ЗАКОНОДАТЕЛЬНЫЕ ПАМЯТНИКИ ЗА ПЕРВУЮ ПОЛОВИНУ ВТОРОГО ПЕРИОДА

Устав Владимира Святого «о судах церковных и деся­тине». Внешняя история Устава. Судный Закон. Внеш­няя история его. Содержание Судного Закона. Устав Ярослава «о судах церковных».

От первой половины второго периода до нас дошло не­сколько законодательных памятников. Замечательнейшие из них следующие: 1) устав Владимира Святославича «о судех церковных и десятине», 2) «Судный Закон людем» - его же, 3) устав Ярослава о судах церковных и 4) Русская Правда раз­ных редакций, представляющая целый кодекс. Есть еще не­сколько памятников за этот период, например, устав Всеволода Мстиславича, уставные и жалованные грамоты разных князей, но они не столь важны для нас и поэтому мы не будем говорить о них подробно.

Устав Владимира Св. «о судех церковных и десятине»; внешняя история устава. Первым по старшинству памятни­ком во втором периоде является устав В. К. Владимира Свя­тославича «о судех церковных и десятине». Вот его подлинное заглавие: «Устав Св. князя Володимира, крестившего Русь- скую землю, о церковных судех». Устав Св. Владимира дошел до нас в одной кормчей XIII столетия, хранящейся теперь в

Московской Синодальной библиотеке. В это кормчей находит­ся следующая приписка: «в лето 6790 написаны быша книгы сия повелением благовернаго князя новгородскаго Дмитрия и стяжанием боголюбиваго архиепископа новгородскаго Кли­мента, и положены быша в церкви Св. Софии на почитание священникам и на послушание крестьеном и собе на спасение души». Отсюда видно, что список Владимирова устава сделан никак не позже 267 лет по смерти Владимира, и следовательно, старше 95 годами Лаврентьевского списка летописи, который считается древнейшим и почти не потерпевшим искажения, а тем менее мы можем подозревать в подделке или искажении текста переписчика, который был старше монаха Лаврентия.

Богородици от именья моего и от град моих десятую часть», а во-вторых, то же подтверждают последующие уставы: Всеволода, Святослава-Николая и Ростислава Мстиславича Смоленского. Наконец, язык Владимирова устава дышит не­поддельной древностью, против которой не могли даже воз­ражать и те исследователи, которые сомневались в подлин­ности устава; при сравнении языка, которым написан устав, с языком Русской Правды, мы не встречаем никаких поднов­лений в первом, ни грамматических, ни лексикологических; предположить, что кто-нибудь мог так подделаться в XIII или XII столетии нет никакой возможности. Тем не менее относи­тельно этого устава в нашей ученой литературе было очень много споров.

и греки в X столетии говорили обыкновенно: «Наша вера - вера Фотиева, наше благочиние — Фотиево». Болгары и гре­ки такими выражениями хотели представить, что они веруют православно, а не по учению Римской церкви. Точно так же и Владимир, современник болгар, называвших свою веру Фо- тиевой, и, вероятно, ученик болгар в христианстве, легко мог написать в своем уставе, что принятая им христианская вера - истинная, православная, восточная, именно та самая, которую исповедует византийский император и которую утвердил па­триарх Фотий цареградский. В то время отделение западной церкви от восточной было еще очень свежо, и притязания пап на новопросвещенных греками славян были еще настолько сильны и настойчивы, что как болгары, так и руссы, свиде­тельствуя свое православие и принадлежность восточной, а не западной церкви, должны были говорить, что они приня­ли крещение от Фотия, т.е.

летия и даже XVII. Вот образчик этого языка; в древнем уста­ве было сказано: «А се церковные суды: роспуст, смильное, заставанье, пошибанье, промежи мужем и женою о животе». Позднейший же составитель написал по своему мудрованию: «А се управа и разсужение и суды церковные, святительские. Венчания, молитвы, обручения и сих преобидения, разпуще- ния, смильное, промеж мужем и женою нестроения и брани, и о животех и душах их». Наконец, 4-я редакция дошла до нас в списке кормчей XIII столетия, о которой мы уже гово­рили выше. Эта редакция и по языку, и по содержанию явно принадлежит древности. Список этой редакции напечатан археографической комиссией в 1-м томе дополнений к Исто­рическим Актам, и Карамзиным в 506 примечании к I тому Истории государства Российского. Еще есть 5-я редакция в одной кормчей 1499 года.

Содержание устава. По содержанию своему устав Вла­димира делится на 4 отдела. В первом изложено правило о сборе десятины для церкви. По правилам устава для церкви предоставлялось в десятину: 1) десятая часть судебных дохо­дов князя, 2) десятая неделя или десятая часть торговых по­шлин, собираемых в казну князя, 3) десятая часть доходов от княжеских домов, стад и земли. Вот подлинные слова устава: «... от всего княжа суда десятую векшу, из торгу десятую не­делю, а из домов на всякое лето, от всякого стада и от всяко­го жита Чудному Спасу и Чюдней Богородици». Эти правила для церковной десятины послужили образцом и для следую­щих князей, которые, впрочем, в своих изданиях церковных уставов не строго следовали Владимирову уставу, а изменяли его по обстоятельствам и по своим отношениям к церкви. Так, Ростислав Смоленский дал в десятину Смоленской церкви де­сятую долю от всех своих доходов, не исключая даже и полю­дья, и сверх того подписал ей несколько сел. Но, как известно из истории, положение Ростислава было совсем другое, чем Владимирово. Ростиславу хотелось округлить свои владения,

но этому много препятствовало положение духовенства в его владениях: в Смоленске не было своего епископа и смоленское духовенство зависело от епископа черниговского, а так как Ро­стислав был вовсе не в ладах с князем черниговским, то поэто­му употреблял все меры устроить так, чтобы в Смоленске был свой епископ. Чтобы легче привести в исполнение свой план, Ростислав вошел в сделку с черниговским епископом и предло­жил епископскую кафедру в Смоленске его племяннику, обе­щаясь назначить ему и всему смоленскому духовенству самую значительную десятину. Напротив того, Андрей Боголюбский дал в десятину церкви хотя и более того, что дал Владимир, но все-таки гораздо менее Ростислава. Боголюбский дал Влади­мирской церкви десятину от судных и торговых пошлин и от сел своих.

Второй отдел, в котором заключаются правила о церков­ных судах, составлен по византийскому Номоканону. (О деся­тине в византийском Номоканоне нет и упоминания, и Вла­димир, вероятно, заимствовал правила о церковной десятине из узаконений западной церкви). Церковному суду по уставу Владимира подлежали:

1) Все преступления и тяжбы по делам семейным: раздо­ры, похищения, разводы, споры между мужем и женой, дела по наследству, опеке и т.п.

2) Чародеи, колдуны, составители отрав и т.п.

3) Христиане, не оставлявшие языческих суеверий и об­рядов.

4) Оскорбители Церкви, церковные тати и гробограбители.

5) Все дела, касавшиеся людей, состоявших в ведомстве церкви.

Суд по большей части этих дел был отделен на церковь, согласно с греческим Номоканоном. Но Владимир не удовлет­ворился греческим Номоканоном, а желая как можно резче от­делить своих подданных-христиан от подданных-язычников,

узаконил, чтобы во всех, даже и в светских судах, вместе с княжескими судьями участвовал в суде и митрополит или его наместник, который бы пояснял то или другое дело в духе христианского учения. В уставе сказано так: «А тиуном своим приказываю суда церковного не обидити, ни судити без вла- дычня наместника».

Впрочем, пошлины со всех судов Владимир предста­вил себе, а церкви определил выделять только десятую часть. В уставе его говорится: «И своим тивуном приказываю судов церковных не обидети и с суда давати девять частей князю, а десятая часть святей церкви». Таким образом, по уставу Вла­димира суд церковный и суд светский только обозначались, но еще не были разделены; Владимир еще не мог или, по крайней мере, не хотел решиться разделить их.

В третьем отделении Владимирова устава находятся правила о надзоре церкви за торговыми мерами и весами. Эта часть устава взята прямо из византийского законодательства, которое поручало епископам смотреть за торговыми весами и мерами и хранить образцы их в притворах церковных; епископ же отвечал и за их исправность. Это узаконение долго суще­ствовало на Руси во всей своей силе и несколько раз было воз­обновляемо уставами XIV и XV вв. Оно существовало в Смо­ленске, Новгороде, Пскове и других городах. Так, в Смоленске торговые весы и меры находились в притворе церкви Пресвя­той Богородицы на горе, в Новгороде, по свидетельству грамо­ты Всеволода, в притворе церкви Иоанна Предтечи на Опоках, в Пскове - в церкви Св. Троицы. Порядок этот был общим во всей Европе: во всех европейских государствах духовенство наблюдало за весами и мерами, образцы которых находились в притворах церковных. Из договорных грамот Мстислава Дави­довича с Ригой и Готским берегом и новгородцев с Гамбургом видно, что немецкие купцы, проживавшие в Смоленске и Нов­городе, имели также в своих церквях образцовые весы и меры.

В четвертом отделении говорится о людях церковных, т.е. о лицах, находившихся в ведомстве церкви. По уставу Влади­мира к церковному ведомству принадлежали: 1) все духовен­

ство, т.е. все лица, служащие церкви с их семействами; 2) па­ломники и рабы, отпущенные на волю на помин души, пока они не приписывались ни к какой общине. Церковь, исходатай­ствовавшая вечную свободу рабам, брала их и под свое покро­вительство, когда они оставались вне законов; они селились, большей частью, на церковной земле и для них не было обяза­тельным приписываться к какой-либо общине, потому что они на всю жизнь могли оставаться в церковном ведомстве. Так, в Новгороде были целые улицы, населенные изгоями, т.е. лица­ми, не принадлежавшими ни к какому из светских обществ и состоявшими в ведомстве церковном. 3) Все престарелые, вдо­вы, сироты, хромцы, слепцы и т.п. и 4) гостиницы, странно­приимные дома, больницы и лекаря; последние были причис­лены к церкви потому, что они прежде лечили волшебством и призыванием нечистых духов, церковь же дозволяла лечить только естественными средствами. Все вышепоименованные лица и учреждения были в полном ведении церкви, и все дела, касавшиеся их, какого бы рода они ни были, решались еписко­пом или судьями, поставленными им. В уставе сказано: «Ми­трополит, или епископ, ведает межи ими суд, или обида, или котора, или вражда, или задница. Аже будет иному человеку с тым человеком речь, то обчий суд». Таким образом, дела, ка­савшиеся веры и нравственности, а также и все дела лиц, нахо­дившихся в церковном ведомстве, судились чисто церковным судом; но если в каком-нибудь деле был замешан с церковным человеком и нецерковный, в таком случае они судились об­щим, смешанным судом, в котором вместе с церковными су­дьями присутствовали и светские.

Значение устава. Владимиров устав оставался во всей своей силе на Руси в продолжение долгого времени. Хотя он и подвергался в разное время различным изменениям и сокра­щениям, но тем не менее в основных своих чертах оставался одним и тем же. Как первый устав, определивший отношения русской церкви к обществу, он в основных своих положени­ях считался образцом для всех уставов последующего време­ни: на него ссылается Московский собор 1556 года; мало того,

даже патриарх Адриан, современник Петра Великого, ссылал­ся на устав Владимира как на один из основных законов рус­ской церкви. Действительно, устав этот имеет весьма важное значение, потому что он обозначил тот путь, которому и следо­вало новообращенное русское общество и князья в своих отно­шениях к Греции. Отношения эти были совершенно отличны от тех, в какие становились к римской церкви западноевропей­ские государства, получившие от нее христианство. Вместе с христианской верой они получают от Рима и гражданские за­коны, точно так же и все церковные законы, как определяющие отношения церкви к обществу, так и чисто церковные. У нас же, напротив, с введения христианства из Греции князья по- прежнему издают законы и от Греции заимствуют одни только законы церковные. Но из этих они берут целиком только зако­ны чисто церковные; те же, которые определяют гражданские отношения церкви, наши князья издают сами. Поэтому между греческим Номоканоном и Уставом Владимира су ществует значительная разница. Номоканон был взят Владимиром толь­ко как образец для его устава. Таким образом, отношения рус­ской церкви к греческой, определившиеся уставом Владимира, были совершенно свободны.

Судный закон; внешняя история. Этот законодатель­ный памятник помещен в Софийском временнике рядом с Рус­ской Правдой под таким заглавием: «Закон судный людем». Закон этот был издан Владимиром вместе с его уставом или, по крайней мере, вслед за ним. Несомненно, что Судный За­кон чисто греческого происхождения; он есть не что иное, как сборник церковно-гражданских византийских установлений, но он был составлен не для греков, чему лучшим доказатель­ством служит то, что до сего времени не найдено ни одного из византийских сборников законов, в котором бы помещен был этот закон. К такому же заключению приводит и знаком­ство с самим содержанием Судного Закона. Поэтому надо ду­мать, что он был составлен греками для русских по принятии ими христианской веры или, может быть, для болгар, которые приняли христианство незадолго до русских. Когда и кем со­

ставлен был Судный Закон - на это нет прямых указаний, но несомненно то, что он появился на Руси еще при Владимире Святом и служил руководством для суда по всем гражданским делам и тяжбам. Лучшим доказательством этого служит то, что в Русскую Правду, по мере ее распространения, постоянно вносились статьи из Судного Закона, иные целиком, а иные из­мененными. На эту же мысль указывает и то обстоятельство, что Русская Правда в первоначальном своем виде, изданная Ярославом, не имела статей по гражданскому праву, а только по уголовному; но, естественно, ни одно общество не может обойтись без законов гражданских, а это заставляет думать, что в одно время с Русской Правдой на Руси существовал уже сборник гражданских законов. Таким сборником, дополняю­щим Русскую Правду, и был Судный Закон. Таким образом, Судный Закон есть существенный памятник гражданского за­конодательства на Руси времен Владимира и Ярослава. В су­ществовании Судного Закона при Владимире убеждает нас и то, что этот князь чувствовал глубокое отвращение ко всему языческому и поэтому, конечно, желал иметь законы христи­анские, заимствованные из Византии.

