественных привилегий, приблизило бы наступление гражданского равенства. Поэтому эти две противоположные тенденции борются между собой. To провинциальный партикуляризм уступает перед понятием законодательного единства, неизменной и единообразной для всей территории королевства юстиции, то этот партикуляризм побеждает всякое другое чувство.

Многие провинции или местности думают только о себе, независимо от остального королевства. B Кане, Нанте и Appace просят только реформировать обычное право: там так сильно держатся за свои местные законы, что желают лишь их пересмотра и іулучшения '¹- Некоторые местности, наоборот, поражены отсутствием связи между законами. Они видят, что это «превращает подданных одного й того же королевства, а часто и жителей одной провинции, как бы в иностранцев друг для друга».

Эти местности заглушают в себе чувство партикуляризма и стремятся к единству права. Ho, чувствуя, что его трудно, а может быть, даже невозможно осуществить, довольствуются просьбой «о сведении кутюмов, по крайней мере, каждой провинции к желательному единству, поскольку позволяют обстоятельства и местный быт» E Это уменьшило бы количество разнообразных обычаев и подготовило бы для будущего единый национальный кодекс. Наконец, другие, менее ревниво относящиеся к своим собственным законам, сознают общие интересы нации и энергично требуют единства законодательства. Такого рода заявления слышатся в некоторых просвещенных городах: в'Париже, в Ренне, в Немуре, где об этом пишет Дюпон, в Бург-ан-Брессе, в Ажане, затем в окрестностях Парижа, в общинах Анжу и некоторых отдельных приходах Океерра, Отэна, Сула, которые сами без сомнения придают< ему гораздо меньшее значение, чем юрист, редактор> их наказа ^{[21] [22] [23]}. Ho эти голоса редки ^s. B общем не столько стремятся расстаться со своими кутюмами, сколько еще больше скрепить свою связь с ними путем их пересмотра и переработки, й как могло быть иначе в государстве, где натягиваемые долгое время пружины централизации вызывают вспышку провинциальной энергии, и где различные местности горят одним желанием—ожить, но не новой жизнью, а своей прежней? Если к этому добавить, что привилегированные ревнивее, чем когда-либо, оберегают свои угрожаемые сеньериальные права, что церковь нападает со своей обычной нетерпимостью на эдикт 1787 года, который препятствует ей руководить в качестве полновластного хозяина гражданским статусом всех французов без различия и исключения ^[24], то вы почувствуете, что препятствия, встававшие до сих пор перед объединением гражданского права, вновь возникают в 1789 г. Правда, они не так сильны, как прежде, но все еще достаточно значительны, чтобы помешать, как будто еще надолго, принятию единого гражданского кодекса.

Ill

Ho умственная революция уже подготовляется. C того дня как Генеральные Штаты становятся Национальным Собранием, когда действительная власть принадлежит уже не королю, а нации, провинции, 'некогда относившиеся недоверчиво* к власти, ревниво охранявшие свою автономию, соглашаются отказаться от своих кутюмов. Привилегированные сословия, охваченные энтузиазмом, отказываются от своих привилегий. До 1789 года, как говорил Мерлэн, «нѳ было нации, не было отечества» Г 4-е августа создает нацию. Bce привилегии уничтожены безвозвратно ц растворяются в общем нраве всех французов» ^{[25] [26]}. Bce классы, все народы Франции сливаются воедино. Ничто больше не должно рцзъедвдять их, все должно содействовать соединению их в одну большую семью. Благодаря этому разрушению прошлого гражданское право сможет стать единообразным. Одним ударом сброшеяы все препятствия. Доверие к Национальному Собранию все преобразило. 16 августа 1790 года Собрание декретирует: «гражданские законы будут пересмотрены и преобразованы законодательными органами, и будет создан общий Кодекс законов простых, ясных и согласованных о кшетитуцией» ^{[27] [28]}. B конституции B сентября 1791 г. Собрание повторяет, что «будет издан Кодекс гражданских законов, общих для всего королевства» ^і.

Это пока еще только общий принцип. Надо его развить, до тут-то и обнаруживаются противодействия. Сеньеры, духовенство, провинции, которые дали восторжествовать новой идее, теперь борются против нее, как только начинают понимать, каких практических реформ она требует.

Сеньеры оказывают сопротивление прежде всего Национальному Собранию, которое хочет заложитъ основание гражданского равенства, необходимого условия настоящего единства. Ho феодальное право осуждено историей: и если Учредительное Собрание, которому мешали феодальные интересы половины его членов, часто останавливается на компромиссах и прибегает к мерам, невозможным для выполнения, то Законодательное Собрание и Конвент провозгласят окончательную гибель прошлого.

