2.5. Запрет на проживание евреев в сельской местности.

Изначально предпринимаемые в России попытки выселения части подданных из сельской местности в города никак не были связаны с политикой по еврейскому вопросу. В 1781 году в Олонецкой губернии (где, кстати, в то время евреи не проживали вообще) случились волнения крестьян, причиной которых Екатерина II сочла то, что «записавшиеся по городам в мещанство и купечество, не переселяясь в отведенные им в городах земли, остаются в селениях крестьянских, пользуясь прибытками сих последних с крайним их угнетением».

Разумеется, эта мера распространялась в том числе и на евреев, которые как раз в то время были приписаны к городским сословиям. При этом для них выселения оказывались особенно вредными

экономически и социально, поскольку из всех горожан они чаще всего оказывались тесно связанными с сельскими районами. По данным на 1808 год (т.е. уже после первых кампаний по выселению), в частновладельческих местечках Белоруссии евреи составляли более 70% свободного (т.е. без учета крепостных крестьян) населения^[253]. Такая ситуация сложилась еще в польские времена, когда города считали ремесла и торговлю своей привилегией и прилагали все усилия для вытеснения конкурентов-евреев в уезды. По оценкам исследователей, к концу XVIII века не менее трети польских евреев были заняты в феодальном хозяйстве^[254]. Учитывая крайне низкий уровень развития экономики (в особенности сферы торговли и услуг) в сельской местности в западнорусских губерниях, нельзя недооценивать ту огромную роль, которую играли там евреи.

усилий^[257]. Кроме того, владельцы местечек часто принудительно использовали живших в их поместьях евреев для получение доходов другими способами, например, навязывая им ежегодное приобретение хлеба или водки в определенном количестве^[258]. Присутствие евреев в частновладельческих поместьях и местечках было настолько выгодно их владельцам, что они, приглашая евреев, документально закрепляли предоставление им некоторых «привилегий» - например, свободы занятий, разрешения строить молельные дома и т.п.^[259]

Тем не менее, государство игнорировало важную роль евреев в сельской экономике, сосредоточившись на необходимости установления административного порядка и обеспечения четкого соответствия формального статуса евреев, приписанных к тому времени к городским сословиям, и их реального образа жизни. Белорусские власти прилагали все усилия для выселения мещан (в т.ч. и евреев) из уездов, что приводило к массовому разорению еврейских семей, которые лишались и своих домов, и привычных источников доходов. Разумеется, это не могло не вызвать протеста. В 1784 году в Петербург с верительными письмами от кагалов 18 белорусских городов была отправлена депутация штадланов (т.е. представителей, ходатаев от имени общин) во главе с купцом Цалкой Файбишовичем. Депутация передала императрице Екатерине II ходатайство о том, чтобы «они не были никогда от магистратов принуждаемы строиться в городах», и «буде помещик пожелает отдавать по уездам винокурение на откуп евреям, чтобы ему невозбранно было по-прежнему»^[260].

Эти просьбы были выполнены только частично.

Такое положение, однако, сохранялось недолго. После второго раздела Речи Посполитой, по которому к России отошли новые губернии, где евреи в значительно большем количестве проживали в уездах, занимаясь шинкарством и арендой, тема выселения снова была поднята. Более того, если в 80-е гг. евреев пытались подвергнуть переселению именно как членов городских сословий наряду с христианами, то в 90-е гг. эта проблема обсуждалась уже исключительно в русле еврейского вопроса^[264], что соответствовало общему курсу государственной политики, склонявшемуся в это время к введению для евреев специфического правового статуса. Именным указом от 3 мая 1795 года, данном Минскому, Волынскому и

Подольскому генерал-губернатору Т.И. Тутолмину, предписывалось «стараться переселять [евреев] в уездные города, дабы сии люди не скитались во вред обществу, но производя торги и размножая рукоделия и ремесла, и себе прибыль, и обществу пользу приносили»^[265]. Почти одновременно аналогичное указание получил и белорусский генерал- губернатор Петр Богданович Пассек^[266].