Источниками для составления Судного Закона послужи­ли: правила Василия Великого, кодексы Феодосия и Юстиниа­на, Базилики, или царские книги; Прохейрон Василия Македо­нянина и сына его - Льва Философа; правила святых отцов и даже некоторые из законов Моисея.

Содержание Судного Закона. Судный Закон разделяет­ся на 32 главы, но это деление принадлежит уже позднейшему времени, мы не находим его в древних кормчих; притом же в нем нет порядка и системы. Поэтому, не принимая в основание прежнего деления, мы разделим Судный Закон на несколько отделов. Разбирать в подробностях Судный Закон нам нет на­добности, а мы разберем только основные его положения.

I. В начале Судного Закона помещено узаконение импера­тора Констанция против язычников. Вот его содержание: «Вся­ко село, в нем же бывают жертвоприношения и другие язы­ческие обряды, да отдастся в храм Божий со всем имением».

Относительно этого закона надо сказать, что ни в Византии, ни у нас на Руси он не был строго обязательным, так как мы зна­ем, что как в Византии, так и на Руси, язычники обращались в христианство преимущественно проповедью и убеждением; по крайней мере, мы не знаем, принимались ли на Руси для об­ращения язычников в христианскую веру какие-либо другие меры, кроме проповеди.

II. Затем следует ряд статей о порядке суда, о свидетелях и других судебных доказательствах. В статьях этих - они в несколько измененном виде вошли и в Русскую Правду - за­ключаются важные нововведения относительно суда. Из этих нововведений особенно важно узаконение о свидетелях, как о главном судебном доказательстве. О свидетелях в Судном Законе, на основании кодекса Юстиниана, говорится: «Всяк творяй клеветы князю и судии не послушати их без свидетели мног». Следовательно, Судный Закон определяет, во-первых, что всякая жалоба на суде должна быть подтверждаема свиде­телями, и что нельзя начинать иск по такому делу, которое не может быть подтверждено свидетелями. Это совершенно новое узаконение на Руси, потому что по договорам Олега и Игоря в суде как доказательство требовалось поличное и рота. Но тем не менее этот закон получил на Руси полную силу и вошел в Русскую Правду Ярослава, в которой говорится о видоках, т.е. свидетелях - очевидцах. Таким образом, с Судным Законом на Русь проникли некоторые формы византийского законодатель­ства. Впрочем, Судный Закон не отвергает и других форм суда; так, например, он допускает суд Божий или поединок в том случае, когда тяжущиеся не могли представить свидетелей или иных судебных доказательств правоты своего дела. Но эта фор­ма суда Божия первоначально не имела приложения на Руси, по крайней мере о ней не упоминается в Русской Правде, хотя в ней и говорится об испытании железом и огнем как о судебном доказательстве. В законодательных памятниках XIII века мы уже имеем указания о судебных поединках. Так, о них упоми­нается в договорной грамоте (1229 г.) смоленского князя Мстис­лава Давидовича с Ригой, Готландом и немецкими городами.

Во-вторых, Судный Закон, согласно с византийскими за­конами, требует, чтобы в свидетели на суде принимались люди, заслуживающие доверия, и чтобы число их было в большой тяжбе 18, а в малой - от 3 до 7; требует, чтобы свидетели на суде пользовались доверием и назначает наказание за ложное свидетельство. Все эти положения прямо заимствованы из ко­декса Юстиниана или из Эклоги Льва Философа. Но несмотря на свое иностранное происхождение, они имели на Руси пол­ную силу и вошли впоследствии в Русскую Правду. Так, в Рус­скую Правду вошло узаконение, заимствованное из Судного Закона, что рабы не должны допускаться к свидетельству, что свидетелями должны быть очевидцы и что свидетелей должно приводить к присяге или роте.

III. Судный Закон представляет ряд узаконений по граж­данскому праву. Здесь 1-е место занимают узаконения отно­сительно семейного права. На основании Эклоги Льва Фило­софа, Судный Закон налагает телесное наказание тому, кто имеет двух жен или женится на родственнице. На основании той же Эклоги Льва Философа, Судный Закон запрещает рас­торжение брака и назначает страшное наказание тому, кто рас­торгнет брак насильственной смертью, именно, муж или жена, оказавшиеся преступными против этого закона, наказывались сожжением. За незаконную связь закон назначает отрезать нос. Эти наказания, как несогласные с духом русского общества, были смягчены уставом Ярослава и заменены денежной пеней.

2) Далее в Судном Законе следуют узаконения о наслед­стве, о завещаниях и об опеке.

Относительно наследства Судный Закон, на основании Эклоги Льва Философа и Прохейрона Василия Македонянина, требует, чтобы отец делил свое имущество поровну всем; если же он одному дает больше, а другому меньше, или по гневу на кого-нибудь из детей лишит наследства, то дети по смерти отца могут переделиться. Относительно этого узаконения надо сказать, что оно едва ли имело силу на Руси, потому что мы видим узаконения противоположные этому: в Русской Правде говорится, что отец мог делить свое имущество, как хотел.

Относительно составления духовных завещаний Судный Закон постановил следующие правила:

a) Духовные завещания должны начинаться исповедани­ем веры завещателя.

b) В завещании должны быть помещены распоряжения об освобождении рабов, о выдаче части из имущества бедным, духовенству и церкви, о назначении части имущества жене и детям. Притом сказано, что завещатель не может назначить жене более половины своего имения.

c) Чтобы завещание имело законную силу, для этого оно должно писаться при свидетелях, которых должно быть не ме­нее 7. В свидетели при написании завещания должны браться люди, заслуживающие доверия.

d) Сам завещатель при составлении завещания должен находиться в здравом уме и твердой памяти и должен назна­чить душеприказчиков и опекунов, которые бы после его смер­ти исполнили его волю.

Относительно душеприказчиков и опекунов Судный За­кон постановляет:

a) Душеприказчикам и опекунам должны быть не пьяни­цы, не расточители и не состоящие во вражде с женой или с детьми завещателя. В душеприказчики и опекуны закон допу­скает и рабов, отпущенных на волю.

b) Душеприказчики и опекуны должны принимать имуще­ство по смерти завещателя при свидетелях и в распределении и употреблении его руководствоваться завещанием, если бы даже этому и противились жена или дети покойного.

c) Если душеприказчики и опекуны будут поступать неспра­ведливо, нарушая завещание в ущерб жены и детей, то обиженные могут жаловаться на них особому сиротскому судье. (Скорее епи­скопу или его наместнику, потому что уже в уставе о делах церков­ных все дела по опеке отнесены к суду епископскому).

d) Ежели душеприказчик или опекун расточит поручен­ное ему имение, то по суду подвергается телесному наказанию, а имение обязывается возвратить все под клятвой и сверх того придать половину из своего имения.

Все эти узаконения, взятые большей частью из Про- хейрона Василия Македонянина, по всей вероятности, были действующим законом в одно время с Русской Правдой. Это видно из того, во-первых, что дела по духовным завещаниям и опеке по уставу Ярослава предоставлены церковному суду, а, во-вторых, из того, что Русская Правда, подробно излагая статьи о наследстве по закону, совсем не упоминает ни о на­следстве по завещанию, ни об опекунах и душеприказчиках по завещанию. Из этого можно заключить, что по этим делам тогдашние судьи руководствовались Судным Законом.

3) К узаконениям Судного Закона по праву гражданско­му относятся узаконения о договорах поклажи (отдаче чего- нибудь на сохранение), займа и ссуды.

Относительно поклажи Судный Закон говорит: еже­ли кто примет что-либо от другого на сохранение, и ежели взятое будет у него украдено, то в случае неотыскания вора, взявший на сохранение обязуется дать клятву в том, что у него действительно украдено, что он не обманывает, не скры­вает взятого, и ежели он будет уличен в противном, то должен заплатить вдвое. Это узаконение вошло и в Русскую Правду: в ней говорится, что при отдаче на сохранение чего-либо не требуются свидетели, и в случае спора принявший на сохра­нение обязуется только очистить себя клятвой.

Относительно займа Судный Закон говорит: при отдаче взаймы не должно брать процентов. Это узаконение взято из Моисеева закона. Оно не имело силы на Руси, ибо мы знаем, что по Русской Правде брать проценты тогда дозволялось.

Относительно ссуды или найма Судный Закон пред­ставляет следующие статьи, заимствованные из Новелл Юстиниана:

a) Если конь, взятый кем-либо у хозяина на известный срок, падет, то взявший у хозяина обязан заплатить цену коня хозяину его.

b) Своевольно, без согласия хозяина, взявший чужого коня признается вором и подвергается телесному наказанию. Эта статья вошла в Русскую Правду еще при Ярославе, но

только в несколько измененном виде, именно - в Русской Прав­де телесное наказание заменено пеней.

c) Уморивший каким-либо образом чужую скотину дол­жен заплатить хозяину ее двойную цену и сверх того подверга­ется телесному наказанию. Эта статья также вошла в Русскую Правду, а телесное наказание в ней заменено пеней в 12 гривен.

d) Земледелец, взявший землю по найму и не доработав­ший по договору, лишался найма.

IV. Судный Закон заключает в себе ряд узаконений по уголовному праву.

1) В первых четырех статьях этого отдела запрещаются порочные связи с рабынями и вообще - развратная жизнь. За нарушение этого закона назначалось отрезание носа или па­лочные удары. Узаконения эти взяты из Эклоги Льва Филосо­фа и Прохейрона Василия Македонянина. Оно вошло и в Рус­скую Правду, но только там палочные удары и отрезание носа заменены денежной пеней и церковной эпитимьей.

2) Далее Судный Закон говорит о поджоге. Статья о поджоге взята также из Эклоги Льва Философа. За поджог в ней назначается смертная казнь. Статья эта вошла в Русскую Правду в измененном виде: Русская Правда назначает брать из имения поджигателя часть на вознаграждение пострадавшего от поджога, а остальное имение на поток и разграбление, сам же преступник отдавался князю.

3) 3а убийство свободного человека Судный Закон на­значает смертную казнь. Этому же наказанию подвергается разбойник, а также и нанесший смертельную рану во время ссоры. Если же рана не смертельная и раненый выздоровеет, то ранивший обязывался заплатить только за его лечение. Рав­ным образом, смертная казнь назначается тому, кто нанесет побои беременной женщине, если она от этого выкинет мерт­вого ребенка. Относительно телесных наказаний, назначаемых Судным Законом, надобно заметить, что они были заменены, вероятно еще при Владимире, денежной пеней, потому что они были не в духе русских того времени, а смертная казнь счита­лась только правом частной мести.

4) Относительно наказаний за воровство Судный За­кон за кражу церковную назначает, на основании Эклоги Льва Философа, продажу или ссылку. Но если кто-либо будет три раза пойман в церковной краже, тому закон назначает отреза­ние носа и выкалывание глаз. По Владимирову и Ярославову уставам, церковная татьба была предоставлена церковному суду. Ежели кто украдет свободу другого, т.е. продаст его или обратит в рабство незаконно, тот сам отдавался в раб­ство. Впоследствии эта статья была внесена в Русскую Прав­ду только относительно закупов. В отношении же порабоще­ния или продажи совершенно свободного человека, вероятно, оставалась в силе статья Судного Закона, по крайней мере мы не находим ее отмены ни в Русской Правде, ни в других уза­конениях того времени.

5) За кражу коня и оружия Судный Закон назначает об­ращение в рабство и телесное наказание. В Русской Правде за это преступление назначена пеня в 3 гривны. Укравший овцу или теленка по Судному Закону должен был отдать 5 овец или 5 телят. По Русской Правде укравший должен был платить пять кун как за овцу, так и за теленка. Если укравший будет чей-либо раб, то Судный Закон предоставляет хозяину его на волю - или выкупать раба, или отдавать его тому, у кого со­вершена была кража. Это узаконение полностью вошло и в Русскую Правду.

6) При защите допускалось убить вора: если кто убьет вора, - говорит Судный Закон, - защищая свое имущество, то не подлежит никакому наказанию; но подвергается наказанию тот, кто, поймав вора ночью, продержит его до утра и потом убьет, а не представит, куда следует. Это узаконение перешло и в Русскую Правду.

7) Наконец, узаконение о защите церкви, помещенное в Судном Законе, взято из Новелл Юстиниана. Прибегающий к церкви должен был объявить священнику свою вину, и тогда священник давал ему убежище в церкви, причем желающий похитить прибегшего к защите церкви подвергался 140 палоч­ным ударам и предавался суду. К защите церкви на Руси при­

бегали редко, потому что каждый член общества принадлежал к какой-либо общине и пользовался ее защитой. Так, мы знаем не более четырех случаев за XVI и XVII в., в которых обраща­лись к церкви, прося убежища. В Риме же и в западных госу­дарствах прибежище к церкви было необходимо, так как там не было общины. Вот и все статьи Судного Закона, взятые из византийских источников.

V. В Софийском списке к Судному Закону присоединено еще четыре статьи. Статьи эти чисто русского происхождения. Они в особенности замечательны тем, что указывают на не­которые старинные русские обычаи, отзывающиеся глубокой дохристианской стариной.