оолед за сеньерами выступают провииции. Энтузиазм, который заставил их отказаться от своих местных законов, охладел. Так как во Франции царит самая страншая пестрота законов, единство их может быть достигнуто исключительно уничтожением всех этих маленьких местных кодексов. Представители районов, где господствует обычное право, за исключением нормандцев, сочувствуют отмене их кутюмов; центром единения является для них Парижский кутюм. Ho южные местности упорно держатся своих писаных законов. Борьба между обычным и писаным правом становится неизбежной. Которое же из этих двух великих законодательств, оригинальных и противоположных по духу, а потому разъединяющих Францию, восторжествует?

Победа должна была остаться за обычным правом. B продолжение трех веков оно боролось с римскими законами, а с тех пор, как Дю-Мулэны и Пакье повели атаку на это чуждое право ^[29] , у защитников кутюмов, все более многочисленных, прибавилось силы и смелости. B XYII веке восхваление рішского права часто встречается в произведениях юристов, подобных Дома и Клоду Анри ^[30]. Королевский Совет при Людовике XY пользуется римским правом, как оружием против опасных интриг дворянства^[31]. Ho в течение XYIII века сторонники римского права, видя крайнее усиление своих противников, бьют тревогу, й разгорается борьба, более оживленная, чем когда-либо. Писатели, сторонники обычного права, утверждают, что римское законодательство- законодательство иноземное, что некоторые провинции сохранили его только благодаря «терпимости и особой милости королевской власти» ^[32]. Только французское право, особенно Парижский кутюм, утверждают они, должно рассматриваться как общее для всей Франции право; даже Парижский Парламент, высший судебный орган королевства, высокий авторитет которого распространяется на третью часть французской территории, ссылается на римские законы только в самых крайних случаях, как утверждают с некоторым преувеличением сторонники обьЦшого права^[33]. B школах тех местностей, где господствует обычное право, та

же эволюция, что и в ’Цудаос." о 1679 года французское право там преподается* с заметным успехом V Крупные юристы комментируют кутюмы так же заботливо, как Куяций и Годефруа иятерпрети- ровили когдд-то римские 3ctK0Ebij молодежь их изучает C оольшим рвением и все более и более пренебрегает Институциями « Дигестами, как добавочными текстами, которые применяются только тогда, когда молчит O^[34]ObraHoe право.

Защитники римского права XVIII века пытаются оказать противодействие. Бретонье, издатель Клода Анри, задается целью в своем предисловии «дать почувствовать, насколько обычное право королевства ниже римских законов». Председатель суда Буйе берет под свою защиту римское право и пространно излагает все превосходства его перед конкурирующим с ним обычным правом: «Возмутительно видеть, как с некоторого времени стали пренебрегать изучением этих законов и как молодые адвокаты большею частью предпочитают предписания обычного права верным и твердым принципам писаного права». Как осмеливаются сравнивать e ним эту бесформенную массу кутюмов, наскоро составленных невежественными практиками? Кутюмы полны несправедливых законов, продиктованных насилием; наконец, что бы там ни говорили, они лишены единства и духа общности, необходимых для каждого законодательного кодекса. Разве писаное право не свидетельствует о более высокой образованности его творцов, разве оно не отличается большей методичностью, гармоничностью, справедливостью; разве оно не лучше комментировано? Правда, некоторые заключающиеся в нем положения слишком тонки и сложны, тем не менее оно останется навсегда «великим океаном юриспруденции, в котором обретаются неисчерпаемые источники света, объясняющие всякие трудности» ^[35].

Несмотря на усилия сторонников римского права, писаное право теряло с каждым днем свой авторитет и свое обаяние. Это стало ясно видно в 1789 году. B Брессе, местности писаного права, три сословия Бурга просят об общем кодексе гражданских законов, «который избавил бы от существовавшей до сих пор унизительной необходимости управляться римскими законами или законами соседей. Давно пора,—добавляют они,—чтобы Франция стала независимой в этом отношении, подобно тому, как ша независима в силу своего государственного могущества» ^[36]. Области обычного права желают освободиться сами и освободить всю Францию от чуждого и древяего права, нисколько не свойственного понятиям и нравам современного народа, изложенного на устарелом и малопонятном языке. Это желание выражают некоторые города, оообеяно Париж ^х, право которого является как бы зеркалом общего обычного права. Таким образом начинается открытая вражда между Парижским кутюмоч и Дигестами императора Юстиниана.