Ю.И. Гессен полагал, эти распоряжения последовали по предложению самих губернаторов, а не императрицы, и, возможно, идею выселения Тутолмину, незадолго до этого вступившему в должность, подсказал именно Пассек. М.И. Кулишер утверждал, что за антиеврейской риторикой Пассека, считавшего занятия сельских евреев «бесполезными» и даже «вредными», при этом стояло желание рано или поздно ввести в западных губерниях, как и в остальной империи, казенную винную монополию. Следовательно, нужно было лишить польскую шляхту привилегии винной торговли, а для успеха этой меры требовалось разрушить связи между шляхтой и ее постоянными агентами-евреями, которые очень часто арендовали у помещиков право винокурения^[267]. Несомненно, это обеспечило бы губернскому начальству большие возможности для финансовых злоупотреблений, что вполне может объяснить проявленную Пассеком инициативу. Хотя водворение евреев в городах соответствовало и административным планам самой Екатерины II, Пассек продемонстрировал в исполнении этого распоряжения более чем достаточную активность - если указ предписывал только «стараться» переселять евреев, что предусматривало скорее рекомендательный характер нормы, то в Белоруссии по распоряжению генерал-губернатора предполагалось закончить переселение в течение года^[268].

Реализовать эти указы, как и можно было ожидать, оказалось очень сложно, поэтому в 1796 году П.Б. Пассек указал ограничиться выселением евреев только из придорожных корчем и деревень, а в конце этого года отсрочил даже эту меру на полтора года. В 1798 году он доносил императору, что, «хотя евреи начали в города переселяться, но еще весьма малое количество»^[269].

В 1800 году Белорусскую губернию инспектировал сенатор А.И. Ильинский. По поводу замеченных им недостатков в устройстве губерний (в частности, недостатка соли) Сенатом было истребовано объяснение от гражданского губернатора П.И. Северина, который среди прочего отметил, что считал бы полезным переселить в города евреев, живущих в помещичьих имениях.

Реакцией на этот запрос стал сенатский указ от 30 июня 1801 года, согласно которому всех мещан Российской империи надлежало выселить из сельской местности^[271]. Белорусская администрация восприняла его как относящийся в том числе и к мещанам-евреям. Еврейские штадланы, принося по этому поводу жалобу в Сенат, ссылались на нарушение указов от 1786 года и от 10 марта 1785 года, отменявших запрет на отдачу евреям винокурения на откуп^[272]. Это прошение было удовлетворено^[273]. Можно предположить, что такое нетипичное отступление от генеральной линии правительства в вопросе о жительстве евреев в сельской местности объяснялось личной позицией генерал-прокурора Сената А.А. Беклешова. Генерал Беклешов до назначения генерал-прокурором в разное время занимал должности губернаторов в Лифляндии, Киевской, Подольской и Малороссийской губерниях и поэтому должен был быть знаком с еврейским вопросом и понимать бесперспективность попыток переселения^[274].

Однако следующая попытка запретить евреям проживать в селах и деревнях была предпринята довольно скоро, а именно с изданием Положения 1804 года.

Посполитой в последние годы ее существования, в частности, во время дискуссий на «четырехлетнем сейме» 1788-1792 гг.^[275]

Решение первого Еврейского комитета, однако, было вдохновлено не столько европейскими идеями, сколько позицией Г.Р. Державина. В 1800 году Державин, будучи сенатором, инспектировал Белорусскую губернию для выяснения причин случившегося там голода. Результаты державинской инспекции, в частности, его видение роли евреев в экономике западных губерний, оказали огромное влияние на дальнейшее формирование правового статуса российских евреев, поэтому их имеет смысл рассмотреть подробнее.

В обширной переписке, которая велась в 1800 году между Сенатом, императором, белорусской администрацией и Г.Р. Державиным по поводу голода, об ответственности евреев впервые с уверенностью упоминается достаточно поздно. В письме белорусскому губернскому правлению от 1 июля 1800 года Державин цитирует полученное им Высочайшее повеление: «По сведениям, немалою причиною истощения белорусских крестьян суть жиды, по оборотам их в извлечении своей корысти»^[276]. До этого о возможной вине евреев он упоминал кратко и мимоходом, причем не настаивая на этой версии; недостаток хлеба он объяснял преимущественно неурожаями и неудовлетворительными мерами по содержанию запасов зерна, предпринятыми владельцами имений. Можно допустить, что первоначальные суждения о виновности помещиков были внушены Державину еще в Петербурге. Биографы Державина упоминают, что его командировка в Белоруссию была частью интриги, спланированной фаворитом Павла I И.П. Кутайсовым и генерал-прокурором Сената П.Х. Обольяниновым, которые надеялись обвинить дворян, арендовавших казенные имения, в ненадлежащей заботе о крестьянах, а затем выкупить по низкой цене отобранные у

них имения^[277]. Эта идея объективно не была лишена оснований: указом от 29 ноября 1799 года^[278]было предписано завести во всех селениях империи хлебные магазины, где должны были храниться запасы зерна на случай неурожая, при этом организация магазинов в помещичьих селениях возлагалась на самих помещиков, а надзор за магазинами был поручен предводителям дворянства^[279].