1- я статья говорит о детях, или, как говорится в самом списке Судного Закона, «о детяти»: «Аще дадят дитя выкор- мити доильнице (кормилице), а само разумеет лжицу взяти, прокорма три гривны взяти». Эта статья указывает на ста­ринный русский и скандинавский обычай отдавать трех- и четырехлетних детей на воспитание. Первоначально законода­тельство не касалось отдачи детей на воспитание, но с тече­нием времени были изданы некоторые правила, определявшие условия воспитания. На воспитание тогда отдавали мальчиков и девочек, и воспитание тех и других ничем не отличалось одно от другого; как в мальчиках, так и в девочках старались преимущественно развивать физическую силу и ловкость. От­носительно гражданских прав мужчин и женщин того времени надобно заметить, что тогда существовала полная равноправ­ность мужчин и женщин,

2- я статья говорит о службе из прокорма во время голо­да. Статья эта следующая: ежели кто во время голода пойдет в услужение из-за корма, то он ни в коем случае не обращается в рабство и может отойти, когда хочет, заплатив за прокорм три гривны и отслужив даром определенный срок.

3- я статья свидетельствует о законной цене стога сена. «А за стог, — сказано в этой статье, - за тяжебный, за сен- ный гривна кун, а за тяжа ненадобно». В Русской Правде судебная оценка сена выражена иначе; там сказано: «А в сене

в дровех, сколько будет воз крадено, господину платити по две ногаты за нь». А в другом месте Русской Правды стог сена также оценен в гривну кун. Следовательно, в стоге по­лагалось десять возов, так как мы знаем, что в гривне счита­лось 20 ногат.

4- я статья говорит о пенях за бесчестье: «А за бесче­стье гривну золота, аже будет баба была в золоте и мати взяти ему 50 гривен за гривну золота. Аже будет баба не была в золоте, а по матери ему не взяти золота, взяти ему гривну серебра, а за гривну серебра пол осми гривне»(7¼ гри­вен кун). Эта статья указывает на древний обычай опреде­лять достоинство, происхождение человека не по отцу, а по матери и бабке. Этот порядок существовал не в одной Руси, но и в других древних государствах. В Афинах, например, если дети были не от афинянки, то не считались граждана­ми; примером служит Кимон, сын Мильтиада от скифянки; таким же был у нас Владимир, получивший отказ при сва­товстве Рогнеды оттого, что был сыном рабыни; так было и в Скандинавии. При существовании многоженства такой по­рядок очень естественен, так как наряду со свободными же­нами часто были рабыни; следовательно, родившиеся дети, имея одного отца, должны были различаться по происхожде­нию и по матери.

Устав Ярослава о судах церковных. Внешняя исто­рия. Относительно этого памятника надобно сказать, что он по своему значению принадлежит к самым важным памят­никам законодательства первой половины второго периода; но, к несчастью, он дошел до нас в позднейших списках, очень искаженных. Мы имеем собственно четыре редакции этого памятника.

Свиток Ярослава, который был представлен киевским митрополитом Иосифом великому князю литовскому Алек­сандру в 1499 году для подтверждения прав киевской церкви. Список этот самый искаженный. Он был искажен умышлен­но для увеличения прав духовенства и с целью совершенно­го отделения церкви от светского общества.

Вторая редакция Устава Ярослава помещена в Архан­гелогородском летописце. Редакция эта относится к 1553 году. В ней хотя и нет умышленных искажений Устава Ярос­лава, но тем не менее она дает нам очень незначительное представление об этом памятнике, потому что передает его слишком сокращенно.

Третья редакция Ярославова Устава найдена Карамзи­ным в разных рукописных сборниках XVI столетия и напеча­тана во втором томе его «Истории государства Российского». Она была еще прежде напечатана Бергом в его историческом описании российских законов. Профессор Беляев нашел спи­сок этой редакции в одной рукописной Кормчей 1499 года, хранящейся в библиотеке Московского Чудова монастыря, современной свитку Ярославлю. По содержанию этот спи­сок гораздо лучше списков двух первых редакций и близко подходит к списку, помещенному в летописи Переяславля Суздальского, хотя несколько сокращеннее его и кажется в некоторых местах подновленным.

Четвертая, самая лучшая редакция Ярославова Устава относится также к XV веку. Она помещена в летописи Пере­яславля Суздальского, изданной во Временнике Историче­ского Общества. Хотя и этот список не лишен искажений, но в нем осталось больше следов древности. Насколько осталось в нем этих следов - мы не можем определить, но тем не менее список этот, за неимением другого, более древнего, надо при­знать самым лучшим.

Разбирать Устав Ярослава в подробностях нам нет ника­кой надобности; поэтому мы коснемся этого памятника только в главных, характерных чертах его. На основании всех списков Ярославова Устава, дошедших до нас, мы можем заключить, что он написан действительно Ярославом. По общему смыслу его, который можно вывести из трех последних редакций, он не только не противоречит Русской Правде, но даже убеждает в том, что он был издан одновременно с Русской Правдой, пото­му что в нем, даже по поздним редакциям, заметны изменения Владимирова Устава, вполне согласные с Русской Правдой.

Содержание Устава. Отличительные черты Ярославова Устава состоят в следующем:

1. Ярослав в своем уставе отделяет церковный суд от светского. По Владимирову уставу на церковном суде должен был присутствовать княжеский тиун, а на светском - епископ­ский наместник; у Ярослава же этого нет. Ярослав, согласно с греческим Номоканоном, решается совершенно отделить цер­ковный суд от светского.

2. Владимир в своем уставе старался, насколько можно, распространить церковный суд на все виды дел. Ярослав же, напротив, допускает церковный суд только над делами, ка­сающимися церкви, нравственности и семейных отношений; в Уставе его суд церковный прямо назван судом «над грехов­ными вещьми духовными». При этом, хотя суд по этим делам Ярослав и предоставляет епископу и даже отказывается от своих девяти частей судных доходов по этим делам, но приво­дить в исполнение приговор церковного суда он предоставля­ет гражданской власти, а не церковной. Здесь Ярослав вполне следовал византийским законам, в которых церковному суду предоставлялось налагать только духовные наказания. Это составляет самую характерную черту Ярославова Устава, которая сохраняется постоянно в нашем законодательстве и так резко отличает его от законодательств Западной Европы, которые предоставляли духовенству право налагать и теле­сные наказания и которые довели Западную Европу до ужа­сов инквизиции.

3. Ярославов Устав, оставляя неприкосновенным епи­скопский суд над людьми, принадлежащими церкви, тем не менее исключает из этого суда и лиц церковных по делам уго­ловным. Так, Ярослав говорит в своем Уставе, что он отдал «Святителем ты духовные суды судити оприсно мирян, раз­ве татьбы с поличным, тож и душегубление; а в иныя дела никакож моим не вступатися аще от рода моего вступить­ся, да будет проклят». Такой порядок сохраняется во всех жалованных грамотах духовенству даже в XVI столетии; во всех этих грамотах суд по уголовным делам предоставляется

одному князю. Таким образом, и в том искаженном виде, в каком дошел до нас Устав Ярослава, он служит для нас одним из важнейших законодательных памятников первой полови­ны второго периода.

4. Владимир в своем Уставе нигде не определил наказа­ний за преступления, очевидно предоставляя церковным су­дьям руководствоваться Номоканоном; Ярослав же везде заме­нил телесные наказания Номоканона денежными пенями.

Русская Правда. Русская Правда из всех памятников 1-й половины 2-го периода отличается чисто русским характером, выработанным русской жизнью; она свидетельствует о тех юридических верованиях, которыми жило русское общество того времени, хотя и в ней есть несколько статей нерусского происхождения (из Судного Закона), но они переделаны на русский лад. В Судном Законе и Уставе Владимира видно вли­яние византийского права; здесь же все чужеземное откинуто и все заимствованное переделано по-русски. У нас под именем Русской Правды подразумевается сборник законодательных памятников и называется Правдой Русской Ярослава Влади­мировича. Но Ярослав издал лишь первые семнадцать статей. Затем этот памятник постоянно пополнялся впоследствии. Есть прибавления сыновей Ярослава, Мономаха и других. Не­которые прибавления относятся даже к концу XII в. и началу XIII в. Из этого памятника видно, как росли и изменялись юри­дические верования общества. Один и тот же вопрос решается несколько рая и притом различно.

Внешняя история Русской Правды. Начнем с литерату­ры этого памятника. Первое ученое открытие Русской Правды в позднейшее время принадлежит Татищеву, который отыскал ее в одной новгородской летописи XV века и, объяснив ее сво­ими примечаниями, представил в Императорскую Академию в 1738 году. Потом Шлецер, пользуясь списком ли Татищева, или каким другим близко подходящим, издал Русскую Правду в первый раз в 1767 году. Список Правды, который был у Тати­щева, принадлежит к древнейшей редакции этого памятника. Через 20 лет после Шлецеровского издания найдены еще два

списка Русской Правды: один отыскан в Ростовской летописи; он представляет весьма немногие, но довольно важные отмены против упомянутого Новгородского, и употреблен Академи­ей в дополнение при издании Татищевской рукописи, которая была напечатана Академией во 2-й книге продолжения Древ­ней Вивлиофики. Второй список доставлен в Академию Кре- стининым; он выписан из одной Кормчей, принадлежавшей сольвычегодской Благовещенской церкви. Список сей гораздо полнее прежних и совершенно позднейшей редакции; в нем уже находятся законы Владимира Мономаха. Он напечатан в 3-й части продолжения Древней Вивлиофики.

Потом найдены еще шесть списков Русской Правды в 1791 году, и по этим спискам известный исследователь древ­ностей генерал-майор Болтин составил новое издание Русской Правды в 1792 году в С.-Петербурге; потом оно без перемен было повторено в 1799 году в Москве. Издание это сделано с переводом Правды на новый язык и с разными примечаниями, но его главный недостаток в том, что издатель не позаботился описать рукописи, которыми пользовался и, приняв одну руко­пись за главный оригинал, вносил в текст варианты из других рукописей без обозначения, что это именно варианты и взяты из такой-то рукописи. Рукописи, которыми пользовался Бол­тин, очевидно содержали в себе Правду позднейшей редакции, ибо в издании помещены и законы Мономаха. Вообще издание Русской Правды Болтина полнее Крестининского.

В 5-й раз Русская Правда издана Московским Обществом Истории и Древностей Российских, в первой части достопа­мятностей в 1815 году, по списку, взятому из Кормчей XIII сто­летия, хранящейся в синодальной библиотеке и считающейся древнейшей из всех доныне известных. Это издание Общества отличается от всех других верностью и отчетливостью, с кото­рыми был снят подлинник и напечатан текст; при нем есть ва­рианты из прежних изданий и ученое предисловие, составлен­ное Калайдовичем. Сама рукопись, по содержанию одинаковая с Болтинской, много разнится особым порядком статей; отно­сится она к XVI веку, хотя и помещена в Кормчей XIII века.

6- е издание Русской Правды находится в Софийском Вре­меннике, изданном под редакцией Строева в 1821 году по двум вновь открытым рукописям XV и XVI столетий. Здесь Русская Правда издана в полнейшем виде, с многими прибавлениями против прежних изданий.

7- е издание Русской Правды сделано по списку XIII века, принадлежавшему Обществу Истории и Древностей Россий­ских. Оно находится во 2-й части достопамятностей, напеча­танной в 1843 году; этим изданием занимался член общества Г. Дубенский. Текст Русской Правды в рукописи, с которой на­печатано сие издание, по полноте принадлежит к одному раз­ряду со списками Синодальным и Крестинина, но отличается от того и другого порядком расположения некоторых статей и прибавлением статьи о коне порченом и коньи. Ближе всех подходит к этой редакции список Русской Правды, помещен­ный в Кормчей XV века, принадлежащей библиотеке Чудов- ского Монастыря.

8- е издание Русской Правды сделано профессором Ка­лачевым в его исследовании о Русской Правде, изданном в 1846 году. В этом издании текст Правды напечатан по 30 спи­скам и расположен в известном порядке статей, не в том, в каком они находились в каком-либо из списков, а в порядке, придуманном самим издателем; а именно - все статьи Русской Правды у него разбиты на 4 отдела: в 1-м помещены статьи, от­носящиеся к государственному праву, во 2-м - к гражданскому праву, в 3-м - статьи, относящиеся к преступлениям и наказа­ниям, и в 4-м - статьи, относящиеся к судопроизводству. Такое разделение статей конечно показывает полный состав Русской Правды, но имеет то важное неудобство, что уничтожает на­стоящий характер памятника, представляет его не в том виде, каков он есть сам по себе.

9- е издание Русской Правды выпущено в свет в том же 1846 году тем же профессором Калачевым; оно составлено по четырем спискам разных редакций, по каждому списку от­дельно: 1-е по списку Академическому, тому самому, по ко­торому в первый раз была издана Русская Правда Шлецером,

список этот XV века; 2-е по Троицкому списку, относящему­ся к концу XIV века; редакция Правды находящейся в этом списке, чаще всего встречается в рукописных кормчих; 3-е по Карамзинскому списку, находящемуся в одной новгородской летописи XV столетия, здесь редакция Правды одинакова с редакцией ее в Софийском Временнике; и наконец, 4-е по спи­ску князя Оболенского, взятому из одной кормчей второй по­ловины XVII столетия; редакция Правды, здесь помещенная, отлична от всех предшествовавших и указывает на позднее составление, вероятно, уже в конце XIV или начале XV столе­тия. Это издание одно из лучших и удобнейших для пользова­ния Русской Правдой.