Деятели революции 1789 r., стремившиеся прежде всего к объединению права, воспользовались этой общественной реакцией против римского права, чтобы упразднить его законодательным путем. И вот тогда-то сектанты писаного права, поддерживаемые несколькими нормандскими депутатами, ревниво стоящимй на страже своего кутюма, выступают на защиту своего законодательства, которому угрожает опасность. Своим предложением закона о равенстве наследственных долей Законодательный Комитет вызывает столкновения. Юрист Мерлэн де Дуэ хочет ускорить введение единства в гражданских отношениях, которое было обещано декретом 16 августа 1790 года, но слишком долго не устанавливается. B своем докладе, который он читает Собранию 21 ноября, он утверждает, что без опасности для Конституции невозможно долее допускать существование «этой странной мозаики, этого нелепого яабора законов, статутов и кутюмов, которыми еще управляется Франция». «Вы напрасно будете говорить французам: отныне вы будете составлять одну семью, вы все братья», это положение, оправдываемое вашими политическими законами, будет каждую минуту, на каждом шагу опровергаться вашими гражданскими законами; и еоли это противоречие просуществует еще долго, то, будьте уверены, единство семьи, национальное братство, вместо того, чтобы стать практическими и близкими всем гражданам понятиями, будут в конце концов рассматриваться, как чисто отвлеченные истины, я даже хотел сказать, как философские мечтания» ^{[37] [38]. Собрание обещало растворить все привилегии в общем праве всех французов. Пора сдержать это обещание. И пусть не говорят, что Собрание уклоняется от выполнения своего назначения; если действительно для него «важнее всего закончить составление Конституции, организовать налоговое обложение», то в число его обязанностей с этого момента входит и забота о переработке если не всех гражданских законов, то по крайней мере «тех, которые по своему влиянию на человеческие чувства и страсти являются наиболее достойными внимания Учредительного Собрания». И Мерлэн предлагает уничтожение всякого неравенства в законах о наследстве. Затем 12 марта 1791 г. он просит, чтобы Собрание занялось одиннадцатью вопросами гражданского права в своих утренних заседаниях [39]. И если Тронше придерживается того мнения, что надо заниматься только предметами, которые имеют ближайшее отношение к Конституции, то Мирабо желает, чтобы обсуждались все вопросы, связанные с наследством и свободой завещания, так как но его мнению они все являются главными и конституционными. Ho представители юга: Дарнода, депутат Беарна, Гара старший, депутат Лабура и адвокат Бордо требуют перенесенім всех этих вопросов на следующую легислатуру; сейчас надо заниматься только Конституцией и оставить какую-нибудь работу и своим преемникам. Учредительное Собрание и без того слишком «подозревают в желании затянуть на веки вечные свое существование»[40]. Фуко-Лардимали, депутат дворянства Перигора, заявляет, что он, житель области с писаным правом, не будет вовсе присутствовать при обсуждении законов, которые стремятся к разрушению его страны» [41]. Ho все их протесты напрасны. Собрание переходит к дальнейшему обсуждению вопроса, и представители Юга и Нормандии, [42] обрушиваются на законодательное единство ужо с помощью исторических и практических аргументов.}

Сперва они поддерживают историческое право против права философского. Они вновь выдвигают доказательства Монтескье, парламентов и духовенства, враждебно относившихся в 1788 году к созданию Верховного Суда, который один имел бы право, путем своей регистрации, делать обязательными к исполнению для всей Франции все ордонансы и другие акты королевской власти. Единообразие—«система соблазнительная, но опасная». Она исходит из разума и презирает опыт; она совершенно не считается о реальностью, всегда и всюду различной. «Гражданские заюойы,—говорят Ламбер де Фрондевиль и Казалес ^[43],—должны быть сообразны с климатом, почвой, количеством народностей, нравами и духом народов, которые должны ими управляться». Каждая местность Франции отлична от других, у нее свой особый характер; вот почему у нее свое собственное обычное право. Bce эти кутгомм «как бы сами выросли на той почве, где они живут и действуют» ^[44]. Это—создания, которые вышли самопроизвольно из земли и к которым человеческий разум должен относиться с уважением. Законы всегда условны и искусственны, и если они создаются одновременно для различных народов, то ни одному из них они не будут подходить».