Таким образом, одна из главных идей «Мнения», на многие десятилетия предопределившая государственную политику по еврейскому вопросу, была подсказана Державину лично Павлом I. Сам же император впервые получил соответствующие сведения в 1797 году, когда минский губернатор З.Я. Корнеев передал ему доклад дворянских маршалов, где делалась попытка объяснить недостаток продовольствия в Белоруссии неправильной организацией крестьянского хозяйства, приводящим к неурожаем плохим качеством почв, необходимостью предоставлять постой войскам, но «вящей причиной» голода была названа деятельность сельских евреев-шинкарей^[280]. Впоследствии на вине евреев должен был настаивать белорусский генерал-губернатор П.И. Северин, который стремился любыми средствами снять вину с себя и убедить правительство, что Державин был не прав, объясняя недостаток хлеба «нераспоряжением правления»^[281]. Те же идеи белорусские чиновники внушали и самому Державину - например, вице-губернатором Ф. Энгельгардтом ему было написано письмо соответствующего содержания^[282]; кроме того, среди собранных им в ходе поездки документов, несомненно, также полученных от представителей белорусской администрации, имелся отчет первого могилевского

губернатора М.Н. Каховского, где тоже утверждалось, что евреи разоряют крестьян^[283]. Так или иначе, в «Мнении об отвращении в Белоруссии голода и устройстве быта евреев», подготовленном Державиным по итогам его ревизионной поездки, именно на евреев была возложена вина в расстройстве хозяйства белорусских крестьян; он утверждал, что евреи-арендаторы налагают на крестьян непомерные повинности и заставляют продавать зерно, нужное им для выделки водки.

Разумеется, нельзя объяснять выводы Державина только следствием чиновничьих интриг. Некоторые основания для таких выводов, несомненно, имелись, однако объявление евреев главной причиной голода весьма спорно. Это подтверждается, в частности, запиской князя К. Любомирского, представителя одного из самых богатых и влиятельных польских магнатских родов и владельца обширных поместий, где проживали в т.ч. и евреи^[284]. Он писал Державину, что недостаток хлеба у крестьян бывает только весной, только в неурожайные года и только у нерадивых хозяев, причем недостаток случается и в тех местностях, где евреев нет; причиной бедности белорусских крестьян могут быть пожары, падеж скота, болезни, а прежде всего то, что, в отличие от великорусских крестьян, они зимой не занимаются промыслами^[285]. Сам Державин, однако, отнесся к доводам Любомирского, которого он считал «великим охотником до денег и жидов»^[286], скептически, и в своем «Мнении.» предложил полностью запретить евреям винокурение и винную торговлю, после чего выселить их из сельской местности.

Это предложение было полностью реализовано Положением 1804 года. Норма о выселении из сельской местности выделяется из общего курса, предложенного этим актом, представляя, в силу ее жесткости и явной антиеврейской направленности, контраст с прочими умеренными, а часто и откровенно проеврейскими нормами Положения. Сохранились данные о том, что депутаты от губернских кагалов, участвовавшие в работе первого Еврейского комитета, пытались разъяснить его членам невозможность и вредоносность этой меры, утверждая, что такое резкое и радикальное реформирование уклада их жизни приведет к катастрофическим экономическим и социальным последствиям, прежде всего к обнищанию и самих евреев, и крестьян, полностью зависящих от их торговых и посреднических услуг^[287]. Представляется правдоподобной гипотеза Ю.И. Гессена, полагавшего, что члены Еврейского комитета осознавали невозможность реализации этой меры при тогдашних условиях, однако сознательно внесли соответствующий пункт в Положение, чтобы создать видимость масштабной реформы^[288].