Кроме изданий, Русская Правда возбудила много ис­следований в нашей литературе. О Русской Правде более или менее писали все, занимавшиеся русской историей и русским правом; иные отвергали подлинность Русской Правды, назы­вали ее подделкой позднейших летописцев, другие защищали мнение противоположное; иные называли Правду чисто сла­вянским древним законодательством, общим для всех славян­ских племен, другие, напротив, называли ее переводом гер­манских древних уложений; иные же находили в Правде смысл узаконений скандинавских, германских, византийских и сла­вянских. В результате всех этих споров в настоящее время в науке установилось положение, что Русская Правда - не под­делка позднейших летописцев, а подлинное законоположение древней Руси, что в Русской Правде заключаются именно те законы, которые употреблялись на Руси в практике и что в эти законы вошли элементы славянский, скандинавский и визан­тийский, ибо во время издания Русской Правды русское обще­ство находилось под влиянием этих трех элементов. А посему, не занимаясь отдельным разбором каждого мнения, мы прямо перейдем к внешней истории Русской Правды как подлинного памятника древности и разберем основания его подлинности.

Здесь прежде всего рождается вопрос: к какому времени должно отнести начало Русской Правды? Почти по всем спи­скам, какие только теперь известны, начало Русской Правды

относится ко времени Ярослава Владимировича; ибо все спи­ски имеют заглавие: «Суд Ярославль Владимира», или «Устав в. к. Ярослава Владимировича о судех».

Конечно, все дошедшие до нас списки Русской Правды не восходят ранее XIII столетия, но мы не можем отвергать их свидетельство, ибо и летописи говорят, что Ярослав «дал нов­городцам Правду и Устав, списав грамоту, рече: посему ходи­те и держите, якоже списах вам» (Соф. 134). Да и само содер­жание Правды, в первоначальном ее виде, свидетельствует, что она вполне согласна с духом того времени, к которому ее от­носят списки: в Правде еще отличены русин, варяг и славянин, что, конечно, могло быть только при Владимире и Ярославе и, может быть, при их детях, впоследствии же резкое различие в показанных элементах русского общества неминуемо долж­но было изгладиться и не могло уже входить в законодатель­ство, что мы действительно и видим в позднейших редакциях Русской Правды, где уже не упоминается ни о варягах, ни о русинах; так, например, в Карамзинском списке, относящемся к XV столетию, не встречается имени варяг, а в списке князя Оболенского уже не упоминается и о русине.

Другой вопрос при рассмотрении внешней истории Рус­ской Правды состоит в том, для кого написана Русская Правда? По свидетельству летописей, Ярослав первоначально написал Правду для новгородцев в 1019 году, когда, по изгнании Свя- тополка, окончательно завладел Киевом. В летописи сказано, что Ярослав «нача вой делити: старостам своим по 10 гривен, и отпусти я домов; и дав им правду и устав, списав грамоту, рече: посему ходите и держите, якоже списах вам» (Соф. 134). Следовательно, Русская Правда первоначально была дана нов­городцам, а впоследствии с разными изменениями перешла в Киев и другие владения Руси, как увидим при дальнейшем раз­боре сего памятника в разных редакциях. Против свидетель­ства летописи в нашей ученой литературе есть возражение, состоящее в том, что, по смыслу летописи, Ярослав дал новго­родцам льготную грамоту в награду за их пособие в войне со Святополком, а в Русской Правде нет и упоминания о льготах.

Но при рассмотрении Русской Правды это возражение вполне уничтожается. Стоит только припомнить, что главный доход князя от суда состоял собственно в сборе судебных пошлин, а в Русской Правде, в первой редакции, ни в одной статье нет и упоминания о пошлинах в пользу князя; следовательно, Рус­ская Правда в первом своем составе, как она была дана нов­городцам, вместе с судной грамотой представляла в себе и грамоту льготную - она освобождала новгородцев от судных пошлин в пользу князя и, конечно, эти льготы, это освобож­дение в то время должны были считаться важными, и за них новгородцы всегда сильно вступались в своих отношениях к преемникам Ярослава. Впрочем, вероятно, Ярослав дал новго­родцам еще и другие льготные грамоты, которые до нас не до шли и на которые впоследствии ссылались новгородцы в своих сношениях с князьями; но наличие других льготных грамот не препятствует принять и Русскую Правду, в первоначальном ее виде, как льготную грамоту.

Третий вопрос при рассмотрении внешней истории Рус­ской Правды состоит в том, была ли принята в других владе­ниях Руси Правда, данная новгородцам? На то Русская Правда отвечает утвердительно: в ней мы находим известие, что по смерти Ярослава: «паки совкупившеся сынове его: Изяслав, Святослав, Всеволод, и мужи их Коснячко Неренег, Никифор Киянин, Чудин, Микула и отложиша убиение за голову, но ку­нами ся выкупати; а ино все, якоже Ярослав судил, такоже и сынове его уставиша». Здесь мы видим, с одной стороны, не­которое изменение Ярославова закона, а с другой - указание, что Правда, данная новгородцам, была принята и в других вла­дениях Руси, ибо перед приведенным известием в одном спи­ске стоит заглавие: «Правдауставлена Русской земли». Потом далее встречаем, в измененной сыновьями Ярослава Правде, следующую статью: «А конюх старый у стада 80 гривен, яко уставил Изяслав в своем конюсе, его же убили Дорогобудьци». Эта статья приводит в примере приложение Правды на практи­ке в Дорогобуже еще до формального изменения ее сыновьями Ярослава; следовательно, уже и при Ярославе или, по крайней

мере, вскоре по смерти Ярослава, Русская Правда была дей­ствующим законом не в одном Новгороде, но и в Дорогобуже, и, конечно, в других краях Руси. Здесь рождается еще вопрос: в той ли форме действовала Правда в других русских владениях, в какой была дана новгородцам, т.е. была ли она там льготной грамотой, освобождающей от судебных пошлин? Очевидно, она не была льготной грамотой в других областях Руси; на это мы имеем свидетельство в уставе Ярослава о вирных пошли­нах, помещенном в Академическом списке Русской Правды, после изменений, сделанных в Правде сыновьями Ярослава. В этом уставе прямо сказано, что вирники должны оканчи­вать сбор виры на князя в продолжение недели: «а до недели виро сберут вирницы». Этот устав о вирах оставлен сыновьями Ярослава без изменения и назван прямо Ярославовым: «то ти урок Ярославль». Следовательно, виры и другие судебные по­шлины собирались при Ярославе так же, как при Владимире и его предшественниках, и Русская Правда, изданная Ярославом, отменяла судебные пошлины только в Новгороде, в других же владениях она, вероятно, определяла, сколько каких пошлин с какого судного дела должно идти в казну князя. Но списков Ярославовой Правды с назначением пошлин до нас не дошло, и потому мы об этом ничего не можем сказать утвердительно. Наконец, нужно еще решить вопрос: который из дошедших до нас списков Русской Правды принадлежит по своей редакции Ярославу, или иначе: которая из редакций Русской Правды, как мы уже видели, приписывается Ярославу? Но уже первая ста­тья в каждой редакции ясно свидетельствует, что всех редак­ций нельзя приписать Ярославу, что они составлялись в разное время, ибо ни в одной редакции первая статья не походит на первую же статью другой редакции. Так, в редакции, к кото­рой принадлежит Академический список Русской Правды, в первой статье сказано: «Аще не будет кто мстяй, то 80 гри­вен за голову, аще будет русин, любо гридень, любо купчина, любо ябетник, любо мечник; аще изгои будет, любо словенин, то 40 гривен положити за нь». В Троицком списке, напротив, стоит: «положити за голову 80 гривен, аче будет княж муж,

или тиун княж, аще ли будет русин, или гридь, любо купец, любо тиун болярскь, любо мечник, любо изгой, ли словенин; то 40 гривен положити за нь». А в списке Исторического Обще­ства: «За голову 80 гривен ачи будет ли муж княжь или тиуна княжа; ачи будет горожанин, любо гридь, любо купец, любо тиун боярскь, любо мечник, любо изгой, любо словенин, то 40 гривен положити за нь». Наконец, в списке князя Оболен­ского уже сказано: «положити за голову 80 гривен, любо раз- судити по мужи смотря». Это простое сопоставление одной первой статьи разных редакций ясно говорит, что все они со­ставлялись в разное время, ибо в каждой из них свое разделе­ние лиц на классы и свое значение классов; так, например, в первой редакции купец, гридь и русин отнесены к высшему разряду в 80 гривен за голову; напротив, в Троицком списке - те же лица отнесены к низшему разряду по 40 гривен за голову. А в списке Исторического Общества вместо русина уже стоит горожанин и также отнесен к низшему разряду в 40 гривен. Наконец, в списке князя Оболенского вира уже не разделяет­ся на два разряда и вместо деления на классы сказано: «любо разсудити по мужи смотря». Конечно, такое разнообразие и несходство нельзя приписать ошибке или своеволию перепис­чиков, ибо здесь заметен порядок и постепенность в распре­делении классов, явно указывающие на постепенное развитие общественного устройства.

А посему, чтобы определить, которая из редакций стар­шая или которая принадлежит Ярославу, нужно принять в со­ображение состояние общества на Руси в Ярославово время. Ярослав был праправнук Рюрика, первого князя на Руси, и жил во втором столетии от приглашения варяго-руссов; при его отце, Владимире, варяги составляли главную дружину ки­евского князя. Потомки варяго-руссов, приведенных Рюриком, в продолжение каких-либо 150 лет, т.е. в 3-х или 4-х поколе­ниях, еще резко отличались от славян, среди которых жили на Волхове и в Приднепровье, и, как одноплеменники князей, конечно считались последними выше, дороже славян; но в по­следующее время, особенно при удельном разновластии, руси­

ны уже потеряли свое прежнее значение, а потом и совершенно должны были затеряться, ибо и славяне на Руси все стали на­зываться русью. Такое постепенное изменение в общественном значении русина мы находим и в редакциях Правды: в 1-й ре­дакции русин отнесен к первому разряду, во 2-й - ко второму, а в 3-й русин как класс исчезает и вместо него стоит горожанин. Следовательно, по общественному значению русина, первую редакцию, т.е. Академический список Правды, должно при­знать старшей, т.е. современной Ярославу, хоть сам список, в котором она дошла до нас, относится и к XV столетию. Стар­шинство этой редакции резко обозначается и другими статья­ми, коих всего семнадцать. Потом в том же списке прямо начи­нается Правда, уже измененная сыновьями Ярослава: «Правда уставлена Русской земли; егда ся совокупил Изяслав, Всеволод» и проч. В прочих редакциях Правда, измененная Ярославовы­ми сыновьями, начинается прямо после первой статьи: «убьет муж мужа, то мстити брату брата»; следующие же за этим 16 статей Ярославовой Правды в прочих редакция опускают­ся - явно, что эти редакции уже позднейшего времени. Притом в статье: «аже холоп ударит свободна мужа» во всех других редакциях сказано: «то Ярослав был уставил убити и, но сыно- ве его по отцы уставиша на куны, любо ли бити и развязавше, любо ли взяти гривна кун». И в Академическом списке мы дей­ствительно находим статью, по которой обиженный имел пра­во убить холопа: «а затем где его налезут ударенный той муж, да бьют его». Явно, что Академический список принадлежит к древнейшей редакции самого Ярослава. Наконец, в одной толь­ко этой редакции ни в одной статье не упоминается о судебных пошлинах в пользу князя; а Ярославова Правда, данная новго­родцам, по смыслу летописного свидетельства именно должна была носить на себе характер льготной грамоты, освобождаю­щей от судебных пошлин, следовательно, и по этому признаку мы должны призвать Академический список Правды древней­шей редакцией, принадлежащей самому Ярославу.

Многие из исследователей считают Академический спи­сок Русской Правды сокращенным и неполным; говорят, что

летописец выписал в него не всю Ярославову Правду, а толь­ко сделал выборки из нее, и притом неудачно, опустив суще­ственные статьи этого законодательного памятника, именно - все относящиеся к гражданскому праву, которые встречаются в других редакциях Правды. Но простое сличение Академи­ческого списка Правды с другими ее редакциями уже ясно по­казывает, что это не сокращение, а особый самостоятельный памятник, имеющий свой характер, которого уже не заметно в других редакциях. Для примера возьмем хотя бы 2-ю статью; она в Ярославовой Правде, т.е. в Академическом списке, изло­жена так: «Или будет кровав или синь надражен, то не искати ему видока человеку тому; аще не будет на нем знамения ни­которого же, то ли приидет видок; аще ли не может, то ту конец. Ожели себе не может мстити, то взяти ему за обиду 3 гривны, а летьцу мзда». Но та же статья в другой редакции но­сит уже иной характер и изложена так: «Аже приидет кровав муж на двор или синь, то видока ему неискати, но платити ему продажу три гривны; аще ли не будет на нем знамения, то привести ему видок — слово противу слова; а кто будет почал тому платити 60 кун. Аще же и кровав приидет или будет сам почал, а вылезут послуси, то то ему за платеж, оже а били». Очевидно, что здесь первая редакция не есть сокращение вто­рой, ибо в ней есть особое назначение - за лечение ран, а во второй этого назначения нет, хотя вторая редакция изложена подробнее первой. Такой же результат получим из сравнения и остальных статей первой редакции с такими же статьями сле­дующих редакций. Следовательно, ясно, что первая редакция не есть сокращение или выборка из последующих редакций. Но здесь еще может родиться мнение, что первая редакция, если и не есть сокращение последующих, то по крайней мере дошла до нас не полностью, в отрывках по прихоти летописца, который сохранил этот памятник. Но и с таким мнением нельзя согласиться. Мы не имеем никакого права обвинять летописца в сокращениях; он сохранил Ярославову правду в полном ее составе, он ничего в ней не переменил, он даже сохранил не­прикосновенным язык этого памятника, ибо язык, на котором