Затем сторонники обычного права высказываются в качестве экономистов, не физиократов с их неподвижными формулами, а экономистов-практиков, учение которых гибко>, как сама действительность. Равенство долей в наследстве, которое хотят установить, говорит Казалес, способствует дроблению земель. A всегда ли оно благоприятно для земледелия? Всякий принцип в силу того, что он устанавливает нечто исключительное, является ложным и роковым. Для лесных и пастбшцных хозяйств производительной является только крупная земельная собственность, для полеводческих и винодельческих—мелкая. Равенство наследственных долей будет вредно также для торговли, промышленности и населения. Равенство сведет каждого к спокойной посредственности, которая порождает лень; если нужда не побуждает людей, то исчезает всякая инициатива: перестанут встречаться те младшие члены семьи, которых наследственное неравенство так часто толкает на смелые и плодотворные предприятия. Итак, пусть законодатель воздержится: индивидуум знает лучше, чем он, что в каждом данном случае является для него всего полезнее. Ho все эти доказательства бесплодны: единообразие— самый дорогой принцип для революционеров; Учредительное Собрание внесло его в свои законы. Этот принцип естественно вытекает из декретов 4 августа и из Декларации прав человека. Разве единство, слияние всех народов Франции воеднно, более совершенная организация нации не являются принципом революции? Сторонники писаного права хорошо это знают. Ho почему единство законодательства должно осуществляться за их счет? И вот, чтобы протест был более энергичен, представитель Лангедока, сын адвоката Тулузского Парламента, Казалее, требует для писаного права привилегию управлять целой Францией. Раз Собрание увлечено системой единообразия, пусть оно применит ко всему королевству римские законы, «которые управляют, —говорит Казалес,—наибольшим числом провинций». Одяако это было безнадежное предложение, которое шло мимо всего современного ему правового развития и которое задевало чувства большинства Собрания, состоящего из представителей местностей, где господствовало обычное право, и из депутатов Юга, таких, как Мирабо, которые относились враждебно к писаному праву. A Казалес, между тем, начинает так восхвалять римские законы, что несколько раз вызывает ропот Собрания. B пользу писаного права говорит его древность, его гибкость, его счастливое свойство приспособляемости к разнообразию жизненных явлений, наконец, привязанность, больше того, страстная любовь к нему народов большей части Франции. Народности Юга не откажутся от своего законодательства. Как уничтожить в один день дело двух тысячелетий? «Вы не учитываете,—восклицает Казалес,— недовольства, которое вы вызовете яа Юге» ^[45]. «Нет ни одного собственника в этой стране, который бы в силу одного вашего закона о наследстве не сделался бы врагом Конституции». И он внушает Собранию страх перед восстанием и отпадением всего Юга. Несмотря на усилия нормандских депутатов и талантливого оратора Лангедока, Собрание вотирует 5 апреля 1791 года равен-

ство долей при наследовании без завещания, отложив на более отдаленный срок отмену неравных долей цри наличии завещания. Bce различия, все неравенства обычного права иечезалй с изданием этого закона. Единство гражданского права торжествовало.

Единство законодательства должно было встретить и другие препятствия в этом Учредительном Собрании, столь склонном по своему составу, а такжіе' и в силу необходимости «умерить внезапность перехода», к компромиссам и полумерам. Вслед за сопротивлением сеньеров и провинций, ревяиво охранявших свои привилегии и кутюмы, Собрание встретило сопротивление католического духовенства. Бесконечные прения, резкяе выходки оппозиционных церковников, страхи, пережитые Собранием, радость, обнаруженная некоторыми наиболее убежденными галли- канами,—все это с самого начала препятствовало полной секуляризации права, которая была необходимым условием для достижения совершенного единства. Ho если духовенство еще сохранило в своем ведении акты гражданского состояния; если для того, чтобы отнять их у него, революционеры должны были дождаться 10 августа, свержения короля и последнего заседания Законодательного Собрания, то принцип, из которого в конце концов вытекла реформа, был провозглашен Учредительным Собранием 3 сентября 1791 г.: «Закон рассматривает брак только как гражданский договор» E Союз религии и права, заключенный христианской культурой, теперь отжил свой век. Право освобождается от опеки теологии. Отныне не будет больше различий в гражданском состоянии граждан в зависимости от религии, к которой они принадлежат. Навсегда положено основание единообразию путем секуляризации, которую господствующее м Нетерпимое духовенство всегда передавало проклятию.

Церковное право, феодальное ираво, местные обычаи, все то, что оказывало вековое сопротивление единству законодательства, рушится одно за другим. То, чего королевская власть была неспособна осуществить, более могущественные революционные Собрания декретируют в течение нескольких лет и затем пытаются привести в исполнение. K государственному единству црисоеди- няется, как бы цементируя его, гражданское единство.