Дискриминационный характер этой меры заключался еще и в том, что купцам и мещанам из числа христиан к тому времени было разрешено жить в селах и деревнях: согласно указу от 16 октября 1804 года, они не должны были больше принуждаться к переселению в города, хотя и под условием несения дополнительных повинностей^[289].

Переселение евреев в города должно было, согласно Положению 1804 года, состояться в годичный срок. Однако по истечении года после принятия Положения выселение еще не было начато. При этом местная администрация, не получившая конкретных распоряжений от центральных властей относительно порядка высылки и не имевшая средств для такой масштабной кампании, не торопилась выполнять

требования Положения; сами же евреи предпринимали попытки добиться отмены или хотя бы отсрочки этой меры, посылая депутации с прошениями и объясняя невозможность переселения затруднениями, вызванными войной (имелась в виду военная компания против Франции 1805-1807 гг.) и связанными с ней чрезвычайными налогами. Ю.И. Гессен называл военные действия «фиговым листом», удачно найденным для прикрытия действительных причин, мешавшим осуществить переселение^[290]. Правительство также начинало осознавать масштаб проблем, связанных с реализацией 34-ой статьи Положения 1804 года: 24 августа 1806 года был учрежден второй Еврейский комитет, в котором должна была обсуждаться прежде всего возможность отсрочки выселений. Внимание к еврейским интересам объяснялось не в последнюю очередь тем, что государство, находившееся в состоянии войны, опасалось, что российские евреи примут сторону Франции - государства, где евреи были к тому времени полностью эмансипированы.

По итогам обсуждения член второго комитета В.П. Кочубей предоставил императору доклад, доказывавший, что завершение переселений в ближайшей перспективе было практически неосуществимо^[291]. Император формально не принял этой позиции,

однако косвенно признал приведенные аргументы основательными, что было выражено отсутствием в указе от 19 октября 1807 года, излагавшем Высочайшее решение по данному вопросу, какого-либо упоминания о применении к евреям и помещикам губерний черты оседлости санкций, предусмотренных ст.ст. 35-36 Положения 1804 года за несвоевременное выполнение требования о переселении. Тем не менее, указывалось на то, что, поскольку война была окончена^[292],

изменение Положения 1804 года и даже дальнейшее приостановление действия его норм, касающихся переселения, далее не представляются целесообразными, и потому выселение евреев из сел и деревень должно было быть начато немедленно и окончено в трехлетний срок, т.е. к концу 1810 года.

В именном указе от 19 октября 1807 года была учтена одна из причин, по которым, как можно предположить, требование Положения 1804 года не было выполнено в срок. Как уже отмечалось выше, одним из организационных препятствий к исполнению Положения стало отсутствие инструкций, разъяснявших местным властям порядок переселения. Указ от 19 октября 1807 года содержал сравнительно подробный план мероприятий по высылке евреев из сел и деревень. В частности, предполагалось, что губернаторы должны ежегодно переселять в города треть проживающих в каждой губернии евреев, при этом списки тех из них, которые должны быть переселены в течение текущего года, должны были быть подготовлены не позднее первых двух месяцев этого года. При этом в первую очередь должны были быть выселены евреи, которые имели в городах дома, а также евреи из тех поместий, где их проживало больше всего и где они содержали больше корчем и шинков. В каждой губернии должен был быть учрежден Комитет по переселению, состоящий из дворян, лично утвержденных на эти должности императором по представлению гражданского губернатора; обязанностью членов комитета было определено приискание способов для скорейшей высылки евреев из деревень, в частности, поощрение как помещиков, так и самих евреев к заведению фабрик и заводов, организация сборов кагалом средств в помощь переселенцам, отправка неимущих евреев на пустующие казенные земли в Новороссийской, Кавказской и Астраханской губерниях.

Вместе с тем, само по себе издание этого указа не могло отменить всего того комплекса обстоятельств, ранее мешавших властям губерний приступить к переселению евреев. В частности, в п. 2 указа упоминалось, что списки евреев, которых надлежит выслать в каждом году, следует составлять на основании данных переписи евреев, «которая вследствие 30 и 31 статьи Положения должна быть уже повсеместно окончена». Однако спустя три месяца после принятия этого указа в Сенате разбирался вопрос о сборе налогов с евреев в губерниях черты оседлости; принятый по результатам этого разбирательства указ от 24 февраля 1808 года^[293]дает основания утверждать, что на самом деле такой переписи, по крайней мере, в Виленской губернии, проведено не было, поскольку в связи с исчислением податей там упоминаются только данные переписей 1795 и 1800 гг.