написана дошедшая до нас Ярославова Правда, дышит непод­дельной древностью и нисколько не походит на язык летопи­си, в которой она сохранилась. Недоумения же, которые могут возникнуть от недостатка в Ярославовой Правде статей, отно­сящихся к гражданскому праву, разрешаются тем, что, как мы уже частью видели выше, в Ярославово и Владимирово время для судебных дел гражданского права и даже, частью, уголов­ного был особый законодательный памятник, дошедший до нас под именем Закона Суднаго людем. Судный Закон и Рус­ская Правда имеют друг с другом самую тесную связь - они друг друга дополняют и объясняют: чего недостает в Русской Правде, то дополняется Судным Законом, и чего нет в Судном Законе, то находим в Русской Правде. Памятники сии в таком отношении друг к другу находились не только при Ярославле, но и во все последующее время, в которое действовала и раз­вивалась Русская Правда. Она постепенно переносила, переса­живала к себе статьи Судного Закона по мере того, как статьи эти изменялись согласно с требованиями русской жизни и при­нимали на себя русский характер. Это пересаживание и пере­несение статей из Судного Закона в Русскую Правду началось уже при Ярославе, чему мы имеем явные доказательства в его Правде. Так, например, в Ярославовой Правде уже требуются в подтверждение жалоб свидетели, именно видоки, что прямо взято из Судного Закона, ибо по древним русским обычаям, засвидетельствованным договорами Олега и Игоря, свидете­ли не требовались на суд. Или - Русская Правда изменяет ста­тью о наказании того, кто своевольно возьмет чужого коня и заменяет телесное наказание вору денежной пеней. Наконец, все статьи гражданского права, которые мы встречаем в после­дующих редакциях Русской Правды, явно перенесены туда из Судного Закона, что мы частью уже видели при разборе этого памятника, и что еще подробнее увидим впоследствии при раз­боре разных редакций Русской Правды. Таким образом, недо­статок статей гражданского права в редакции Правды, которую мы приписываем Ярославу, не только не уничтожает доверия к этому памятнику, в том именно виде, в каком он до нас дошел,

но и еще более увеличивает его, ибо, по соображению всех обстоятельств дела, всякое дополнение Ярославовой Правды и помещение статей гражданского закона свидетельствовало бы об искажении и подновлении этого памятника и колебало бы доверие к нему. Все редакции Русской Правды явно свиде­тельствуют, что первая ее редакция, принадлежащая Яросла­ву, не могла быть в каком-либо ином виде, как только в том, в каком сохранилась в Академическом списке, ибо весь период русского законодательства, объемлющий постепенное разви­тие Русской Правды, представляет постоянную борьбу начал, выраженных в Судном Законе и в других византийских узако­нениях, перенесенных к нам в Номоканоне, с началами права чисто русскими, национальными. Борьба эта выражалась по­степенным сообщением византийским началам чисто русско­го характера и перенесением их в Русскую Правду и, наконец, разрешилась тем, что Судный Закон и другие византийские узаконения, принятые у нас, и Русская Правда слились вместе в Судебник царя Ивана Васильевича и в его Стоглав.

Содержание Ярославовой Правды. Законы Ярославовой Правды по содержанию делятся на три отдела: первый содер­жит в себе узаконения об убийстве, второй - о личных оскорбле­ниях, третий - о делах по нарушению прав собственности.

Отдел первый. Первому вопросу у Ярослава посвящена одна первая статья. В ней сказано: «Аще убьет муж мужа, то мстити брату брата, любо отцю, любо сыну, любо брату — чаду, ли братню сынови, ожене будет кто его мьстяй, то положити за голову 80 гривен, аще ли будет княж муж, или тиун княжь. А если будет русин, горожанин, любо гридь, или купечь, или тиун болярьскый, или мечник, любо изгой, ли слове- нин, 40 гривен положити за нь». Из этой статьи ясно, что в де­лах по убийству и в Ярославово время основным законом была месть. Русское общество того времени не могло еще отказаться от этого исконного своего обычая. Но тем не менее настоящая статья свидетельствует, что русское общество продвинулось вперед в период времени от Олега и Игоря до Ярослава. По за­конам сих последних, месть за убитого предоставлена всем

родственникам его и единственным спасением от этой мести было бегство. По закону же Ярослава месть ограничивалась степенями родства, так что только ближайшие родственники убитого - отец, сын, брат, племянник, дядя - могли мстить убийце. Если же не было ближайших родственников, то никто не имел права мстить, а с убийцы взыскивалась только опреде­ленная пеня в пользу родственников убитого. Далее, по Оле­гову договору все имущество убийцы без изъятия следовало ближайшим родственникам убитого, хотя бы и у самого убий­цы оставались дети. Напротив того, по Ярославовой Правде не все имение достается родственникам убитого, а лишь опреде­ленная пеня, смотря по общественному состоянию убитого. Это положение Ярослава указывает на ограничение мести. Здесь является предварительно оценка преступления на место прежней безотчетной мести. Дети преступника не лишаются всего состояния, у них берется лишь законная пеня. Это по­становление указывает на влияние христианства и сильное развитие общественной жизни. По Ярославовой Правде воз­награждение за убийство есть дело частное. Дальние степе­ни родства не имели права вознаграждения. Следовательно, Русская Правда не уничтожает частного, личного характера наказания. По Русской Правде видно, что закон не разбирал, как убил убийца - злонамеренно или нет. Во время Ярослава все убийцы были одинаково виновны и одинаково подверга­лись мести родственников, которые не заботились о причинах и побуждениях, которые были мотивом к убийству, а доволь­ствовались одним простым фактом. Из Ярославовой Правды видно, что закон заботился не об уничтожении прежней мести, а только о том, чтобы ограничить ее, чтобы остановить беско­нечную резню. Таким образом, законы Ярослава об убийстве суть ограничение, видоизменение мести.

Второй отдел Правды содержал в себе узаконения о лич­ных оскорблениях. Он состоит из 8 статей, в которых разби­раются разного рода побои и определяются наказания за них. Личным оскорблением тогда считались только побои, а оскор­бление словами, как, например, брань, клевета не считались

оскорблением. По крайней мере, мы не видим в Русской Правде и других позднейших узаконениях, чтобы что-либо, за исклю­чением побоев, запрещалось законом как личное оскорбление. Уже только в Судебнике мы встречаем запрещение «лаяния», т.е. брани, на которую закон смотрит как на личное оскорбле­ние. Здесь точно так же, как и в законе об убийстве, основной закон - право частной мести. Обиженному предоставлялось на выбор - или мстить обидчику, или взыскать с него плату за оскорбление. Плата эта по Ярославовой Правде определялась так: 1) Если кто кого прибьет до крови, или наделает синяков руками, а не оружием, то платить три гривны выкупа за оби­ду и сверх того платить обиженному за лечение. Статья (ст. 2, Ак. сп.), в которой изложено это законоположение, представ­ляет любопытный факт борьбы нашего законодательства с ви­зантийским. Статья эта есть явно переделка подобной статьи судного закона (в 25 главе), но в Правде эта статья принимает чисто русский характер и подводится под русское начало ме­сти. 2) Если кто ударит кого палкой или иным чем и даже ме­чом, но не обнаженным, то платить 12 гривен за обиду. Статьи (ст. 3 и 4, Ак. сп.), сюда относящиеся, представляют повторение Олегова и Игорева договоров о побоях; в них даже сохранены все формы прежних законов, именно - по законам Олега и Иго­ря за удар мечом или другим орудием назначалось 5 литр се­ребра; та же пеня назначается и Ярославовой Правдой, только греческие литры переменены здесь на русские гривны и посему положено 12 гривен. Далее, по Олегову закону, если кто не мог уплатить 5 литр серебра, то платил обиженному сколько мог, а в остальном клялся, что ему негде взять. Тот же порядок сохра­нен и в Ярославовой Правде. 3) Если кто кого ударит обнажен­ным мечом по ноге или по руке, так что нога или рука отпадут, то платить за это 40 гривен. 4) Если кто кому отрубит палец, то платит за это три гривны обиженному. 5) Если кто у кого вы­рвет бороду или ус, то платить ему за обиду 12 гривен (ст. 5, 6 и 7, Ак. сп.). Примечательно, что борода или ус ценились дороже, чем палец. Это свидетельствует о сильном развитии на Руси личности, так как заметное обезображение ценилось дороже,

чем незаметное увечье. 6) Если кто на кого вынет меч, но не ударит, то платить за это одну гривну. Статья (ст. 8, Ак. сп.), в которой изложено это узаконение, замечательна тем, что здесь наказывается и самое покушение на убийство или насилие, что указывает на строгое охранение в обществе тишины и мира и свидетельствует о сильно развитом общественном устрой­стве. 7) Если кто толкнет кого от себя или к себе, то платить за это три гривны обиженному. Во всех этих статьях закон, как и при Олеге, поддерживает права мести. Очевидно, эти статьи были изданы в отмену статей Судного Закона, несогласных с духом общества. Но влияние Судного Закона было так сильно, что Ярослав не мог уже вполне отрешиться от византийско­го права и обратиться к старым русским обычаям. По старым русским обычаям, в делах по личным оскорблениям судебны­ми доказательствами были знамение (знаки от побоев) и рота. Ярослав отменил роту и ввел новое судебное доказательство чисто византийского происхождения - свидетелей, или видо- ков. В Правде сказано: «Оже приидет кровав муж, или синь, то видока ему не искати. Аще ли не будет на нем знамения, то привести ему видок»; а если обвиненный не мог найти свиде­телей, то иск его прекращался. Ярослав оставил роту в одном только случае - если обиженный был варяг или колбяг. Это, вероятно, потому, что ни в Скандинавии, ни в Померании не было введено христианство и потому Ярослав не хотел подчи­нять варягов и колбягов христианским законам.

Третий отдел Ярославовой Правды заключает в себе узаконения по делам нарушения собственности. Статьи, сюда относящиеся, числом 8, могут быть разделены на два разряда. Статьи первого разряда говорят о наказании преступников, а во втором излагается порядок судопроизводства по делам нарушения права собственности. Закон, в случае нарушения права собственности, не думает об общественном наказании преступника, а только взыскивает с него за обиду, помогает частному лицу восстановить право, взыскивая с преступника в пользу обиженного. Ясно, что и здесь само наказание пре­ступника является еще в форме частной мести. Первые три

статьи взяты из Судного Закона, только телесное наказание заменено здесь пеней в три гривны. Пеня эта налагалась: 1) за укрывательство чужого раба, 2) за своевольное и без ведома хозяина употребление чужого коня и 3) за произвольное при­своение себе оружия, коня, платья или иной какой-либо вещи (ст. 10, 11 и 12, Ак. сп.). Преступник в этом случае кроме цены украденной вещи должен был платить еще пеню в три гривны собственнику. Эти статьи подтверждают высказанную выше мысль, а именно, что основанием законных преследований преступника было вознаграждение; следовательно, наказа­ние являлось в форме частной мести, хотя произвол лица был устранен и его место заняло определенное правительством мщение. Ту же пеню, т.е. три гривны, должен был платить должник, отвергавший свой долг (ст. 14, Ак. сп.). Он считался вором и судился как таковой. Второй разряд узаконений насто­ящего отдела представляет важное свидетельство о тогдаш­нем порядке суда и вообще об устройстве тогдашнего обще­ства. В этих статья говорится, что: 1) укрывателю чужого раба давалось три дня сроку, чтобы объявить об укрывающемся рабе и вывести его на торг; если же он этого не делал, то счи­тался вором и подвергался пени в три гривны (ст. 10, Ак. сп.). 2) Хозяин, увидавший у другого своего коня, оружие, платье или другую вещь, не мог ее взять, но мог только требовать, чтобы тот, у кого он ее увидел, указал на того, от кого он по­лучил и вел бы его на свод к нему, если же тот не шел на свод, то ему давалось 5 дней срока найти поручителей, что вещь не украдена, а приобретена законно (ст. 13, Ак. сл.). Если в предшествующих узаконениях мы видим преобладание част­ного произвола над началом общественного благоустройства и порядка, то в этой статье замечаем обратное явление. В ней закон ограждает неприкосновенность владения против предъ­явления недоказанных прав на вещь. В этой же статье мы встречаем поручителей и судебные сроки, что указывает на развитие судебного устройства на Руси. 3) Если должник ста­нет отпираться от долга, то кредитору предоставлялось право представить 12 свидетелей, которые могли бы подтвердить,

что кредитор действительно давал взаймы то, что требует с должника (ст. 14, Ак. сп.). Статья, где излагается это узако­нение, есть единственная статья во всей Ярославовой Правде из гражданского права. Она вошла сюда потому, что ее нет в Судном Законе; следовательно, на Руси в Ярославово время долги взыскивались иным путем, чем в Византии. Византий­ские законы о кредите были неприменимы у нас, так как у нас не было маклеров, заемных писем и прочих мер, которыми ограждался там кредит. 4) Господин, отыскавший своего про­павшего раба у какого-либо хозяина, мог требовать у послед­него, чтобы тот вел его на свод к тому, у кого он купил раба; а этот должен был привести его к другому, у кого он купил, а другой к третьему, у которого господин брал его раба, или вместо раба деньги, и предоставлял ему дальнейшие розыски вора (ст. 15, Ак. сп.). Порядок суда, засвидетельствованный этими статьями, был чисто общинный по Делам о нарушении прав собственности. Дела решались сводом, свидетелями или поручителями, для отыскания которых предоставлялось 5 дней сроку. Суд производился миром, обществом, без участия князя и его посадника, - следовательно, на чисто общинном начале. Все сделки производились публично, при свидетелях, так что, в случае иска, каждый член общества ограждал свое право сводом, поручительством и свидетелями, а если не мог этого сделать, то признавался виновным.