Сделать вывод относительно того, каков был реальный результат предпринятых выселений, очень сложно, поскольку специальные подсчеты не велись, а данные ревизий, по которым можно было бы судить об изменении соотношения городского и сельского населения, отличаются крайней неполнотой из-за массовых уклонений евреев от переписи. С одной стороны, например, за период 1772-1815 гг. еврейское население городов Витебской губернии выросло почти в 6 раз (при том, что христианское население той же местности за аналогичный период, по данным тех же ревизий, выросло менее чем в 2 раза)^[294]. С другой стороны, объяснять увеличение числа евреев в городах только притоком переселенцев из окрестных сел и деревень тоже было бы неправильно: в конце XVIII - начале XIX вв. евреи активно эмигрировали из отошедших к Австрии польских областей из-за

жесткой ограничительной политики австрийских властей^[295]; кроме того, в тот период отмечался крайне высокий естественный прирост еврейского населения^[296].

Очевидно, на самом деле результат переселений оказался гораздо меньшим, чем было предписано императорским указом. Губернаторы продолжали докладывать центральным властям о невозможности высылки евреев в города. Кроме отсутствия точных документально подтвержденных данных о составе еврейского населения, осуществлению переселения по-прежнему препятствовал недостаток средств как в казне, так и у кагалов, а также нежелание самих евреев покидать обжитые места^[297]. Так, 17 июля 1808 года министр внутренних дел А.Б. Куракин в циркуляре губернаторам белорусских губерний отмечал: «Ибо, как из дел о евреях известно, многие из них, чтобы исполнить положение о переселении, в нищете требуют от правительства пособий, которое [правительство] не имеет способов переселить в столь краткое время не только всех тех, кои впредь на то изъявят желание, но и тех одних, кои доныне о том просили»^[298]. Князь Куракин при этом, однако, все еще пытался найти решение проблемы в рамках действующего законодательства, а именно предписывал губернаторам способствовать устройству евреев на суконные фабрики. Но одновременно с этим при рассмотрении частных споров центральная администрация все чаще склонялась на сторону евреев: так, указом от 9 июня 1808 года император разрешил не переселять в город евреев местечка Никополь Екатеринославской губернии, «принимая в уважение, что они поселились в сем местечке с давнего времени, что, имев на то дозволение, обзавелись хозяйством с употреблением немаловажных издержек и что принуждением к переселению в город можно совершенно их

расстроить [т.е. разорить - А.Е.]»^[299]. Такое положение привело к закономерному итогу: по предложению министра внутренних дел А.Б. Куракина^[300], «в уважение сиих затруднений» именным указом от 29 декабря 1809 года, данным литовскому военному губернатору, действие ст. 34 Положения 1804 года и указа от 19 октября 1807 года были приостановлены «до дальнейшего впредь повеления»^[301].

Подготовкой такого повеления занимался третий Еврейский комитет, образованный 5 января 1809 года именным указом, данным действительному тайному советнику В.М. Попову^[302]. Главной задачей комитета, согласно этому указу, было «изыскать меры, посредством коих евреи, будучи удалены от единственного их промысла продажи вина по селам, деревням, постоялым дворам и шинкам, могли бы себе доставлять питание работою»^[303][304]. Третий комитет, в отличие от предыдущих, не взаимодействовал с еврейскими депутатами и 304 пользовался исключительно документальными материалами , в т.ч. теми, которые были собраны вторым Еврейским комитетом, ненадолго образованным в 1806 году и вскоре расформированным^[305]. Главным итогом работы третьего комитета стал доклад, представленный императору 17 марта 1812 года. И.Г. Оршанский называет этот доклад

самым важным событием в истории законодательной работы с евреями^[306]. Действительно, в нем содержался нехарактерный для того времени точный взгляд на еврейское население, демонстрирующий глубокое понимание сущности связанных с ним проблем. Основные выводы доклада заключались в том, что причиной участия евреев в откупах и винной торговле является не особая вредоносность еврейской натуры, а «естественное и политическое положение тех губерний, в коих пребывание евреев ограничено», причем это положение сложилось в тех местностях еще до разделов Речи Посполитой. Из этого следовало, что простые запреты и выселения евреев будут бесполезны, потому что освобожденную ими социальную нишу сразу же займут христиане^[307]. В связи с этим, третий Еврейский комитет рекомендовал прекратить преследовать и выселять евреев-шинкарей и сельских арендаторов, а вместо этого найти способ сделать для них виноторговлю менее выгодной, чтобы они сами пожелали уехать в город^[308]. Однако, несмотря на бесспорную правильность и обоснованность этих выводов, переоценивать их значение, как это делал И.Г. Оршанский, все же не следует. Исследователи полагают, что доклад, по случайному совпадению законченный к началу войны 1812 года, не был рассмотрен, поскольку высшие государственные органы и лично император были отвлечены другими делами по обстоятельствам военного времени^[309]. В любом случае, никакого практического применения идеи третьего Еврейского комитета не нашли, не оказав

влияния не только на законодательство, но и на примитивные, схематичные представления властей о социальной роли евреев.

Государство действительно смирилось с невозможностью высылки евреев в города только временно^[310]. Следующая попытка была предпринята уже в конце правления Александра I, когда в 1821 году последовал указ о переселении евреев из казенных селений Черниговской губернии, а в 1822 году - также из сел и деревень Полтавской губернии. В 1823 году эти правила были введены и в Витебской и Могилевской губерниях, поводом для чего стал доклад сенатора Д.О. Баранова, инспектировавшего белорусские губернии для выяснения причин случившегося там голода^[311]. В отчете Баранова был назван целый ряд причин, способствовавших недостатку продовольствия, в частности, неурожаи, «леность» белорусских крестьян, не стремящихся к распашке дополнительных земель, невыгодный способ исчисления крестьянских повинностей и т.п.^[312]; в некоторой степени сенатор возлагал вину и на евреев. Департамент гражданских и духовных дел Государственного совета также представил записку о мерах по пресечению голода в белорусских губерниях, где ни разу не были упомянуты евреи, а голод объяснялся неурожаями, расстройством хозяйства после войны 1812 года и неудовлетворительной организацией хранения хлебных запасов^[313]. Тем не менее, на правительственном уровне было обращено особое внимание именно на идею о негативном влиянии евреев на сельскую экономику - вероятно, не в последнюю очередь потому, что возложение ответственности на отдельную группу

населения было самым простым решением, не требующим особенных аналитических усилий; вернуться к практике массовых выселений евреев в города было также гораздо проще, чем предпринять меры к переустройству инертной системы крепостнического сельского хозяйства. Вследствие этого, в Белоруссии было подтверждено действие ограничительных статей Положения 1804 года о выселении евреев в города и запрете им виноторговли; также евреям было запрещено «разъезжать» с товарами, что должно было быть воспринято крайне болезненно, учитывая, что торговля вразнос была традиционным занятием евреев в этих местах.

От предыдущих кампаний по выселению эта отличалась той масштабностью и активностью, с которой полицейские власти принялись за исполнение указа. Решительные меры вызвали многочисленные протесты, которые немедленно начали поступать со всех сторон. Могилевский гражданский губернатор в своем отношении к начальнику императорской канцелярии утверждал, что евреям в случае переселения угрожает бедствие^[314]. Министр духовных дел и народного просвещения А.Б. Голицын смог настоять только на том, чтобы переселение отложили на год, и срок его окончания был назначен на 1 января 1825 года, а не на 1 января 1824 года, как планировалось ранее^[315].

Несмотря на это, местные власти продолжали докладывать, что не видят способов для исполнения распоряжения о выселениях: так, витебский гражданский губернатор докладывал, что в самой губернии нет достаточного количества городов и местечек, куда могли бы быть водворены евреи, а переселять их в Новороссию также было бы неправильно, поскольку они «не могут быть без особенного побуждения приспособлены к упражнению в земледелии». Могилевский гражданский губернатор, предлагал выделить казенные земли для поселения евреев в

городах, а также выплачивать им пособия на строительство домов и обзаведение хозяйством в городах, но этот проект был очевидно утопичен - ни лишних денег, ни лишних земель в казне, конечно, не _было^[316]_.