Определив пени и порядок суда в делах о нарушении соб­ственности, закон определяет те случаи, в которых нарушение права собственности не бывает преступно, не подлежит нака­занию. Этих исключительных случаев два. Во-первых, когда раб ударил свободного человека, то обиженный мог безнака­занно убить его. Мало того, если ударивший раб укрывался в доме господина своего, то последний должен был выдать его обиженному или заплатить 12 гривен; но и затем обиженный, встретив где-нибудь оскорбившего его раба, мог убить его и не платить пени (ст. 16, Ак. сп.). Здесь обида, полученная от раба, оценивается в 12 гривен, одинаково с обидой от свобод­ного человека, очевидно потому, что здесь вину его принимает

на себя господин, следовательно, и обида перестает быть оби­дой от раба. Но отсюда нельзя заключать, что обида от раба считалась наравне с обидой от свободного человека. Обижен­ный имел право убить раба даже и тогда, когда он получил от господина законное вознаграждение за обиду. Следовательно, без вмешательства господина раб платил за обиду жизнью, а не пеней, и следовательно, обида от раба не считалась нарав­не с обидой от свободного человека. Второй случай состоял в том, что кто, взявши с дозволения хозяина оружие или платье, испортил бы его, то, по закону Ярослава, пени он не платит, а должен был отдать только цену вещи (ст. 17, Ак. сп.).

Эти узаконения показывают, что Русская Правда состав­лена по исконным русским обычаям, основанным на общин­ном начале, хотя и не без влияния Судного Закона. А с другой стороны, те же узаконения свидетельствуют, что памятник сей есть именно та судно-льготная грамота, которую Ярослав дал новгородцам в благодарность за усердную помощь в войнах его со Святополком, ибо во всей грамоте нет и упоминания не только о судных пошлинах князю, но и о каком-либо участии князя в судных делах - во всей грамоте мы видим, что суд по всем делам принадлежал обществу, миру, а не князю. Конечно, это была привилегия только новгородцев, а не общий порядок суда на Руси, ибо по летописям мы знаем, что князья были при­званы судить и рядить и это право всегда за ними оставалось.

Устав Ярослава о вирных уроках. Устав этот во всех списках приписывается Ярославу, поэтому мы не имеем права сомневаться в его подлинности, тем более что само содержа­ние его, подходящее к характеру Русской Правды, не позволяет относить его к другому времени. Устав этот свидетельствует о вирном устройстве того времени; из него видно, что виры составляли главный доход князя, что засвидетельствовано и летописями. По свидетельству Ярославова устава, виры соби­рались для князя самим обществом и князь в известные сроки посылал своих вирников для получения их. Когда при Яросла­ве старинная месть была ограничена и за убийство назначена была денежная пеня, то в случае совершения преступления

обиженный жаловался обществу и общество уже взыскивало с виновного и вело счет преступлениям. Другой счет вел, ве­роятно, княжеский посадник. Приезжавший в известное время вирник получал накопленную виру по числу преступлений. Сборы вирных пошлин и расчет вирника производились бы­стро, ибо они оканчивались не более как в неделю. В уставе сказано: «До недели же виро сберут вирницы». Вирник полу­чал содержание от той общины, в которую посылался для сбора вир. Содержание его так определялось в уставе: «Вирнику взя­ти 7 ведер солоду на неделю, да овен, или полоть, или две нога­ты, а в середу куна, оже сыр, а в пятницу тако же, а куров ему по двое на день, а хлебов 7 на неделю, а пшена 7 уборков, а го­роху такожь, а соли 7 головажень; то ти вирнику с отроком; а кони 4, а овес коним сути на рот; вирнику 8 гривен, а десять кун перекладная, а метальнику 12 векошь, а ссадная гривна». Это определение корма вирника показывает, что вирник был довольно значительным лицом у князя. Подробности, с какими определяется содержание вирника, а также формальное назна­чение числа лошадей ему во время объездов для сбора вир и предписание того, в какой срок он должен собрать все виры, свидетельствуют о замечательной строгости и определенности в распределении прав и обязанностей княжеских слуг. Отсюда видно, что доходы дружинников от управления не были про­извольными поборами, а с достаточной точностью определя­лись самим законом, а это, в свою очередь, свидетельствует о значительной степени развития тогдашней администрации. При вирнике был официальный служитель, называемый пере­да. Кроме кормления вирников, были строго определены до­ходы мостников. По Ярославову уставу о мостниках, мостник получал по одной ногате в неделю, и сверх того после каждой починки моста или городьбы - по 1 ногате. Нет сомнения, что доходы и других княжеских чиновников были определены с такой же точностью, на что мы имеем много свидетельств в последующих так называемых наказах, и вообще подобная определенность существовала, вероятно, и по всем частям тог­дашней администрации.

Правда сыновей Ярослава. Постепенное развитие рус­ского общества имело своим неизбежным следствием сознание несоответствия Правды Ярослава с новыми потребностями общества. Это сознание несоответствия вызвало через 17 лет после смерти Ярослава пополнение Правды его сыновьями. С этой целью они собрались в Киеве в 1072 году с избранны­ми мужами: Коснячком, Перенегом, Никифором, Чудином и Микулой - и составили новую Правду для всей Руси. Новая правда ограничивалась тоже одними уголовными постанов­лениями. Правду сыновей Ярослава можно разделить на три отдела. Первый, состоящий из 11 статей, заключает в себе уза­конения о преступлениях против лица; второй, состоящий из 13 статей, заключает в себе узаконения по делам о нарушении прав собственности; третий - из 2 статей - говорит о суде и судебных пошлинах.

В первом отделе основным началом служит полная от­мена мести и замена ее денежными выкупами. В первой статье Правды прямо сказано: «Сынове Ярослава отложиша убиение за голову, но кунами ся выкупати». В первых трех статьях в этом отделе Правды определено кому когда платить виру или не платить. Первая статья говорит, когда убийца платит виру сам, без участия общины. По закону сыновей Ярослава это на­значается в том случае, когда убийство учинено в обиду, т.е. с намерением ограбить и вообще с дурным умыслом. В Правде это выражалось так: «Оже кто убиет огнищанина в обиду, то виру платити 80 гривен, а людем не надобе». Здесь мы видим замечательное движение вперед русского законодательства под влиянием Судного Закона. Надо заметить вообще, что византийское законодательство вносило новые начала в рус­скую жизнь. В Ярославовой Правде закон обращал внимание на один внешний факт, намерение же преступника совершен­но не бралось в расчет; напротив, в Правде сыновей Ярослава рассматривается и сам мотив преступления, принимается во внимание не только факт, но и воля преступника, который, в случае, если совершил преступление с умыслом, отвечал за преступление один, без пособия общины. Русский закон при­

нял во внимание начала римского права: in maleficiis volun­tas spectatur поп exitus.Вторая статья определяет, когда виру платило общество. Это имело место в трех случаях: 1) когда убийство было совершено в разбое, 2) когда убийцы не было налицо и 3) когда его не находили: «а оже убьют огнищанина в разбой, или убийца не ищут, то вирное платити в ней же верви голова лежит». Под именем разбоя тогда понималось не то, что теперь, т.е. нападение на человека с целью ограбить - это называлось тогда грабежом; под именем же разбоя разуме­лась драка, возникшая вследствие ссоры, нечто вроде западной дуэли. Чтобы отомстить за невыносимое оскорбление, в то вре - мя существовал такой обычай: оскорбленный, набрав ватагу своих приятелей, приезжал в дом обидевшего, бил и колотил что попадалось под руку, и если в этом случае совершалось убийство, то оно называлось совершенным в разбое. Очевид­но, убийство было не из желания ограбить, часто невзначай. Другие два случая, когда виру платила община, были: когда убийцы нет налицо или когда он неизвестен, когда общество не знает или не хочет выдать убийцу, считая его хорошим че­ловеком. Эти узаконения свидетельствуют, что русская земля в то время была разделена на общины, называвшиеся вервями, члены которых были связаны кру говой порукой, так что в слу­чае совершения преступления одним из ее членов виру плати­ла вся община. Община могла даже отказать в выдаче убийцы. Вервь платила виру лишь за тех, кто был связан круговой по­рукой. Вирное устройство было исконным на Руси и поэтому не составляло учреждения Русской Правды; указания на него мы имеем еще в договорах Олега и Игоря. Так, в договоре Оле­га сказано, что нанесший кому-либо личное оскорбление, если не в состоянии был заплатить виру, должен был поклясться в том, что ему некому помочь. Третья статья говорит о разряде убийств, за которые никто не платит или когда убийство не считалось преступлением. К этому разряду относится убий­ство вора во время кражи. За это убийство ни сам виновник, ни общество не отвечали. В законе сказано: «Оже убьют у ко- торыя татьбы, то убит и в пса место». Впрочем, и здесь за­

кон, желая ограничить произвол хозяина, считает убийство не преступным лишь в том случае, когда вор защищался; а если вор позволил себя связать, то убить его нельзя. Закон говорит, что если хозяин успел связать вора, то, продержав его до утра, должен был вести его на княжеский двор, а если посторонние засвидетельствуют, что хозяин убил связанного вора, то также убийство считается в обиду и убийца платил виру сам, без по­мощи общины. Разрешив эти общие вопросы, когда кому пла­тить виру, обратимся к тем статьям Правды сыновей Ярослава, в которых определяется само количество выкупа, или годов­щины, идущих не князю, а потерпевшему. Этих статей четы­ре; в них говорится, что за убийство огнищанина, княжеских тиуна и старшего стадного конюха - по 80 гривен, за убийство княжеских отроков, конюхов и поваров - 40 гривен, за убий­ство сельского княжеского старосты, рабы кормилицы и раба кормильца - 12 гривен, а за убийство княжеского рядовича - смерда и холопа - по 5 гривен. Здесь закон ясно говорит только о княжеских людях, а не о земских, и выставленный в этих статьях платеж относится не к вирам, а к годовщинам, т.е. к вы­купам за голову, потому что здесь показан платеж и за холопа и за рабу, а по общему смыслу всего древнего законодательства вира платилась только за свободных людей, а не за рабов. Раб тогда считался вещью, а не лицом, и потому за его голову не полагалось виры, а платилось только вознаграждение хозяину и особая пошлина князю, называвшаяся продажей.

Относительно личных оскорблений правда сыновей Ярос­лава представляет три статьи. В первой говорится, что окро­вавленный или с синяками человек не обязан представлять свидетелей; во второй, что за побои смерда без княжеского по­зволения платится за обиду три гривны; в третьей говорится, что за побои огнищанина, тиуна или княжеского мечника пла­тится за обиду 12 гривен. Здесь закон опять говорит об одних княжеских людях, а не о земцах; следовательно, по отношению к земцам узаконения Правды Ярославовой остались в прежней силе. В такой же силе остались постановления Ярославовой Правды относительно различия побоев разного рода. Сыновья

Ярослава не упоминают о них в своей Правде именно потому, что подробности эти остались неизменны. Сыновья Ярослава говорят в своей Правде лишь о том, в чем были сделаны из­менения. В Правде сказано: «А ино все, яко же Ярослав судил, такоже и сынове его уставиша».

Второй отдел заключает в себе статьи о нарушении прав собственности. Статьи этого отдела разделяются на три раз­ряда. В первом разряде определяется плата пени за украден­ные вещи, которую должен был выплатить вор, если у него не окажется налицо украденных вещей. Здесь княжеский конь оценивался в 3 гривны, а конь смерда в 2 гривны, кобыла в 60 резаней, вол в 1 гривну, корова в 40 резаней, баран в 1 но­гату. Во втором разряде статей излагаются различные пени, которые должны были платить уличенные в нарушении права собственности. Пени эти были следующие: 1) За увод чужого раба 12 гривен, 2) За кражу коня или вола из клети 1 гривну и 30 резаней. А если в одном воровстве участвовали несколько лиц, то с каждого по 3 гривны и 30 резаней. В статье об этом сказано: «Оже их было 18, то по 3 гривны и 30 резаней пла­тить мужеви». 3) За порчу чужой межи - 12 гривен, за порчу княжеской борти - 3 гривны, а за порчу борти смерда - 3 грив­ны. В статьях 3-го разряда говорится о мелкой краже и также обозначаются цены за украденные вещи и пени или продажи за них в пользу князя. Здесь замечательно то, что продажа за мелкую кражу назначается вдвое более против цены украден­ной вещи; так, гусь оценивался в 30 резаней, а продажа за по­кражу его назначалась в 60 резаней; кроме того, если в краже участвовали 10 или более человек, то каждый из них должен был платить продажи по 60 резаней.

В отделе узаконений против нарушителей права соб­ственности особенно обращают на себя внимание следующие постановления: 1) В первой статье за убийство раба назначает­ся пеня в 5 гривен, а за увод раба платилось 12 гривен, следова­тельно, более чем вдвое. Это показывает, что русское общество того времени смотрело на раба, как на вещь. Убийство раба не могло принести никому пользы, следовательно, не могло быть

часто - напротив, увод раба приносил большую или меньшую пользу тому, кто уводил, следовательно, это преступление со­вершалось чаще, а следовательно, должно было наказываться строже. 2) В Правде сыновей Ярослава делается различие меж­ду одиночным воровством и воровством, совершенным целой шайкой, причем за последнее пеня была больше. 3) В Правде сыновей Ярослава особенно замечательна статья о порче ме­жей. В Ярославовой Правде о ней и не упоминается. Но ко­нечно, необходимо должно допустить, что меры против порчи межей существовали, как в Ярославово время, так и прежде него, потому что и в это время русский народ был земледель­ческим народом, а следовательно, дорожил своими полями, тем более, что тогда было еще очень немного обработанных полей. Межевыми знаками служили ямы, зарубки на деревьях и разные естественные признаки. Отсутствие в Ярославовой Правде узаконений относительно порчи межей можно объяс­нить тем, что Ярослав, конечно, предоставлял разбиратель­ство дел такого рода или старому обычаю, или, что вероятнее всего, Судному Закону, в котором есть статья о порче межей. Но через 50 лет после смерти Ярослава русское общество уже настолько развилось, что не могло оставаться ни при обычном праве, ни при Судном Законе, полагавших телесное наказание, несогласное с русским духом, и потребовало новых законов. Поэтому-то сыновья Ярослава и помещают в своей Правде ста­тью относительно порчи межей. По Правде сыновей Ярослава, порча межей считалась очень важным преступлением - за нее назначалась пеня в 12 гривен, равная пени за увоз раба.