Существовали трудности также с переселением евреев в частновладельческие местечки. Белорусский генерал-губернатор замечал, что водворение евреев без согласия владельцев этих местечек невозможно; учитывая же крайнюю бедность большинства евреев, он выражал уверенность, что владельцы своего согласия не дадут^[317]. Могилевский гражданский губернатор по этому поводу сообщал, что некоторые владельцы белорусских местечек после издания указа от 11 апреля 1823 года действительно просили о скорейшем выселении с их земель евреев; однако другие, напротив, ходатайствовали о переименовании принадлежащих им сел в местечки, чтобы иметь возможность принять евреев у себя^[318]. Помимо этого, в ряде мест по ходатайствам владельцев евреям было разрешено остаться в сельских имениях, не имевших статуса местечек, но только до конца 1824 года, т.е. до назначенного крайнего срока выселений^[319].

Дополнительные сложности в исполнении указа создавало то, что он последовал поздней осенью: как докладывал нижний земский суд Белицкого повета Могилевской губернии, «сего в зимнее время исполнить было невозможно потому, что большею частью там живущие евреи найдены в одних только рубищах и без малейшей обуви»^[320]. Неприятие евреев вызывало и то, что выселение вынуждало их потерять свои дома, причем фактически без компенсации. Местные власти пытались предпринимать меры по продаже принадлежавших евреям деревенских домов «с публичного торгу» с последующей передачей

полученных денег выселенным владельцам^[321], но вряд ли попытки найти покупателей-христиан для десятков или даже сотен домов в каждой из провинциальных деревень могли оказаться успешными.

Еврейские депутаты представили петицию, повторяющую уже знакомые возражения против выселений, согласно которым, во-первых, евреи не были виноваты в том, что для них в западных губерниях не находилось иных занятий, кроме мелочной торговли и шинкарства, во- вторых, массовое переселение в города и местечки вызовет нищету и эпидемии, в-третьих, деятельность евреев-торговцев даже полезна государству, поскольку способствует развитию экономических связей между губерниями. Витебский кагал, не ожидая отмены выселений, просил хотя бы отложить их, а также отвести евреям казенные участки земли в городах для строительства домов, а для изыскания доходов разрешить им содержать почты и постоялые дворы^[322]. Позже, когда выселения уже начались, стали поступать доклады губернаторов и жалобы еврейских общин, свидетельствовавшие, что в местечках распространялись болезни, евреи были вынуждены тесниться в избах по пятнадцать человек в каждой комнате, а главное - не могли найти себе на новом месте никакого занятия^[323].

Комитет министров в апреле 1823 года обязал каждого из своих членов представить мнение о способах прокормления евреев, переселенных из сел и деревень в города и местечки^[324]; подготовленные предложения пытались обсудить дважды, на заседаниях 23 и 28 апреля, но было принято только решение отказать белорусскому генерал- губернатору в выделении в их пользу казенных средств^[325]. Единственными мерами, которые предприняло правительство, были

очередная отсрочка переселения на восемь лет (по истечении которых оно, впрочем, так и не было возобновлено), а также учреждение 23 мая 1823 года четвертого Еврейского комитета^[326], который, однако, представил результаты своей работы только в 1835 году.

Повторявшиеся попытки выселения евреев из сел и деревень совсем неслучайно систематически заканчивались неудачей: это может быть объяснено объективными причинами. Государственная политика в этой области демонстрировала целый ряд недостатков, которые неизбежно должны были негативно сказаться на ее реализации. Во- первых, предпринимаемые меры требовали разрыва хозяйственных связей, многие года складывавшихся между евреями и их сельским окружением, что само по себе было трудновыполнимой задачей, поскольку противоречило экономическим интересам не только самих евреев, но также помещиков и крестьян. Во-вторых, выселения предпринимались властью отрывочно, бессистемно, спорадически и никогда не доводились до конца; из-за этого каждая следующая попытка воспринималась самими евреями все менее серьезно, позволяя надеяться, что очередная кампания снова закончится ничем. Самая же главная причина, по которой невозможно было преодолеть сопротивление евреев выселению, заключалась в том, что сама идея удаления их из сельской местности была основана на упрощенном, преувеличенном и тенденциозном представлении об их отношениях с крестьянами. Евреи не могли быть согласны с мотивами, побуждавшими государство переселять их в города, а в условиях массового пассивного неповиновения реализовать властные предписания было невозможно.