Третий отдел Правды сыновей Ярослава содержит ста­тьи о суде и судебных пошлинах по уголовным делам. От­дел этот состоит из двух статей. Первая из них говорит, что «поиманаго вора должно вести на княжий двор», т.е. к князю или его наместнику, или к тиуну. Статья эта прямо отрицает самоуправство: по ней, убивший вора связанного и не способ­ного никому вредить, считался убийцей и приговаривался за это к плате виры. Во второй статье этого отдела определяются следующие судебные пени: а) емцу, т.е. тому, кто ловил вора,

10 резаней; б) княжескому мечнику - 1 куна от гривны; в) в десятину на церковь 15 кун; г) князю три гривны. Если же дело будет оценено в 12 гривен, то емцу 70 кун, в церковь 2 грив­ны, а князю 10 гривен. Это распределение судебных пошлин очевидно относится к преступлениям по нарушению прав собственности; относительно преступлений против личности оставлен был во всей силе старый Ярославов устав «О вирных уроках и продажах». Подробное рассмотрение Правды сыно­вей Ярослава показывает, что она составляет продолжение, по­полнение и развитие Ярославовой Правды, но не является ее повторением. Она ясно выражает понятие русского общества ее времени о праве, понятие, которое оно имело в течение не­скольких десятков лет после смерти Ярослава и которое в это время значительно развилось. Так, Ярослав в своей Правде еще не мог отменить совершенно месть родственников за убитого, он только ограничил ее, определив, кто из родственников уби­того мог мстить за него. Сыновья же Ярослава прямо отрицают законность нрава мести. Они заменяют месть пенями, которые в их Правде разделяются на три вида, а именно: когда обще­ство должно платить за убийцу, когда - сам убийца, и, наконец, когда пеня отменялась и убийство не вменялось в преступле­ние. Точно так же и в делах по нарушению прав собственности сыновья Ярослава настолько опередили своего отца, что уже разграничили воровство единичное от воровства шайками. Это разграничение указывает на возникновение в русском об­ществе новых вопросов и на развившуюся в нем потребность яснее определять общественные отношения. Но, как видно из предыдущего, и Правда сыновей Ярослава еще не выходит за пределы законов уголовных: в ней нет узаконений по граждан­скому праву, а одни только уголовные узаконения.

Русская Правда XII столетия. Развитие общественной жизни на Руси породило новые вопросы, требовавшие зако­нодательного решения. А потому Русская Правда не могла оставаться на той же ступени развития, на какой она была при сыновьях Ярослава. Вместе с развитием общества развивают­ся и его законы. Конечно, общество в этом своем движении

опережает закон, который, таким образом, остается позади, но все-таки и он движется.

Хотя в русское общество не входило новых элементов до самого татарского нашествия, но тем не менее прежние эле­менты его: варяжский, славянский и византийский - постепен­но изменялись и принимали один характер - чисто русский. Это постепенное слияние элементов должно было изменять развитие общества, а это изменение должно было отразиться на законодательстве. Следы этого развития общества мы заме­чаем в дальнейших изменениях и редакциях Русской Правды. Действительно, в последующих редакциях Русской Правды мы встречаем ясные доказательства постепенного развития и изменения Правды Ярослава и Правды сыновей его.

При внимательном рассмотрении последующих редакций Русской Правды нельзя не заметить, что они не суть повторе­ние или искажение Правды Ярослава и Правды сыновей его, но составляют отдельные законодательные памятники разных времен, приспособленные к разным степеням развития русско­го общества. При рассмотрении редакций Русской Правды по­следующих времен нельзя не заметить, что почти во всех них упоминается о Русской Правде Ярославовой редакции и о ее изменении при сыновьях Ярослава. Это обстоятельство слу­жит прямым указанием на то, что все редакции Русской Прав­ды после сыновей Ярослава составляют отдельные законода­тельные памятники, которые не должно смешивать с двумя, рассмотренными нами.

Содержание Правды XII века во всех списках начина­ется следующими словами: «Суд Ярославль Володимиричь, Правда Русьская». Несмотря на такое заглавие, она, очевид­но, не есть Ярославова Правда, а представляет отдельный за­конодательный памятник, в котором из Ярославовой Правды и Правды сыновей его заимствована только одна первая ста­тья, все же прочее в ней составляет новость, основанную на новых началах, выработанных русским обществом. Поэтому заглавие: «Суд Ярославль Володимиричь», собственно, можно отнести только к одной первой статье, которая действитель­

но взята из Ярославовой Правды. Правду XII столетия можно разделить на 4 отдела: в первом из них говорится о престу­плениях против жизни, во втором - о личных оскорблениях, в третьем - о нарушении прав собственности, в четвертом из­лагаются узаконения о займах. Из этого разделения статей мы ясно видим, что памятник сей, подобно предшествую­щим, еще преимущественно относится к уголовному зако­нодательству, из гражданского права в нем помещен только один отдел - о займах.

Первый отдел. Правда XII века начинается первой ста­тьей Ярославовой Правды и Правды сыновей его, отменивших месть за убийство и заменивших ее кунами. Указав, таким об­разом, на основное начало законодательств предшествующего времени, Правда XII века приступает к развитию юридических понятий своего времени, именно, излагает узаконения о вирах. Она, во-первых, определяет, что такое дикая вира и головщи- на и кто платил их. По этому определению, дикой вирой на­зывалась: а) пеня за убийство, совершенное во время разбоя или когда нет налицо убийцы, или же когда община не хочет выдавать его; b) пеня за убийство, учиненное в ссоре; с) вира за убийство, учиненное на пиру явно, а не скрытно. Отличи­тельный характер дикой виры состоял в том, что ее платил не сам убийца, а целая община, вервь, к которой принадлежал убийца, и притом община платила эту виру не вдруг, а погод- но, в течение нескольких лет. Основанием для платежа дикой виры общиной служило то, что совершивший убийство был сам членом этой общины или верви и состоял вкладчиком по постоянному и каждогодному платежу дикой виры, хотя бы он и не совершил убийства. В законе прямо сказано: «Будет ли го- ловник их в верви, то за не к ним прикладывают того же деля им помогати головнику (убийце)». Итак, дикую виру, т.е. пеню князю за убийство, головник платил не один, а при помощи целой общины. Но самую головщину, т.е. плату родственникам за голову убитого, он платил один, тут община не помогала ему. В той же статье говорится: «А головничьство, а то само­му головнику; а в сороце гривен (т.е. дикую виру) заплатити

ему из дружины (т.е. вместе с членами верви) свою часть». Из учреждения дикой виры видно, что здесь действовало юри­дическое понятие о вменении. Общество, вервь не вменяло в преступление убийство в трех показанных нами случаях, счи­тало это убийство неумышленным или, по крайней мере, изви­няло убийцу, находило его хорошим членом и потому помогало ему как своему вкладчику в плате виры и не выдавало его. Во- вторых, настоящий памятник определяет: когда не допускает­ся дикая вира, т.е. когда платил виру сам убийца. Во-первых, виру платил тот убийца, который убил другого без ссоры, без причины со стороны убитого, а единственно со злым умыс­лом, чтобы его ограбить. Такой убийца в законе прямо назван разбойником; за него вервь не платила, а напротив, самого его с семейством и со всем имением отдавала «на поток и на раз­грабление». В законе сказано: «за разбойника люди не платят, но выдадят самого всего и с женою и с детьми на поток и на разграбление». Община явно не терпит злоумышленного убий­цу; она не только не защищает его, а напротив, исключает его из своих членов, как нетерпимого злодея, и убийство со злым умыслом считается достойным строгой кары. Во-вторых, по­мощью общины в уплате виры не пользовались те из убийц, хотя бы и неумышленных, которые не принадлежали ни к ка­кой верви, не вкладывали своей доли в дикую виру: «аже кто не вложится в дикую виру, — говорится в законе, - тому люди не помогают, но сам платит». Здесь головник, хотя и платит сам, без пособия общины, но он как неумышленный убийца, следовательно, терпимый член, не изгоняется из общины, не отдается на поток и на разграбление; он по-прежнему остается членом общины, только сам, своими средствами уплачивает виру и головщику, так как он не вкладывался в дикую виру. В-третьих, настоящий памятник говорит о так называемой поклепной вире. Поклепной вирой называлась вира, платимая тем, на кого падало подозрение в убийстве или кого уличили в убийстве свидетели, но кто не был схвачен во время само­го совершения убийства. Закон в таком случае требует суда, и судебными доказательствами признает свидетелей, а ежели их

не будет, то испытание железом. Для полного доказательства совершенного преступления по закону требуется 7 свидетелей, ежели истец будет русский, а ежели варяг или другой инозе­мец, то достаточно 2 свидетелей, т.е. обвиняемый признает­ся преступником, если семь или двое свидетелей подтвердят обвинение. Но Русская Правда допускает поклеп в убийстве и иск только в таком случае, когда найден будет еще не раз­ложившийся труп; когда же будут найдены только кости или до того истлевший труп, что убитого нельзя и узнать, в таком случае ни иск, ни суд по закону не допускаются. В законе ска­зано: «А на костех и по мертвеце не платити виры, оже имени не ведают, ни знают его». Это ясно показывает, что в XII веке уголовное дело разбиралось только тогда, когда были истцы по этому делу, т.е. процесс был чисто обвинительный.

Относительно узаконений о вирных пошлинах Правда XII столетия следует уставу Ярослава о вирных уроках, только несколько изменяет его, именно: вирные уроки она разделяет на два разряда: а) на виры в 80 гривен и b) на виры в 40 гривен. Вместо вирного урока в 60 гривен в пользу вирника, как это узаконяет Ярославова Правда, Правда XII века узаконяет брать в пользу вирника от 80 гривен 16 гривен, а от 40 гривен 8. Кор­мы же вирнику Правда XII века определяет так же, как и Ярос­лавова Правда. Далее в настоящем отделе помещена оценка, почем платить за каждую голову головщины. Эта оценка оди­накова с оценкой по Правде сыновей Ярослава, только здесь прибавлено: во-первых, разделение княжеских служителей на два разряда, причем к первому, в 8 гривен за голову, отнесе­ны тиуны - огнищный и конюший; а ко второму, в 40 гривен, княжеские отроки, конюхи и повара - следовательно, млад­шая дружина; во-вторых, в двенадцатигривенную головщину включены ремесленники и ремесленницы, а в пятигривенную к княжеским рядовичам причислены и боярские рядовичи. Первый отдел настоящего памятника заканчивается статьей о пошлинах, платимых в том случае, когда кто оправдается от обвинения в убийстве; здесь пошлины в пользу княжеского от­рока брались одинаково с оправданного и с обвинителя. В за­

коне сказано: «А кто свержет виру, то гривна кун сметная отроку; а кто и клепал, а тому дати другую гривну».

Во втором отделе о личных оскорблениях настоящий па­мятник перечисляет те же преступления, какие перечислены и в Правде Ярослава. Само наказание остается большей частью прежним, но настоящий памятник развивает некоторые новые юридические понятия, на которые прежние законодатели не обращали внимания. Так, например, в статье «Аже кто кого ударит батогом...» в Ярославовой Правде просто назначена пеня в 12 гривен, согласно с Олеговым договором; в настоящем же памятнике к пени в 12 гривен прибавлено еще: «Не тер­пя ли противу тому тнеть мечем, то вины ему в том нет». Или в статье «Аже приидет кровав муж на двор (княж)» по Ярославову закону предоставлялось на волю обиженного или мстить, или взять три гривны за обиду и плату за лечение, а обида доказывалась на суде знаками на теле: ранами, синяка­ми и проч., а за недостатком их - свидетелями. Точно тот же порядок сохранен и в настоящем памятнике, но здесь прибав­лено, что свидетели должны говорить «слово противу слова» с обвинителем, и сверх того сказано, что кто начал драку, тот обязан платить, сверх 3 гривен, обиженному 60 кун и еще 3 гривны продажи в казну княжескую. Это узаконение вошло в правду XII века прямо из Судного Закона, в который оно во­шло из Юстинианова кодекса. Если же окажется, по указанию свидетелей, что избитый, пришедший жаловаться, сам начал драку, то он лишался права на получение вознаграждения за обиду. В законе сказано: «Аще и кровав приидет, а будет сам почал, а вылезут послуси, то то ему за платеж, аже и били». Следовательно, в Правде XII столетия уже принималось в рас­чет, кто начал драку; прежде же достаточно было показать знаки побоев или привести свидетелей, чтобы получить воз­награждение за обиду; теперь же, кто начал драку, хотя бы он и действительно был оскорблен или потерпел побои, тот терял всякое право на вознаграждение от обидчика и не имел права жаловаться. Следовательно, закон здесь обращал внимание и судил не по одному факту, а по причинам, вызвавшим факт,

чего в прежнем русском законодательстве не было заметно. Та­ким образом, отдел о личных оскорблениях замечателен для нас в том отношении, что в нем разбирается не один факт, а также и мотив факта или воля совершившего преступление.

Третий отдел о преступлениях против прав собственно­сти представляет очень много нового о порядке суда и след­ствиях по этим делам, что тогда известно было под именем свода. Статьи о своде начинаются измененной статьей Ярос­лавовой Правды о том же предмете. По Ярославовой Правде, увидевший свою пропавшую вещь в руках другого не мог тот­час брать ее, а должен был требовать свода; а ежели владевший украденной вещью не шел на свод, то в течение 5 дней должен был представить поручителей в том, что он купил, а не украл опознанную вещь. В настоящем же памятнике, во-первых, поручительство и пятидневный срок отменены. Эта отмена, очевидно, произошла оттого, что сроки и поручительство за­имствованы были из византийского Номоканона и как несо­гласные с духом русского общества не могли долго держать­ся в русском законодательстве; во-вторых, последствия свода выражены довольно определенно, тогда как у Ярослава они вовсе опущены. В настоящем памятнике прямо сказано, что найденный посредством свода настоящий тать должен платить хозяину украденной вещи и все то, что пропало вместе с ней. Например, у хозяина пропала лошадь с телегой и с разными товарами в телеге; если хозяин увидел у кого-либо свою про­павшую лошадь и посредством свода открыл настоящего татя, то тать должен заплатить ему и за телегу с товарами, хотя они у него не были найдены. Далее настоящий памятник полагает границы сводам, именно: в одном городе свод должен произ­водиться до конца, т.е. пока не отыщется настоящий тать; но если свод придется вести по разным городам и деревням, то по новому закону истец идет только до третьего свода, и третий за лицо, т.е. за найденную у него краденую вещь, должен запла­тить истцу деньги, а с самой украденной вещью, или лицом, идти до конца свода, т.е. пока не найден будет настоящий тать, который должен был платить все: и пеню или продажу князю,

и другие вещи, пропавшие вместе с найденной, а также и все расходы по сводам. Притом, при сводах соблюдался такой по­рядок: если тот, у кого найдена украденная вещь, скажет: «я купил ее на торгу», то должен представить двух свободных мужей или мытника, при которых совершена покупка, и ежели притом скажет, что не знает, у кого купил, то вместе со своими свидетелями должен будет присягнуть в том, что найденная у него вещь действительно куплена им на торгу у неизвестно­го лица при свидетелях, которые также должны дать клятву. После этого вещь отдавалась истцу, а покупщику предостав­лялось искать того неизвестного, у которого он купил ее, и если, хоть и через долгое время, этот неизвестный находился, то должен был возвратить взятые у покупщика деньги и за­платить хозяину вещи все то, что пропало вместе с ней и вы­платить пеню или продажу в казну князя. Далее в настоящем отделе говорится, что при поиске украденного раба порядок свода был назначен тот же, какой и для отыскания пропавших вещей: настоящий хозяин раба шел только до третьего свода, у третьего брал раба, а своего оставлял ему как поличное, что­бы идти ему до конечного свода, и когда на конечном своде отыскивался настоящий тать, то раб, оставленный в поличное, возвращался хозяину его, а тать платил все убытки по своду и продажу князю в 12 гривен. В заключение о сводах настоя­щий памятник повторяет закон Ярославовых сыновей, что вор, пойманный при воровстве, в случае сопротивления мог быть безнаказанно убит хозяином, поймавшим его; но если хозяин возьмет вора живым и свяжет, а потом, вместо того чтобы ве­сти на княжеский двор, убьет его связанного, то за это под­вергается пени в 12 гривен. Настоящий отдел Правды XII века заканчивается пятью статьями о количестве продажи или пени за разные кражи и о законной цене разным вещам, которую вор должен платить хозяину вещи в случае, если вещи не бу­дет налицо. Статьи эти почти все взяты из Правды сыновей Ярослава, и только некоторые из них изменены и пополнены. Наконец, в заключение этого отдела сказано, что продажа или пеня за татьбу налагалась только тогда, когда тати были люди

свободные; ежели же тати были рабы, то на них как на несво­бодных не налагались пени, а только господа их платили вдвое против покраденного. В законе сказано: «Оже будет холопи тати, любо княжи, любо болярскыи, любо чернецевы их же князь продажею не казнит, занеже суть не свободна, то двои- чи платити к исцу за обиду». Это совершенно новый закон, не известный ни Ярославовой Правде, ни Правде сыновей Ярос­лава. Но в основных своих чертах закон этот вполне согласен с Ярославовой правдой, которая не признает личности в холопе, а считает его безгласной собственностью господина, наравне с домашними животными; как в случае нанесения какого-либо вреда домашними животными за убыток, понесенный при этом, платил хозяин, которому принадлежали животные, так и холопу не вменялись преступления и за него, как за домаш­нее животное, должен был отвечать господин. Таким образом, Правда XII века в узаконениях о преступлениях против прав собственности имеет те же основания, как и Ярославова Прав­да и Правда сыновей Ярослава, только в Правде XII века отдел этот несколько пополнен и особенно отличается развитием по­нятий о порядке свода или поиске татя.

Четвертый отдел Правды XII века составляют законы о займах и процентах. Отдел этот, как и предшествовавший, начинается статьей Ярославовой Правды о взыскании дол­гов: «Аще кто взыщет кун на друзе, а он ся учнет запирати то оже на нь послуси выведет, то ти пойдут на роту, а он возьмет куны свои; занеже не дал есть ему за много лет, то платити ему за обиду 3 гривны». Здесь против Ярославовой Правды прибавлено только то, что послухи, представленные истцом, должны идти на роту, т.е. дать клятву; у Ярослава же клятвы с послухов не требовалось. Но Правда XII века, при­няв за основание Ярославову Правду, относительно взыскания долгов пошла еще дальше, постоянно имея в виду дать больше удобства и определенности как заключению займа, так и взы­сканию долга. Русская Правда XII века освободила купцов от представления свидетелей: суд, по новому закону, принимал купеческие иски по долгам и без свидетелей, только ответчик

или должник должен был очистить себя клятвой, ежели отпи­рался от долга. В законе сказано: «Аще кто купец купцу даст в куплю куны или в гостьбу, то купцу пред послухи кун не имати: послуси ему не надобе, но ити ему самому роте, оже ся учнет запирати». Во-вторых, настоящее узаконение освобождает от представления свидетелей, когда кто свои вещи или деньги от­дает на сохранение; по новому закону в случае спора принима- тель очищал себя присягой и тем оканчивал дело. «А оже кто поклажей кладет у кого-либо, то ту послуха нет, у кого то­вар тот лежит; но аже начнет большим клепати, тому идти роте у кого лежало, како толко ecu у мене положил, занеже ему благо деял и хранил». Этот закон, очевидно, был издан в отмену 27 главы Судного Закона, которая требовала в этом случае свидетелей и других доказательств. Явно, что эта глава Судного Закона как узаконение не туземное, которое требовало многих и сложных доказательств, оказалась несогласной с ду­хом русского общества и в XII веке была заменена настоящим несложным узаконением - требованием роты. В настоящем от­деле Правды XII века помещены две совершенно новые статьи о процентах. В прежних узаконениях - ни у Ярослава, ни у сыновей его нет и упоминания о процентах, а Судный Закон даже прямо запрещал брать проценты: «Аще даси брату нищу взаим, говорится в Судном Законе, не буди на нь нападая, ни за долги роста». Это правило любви христианской, предложенное церковью, очевидно оказалось неисполнимым в русском обще­стве - проценты, несмотря на запрещение, все-таки брались и, конечно, при запрещении брались в гораздо большей мере, не­жели если бы они были дозволены. Посему русское законода­тельство должно было отступиться от запрещения процентов и обратиться к другим началам, именно: принять меры, чтобы условия процентов были более гласны и не производили спо­ров, а также продолжительных и разорительных тяжб. С этой целью 46 статья настоящей редакции Русской Правды на пер­вый раз узаконяет только то, чтобы проценты назначались при свидетелях и чтобы кредитор сверх условленных процентов не требовал новых. В законе сказано: «Аще кто куны дает врезы,

или мед в настаем, или жито в присып, то по слухи ему стави- ти како ся с ним будет рядил, тако же ему имати». Далее за­кон не ограничивается одной гласностью условий, ибо процен­ты и при гласности могли быть обременительны, и к гласности добавляет еще и меры процентов; он устанавливает, чтобы за­имодавец, если месячный долг затянется на год, не имел права брать месячные проценты со своего должника, а переводил их на годовые и третные. Притом, в настоящем законе подтверж­дено, что при назначении процентов непременно должны быть свидетели; в противном случае заимодавец не только лишался процентов, но не имел права взыскивать и сам капитал. Из это­го общего правила было допущено только одно исключение: небольшие суммы, до 3 гривен кун, заимодавец мог давать без свидетелей и мог подтвердить свой иск, в случае неплатежа долга, только клятвой. В законе сказано: «А месячный рез, оже за мало дний, то ему плати; а зайдут куны до того же году, то дадят ему куны в треть, а месячный рез погренути, послу­хов ли не будет, а будет кун три гривны, то ити ему про свои куны рот». А ежели кредитор давал взаймы без свидетелей более трех гривен, то судья говорил ему так словами закона: «Привиновался ecu, аже ecu послуха не ставил». Таким обра­зом, Русская Правда XII века представляет, с одной стороны, постепенное развитие Правды Ярославовой и Правды сыновей Ярослава, а с другой - дает несколько статей, не известных ни Правде Ярослава, ни Правде сыновей его и показывающих, что в русском законодательстве в XII веке мало-помалу стали вво­диться юридические обычаи общества, которым, таким обра­зом, сообщалась обязательная сила закона. Так всегда и бывает в естественном развитии законодательства: сперва является обычай, по мере развития общества обычай слабеет и на его место являются положительные законы. Но основа народного юридического обычая не теряется в положительных законах, а проводится в них во всей своей силе.

Устав Владимира Мономаха. Устав этот начинается следующими словами: «Володимир Всеволодич по Святополце созва дружину свою на Берестовем: Ратибора, киевского ты­

сяцкого, и Прокопия, тысяцкого белгородского, Станислава, тысяцкого переяславского, Нажира, Мирослава, Иванка Чуди- новича, Ольгова мужа и уставили и до третьяго резу». Ука­зание самого памятника, что он издан был вслед за смертью Святополка, показывает особую причину, побудившую Вла­димира Мономаха поспешить с изданием нового закона о резе. Эта причина, по свидетельству летописи, заключалась в том, что при Святополке сильно развилось лихоимство, и жиды, по­кровительствуемые самим Святополком, угнетали народ вы­сокими процентами, так что киевляне по смерти Святополка бросились грабить жидов и требовали от Мономаха, чтобы он установил проценты. Поэтому первый отдел Мономахова уста­ва посвящен узаконениям о кредите.

Первый отдел может быть разделен на две части. В 1-й говорится о кредите вообще, а во 2-й - о кредите, когда для обеспечения долга должник представлял свою личность, свою свободу и в случае неуплаты делался рабом кредитора. Гово­ря о кредите вообще, Мономах издает новые законы о про­центах; он хотя и не уничтожает процентов, но установляет, чтобы взявший два раза третные проценты, довольствовался одним возвращением капитала. Месячных процентов Моно­мах не признает, а третные допускает лишь под одним усло­вием: если кто взял три раза третные проценты, то тот терял право и на получение самого капитала. Причина прекращения лихоимства состояла в установлении меры процентов 10 кун на гривну в год (что на наш счет составляло около 20%). Во- вторых, Мономах обращал внимание на неоплатных должни­ков, разделив их на несчастных и виноватых. Первых он защи­щает от притеснений кредитора, рассрочивая их долг на годы, а вторых отдает на произвол кредиторов: хотят - ждут, хотят - продадут должника. Далее у Мономаха сказано, как удовлет­ворять кредиторов из имения несостоятельных должников. Первое место принадлежало иногородним кредиторам на том основании, что они как чужеземцы могли не знать о состоянии того, кому давали кредит; второе место принадлежало князю, а третье кредиторам, живущим в одном с должником городе,

причем бравшие большие проценты лишались права получить капитал. Вот слова закона: «Аще кто многим должен будет, а пришед гость из иного города или чужеземец, а не ведая за­пустит за нь товар, а опять начнет не дати гостю кун, а пер­вый должницы запинати ему начнут, не дадучи кун, то вести я на торг и продати и отдати же первое гостеви куны, а до- мачным, что ся останет кун, тем ся поделят; паки ли будут княжи куны, то княжи куны переже взяти; а прок в деле; оже кто много реза имал, то тому не имати».

Вторая статья кредитных установлений Мономахова устава относится к кредиту под залог личности или свободы. Такого рода должники носят в Мономаховом уставе название закупов и разделяются на два разряда: 1) на закупов в кунах или серебряников, т.е. взявших в долг деньги и 2) на закупов ролейных или крестьян, т.е. живущих на чужой земле. Закуп в деньгах, по Мономахову уставу, признавался свободным чело­веком и пользовался правами лица; он не продавался, а закла­дывался и удерживал за собой личные права, чем отличался от раба. Прав личной свободы он лишался в том случае, если убе­гал от хозяина, от заимодавца, не платя денег; тогда он стано­вился обельным холопом. Впрочем, лишению прав состояния закуп подвергался лишь в том случае, если он уходил тайно, с намерением не платить денег; но если он уходил с тем, чтобы найти денег в уплату, то это не ставилось ему в вину. Если же он убегал, хотя и тайно, но с жалобой на притеснения и обиды хозяина к судьям, то он не только не обращался в раба, но по его жалобе производился суд, в котором закуп и хозяин имели одинаковое значение, одинаковые права, и в случае справед­ливой жалобы суд удовлетворял закупа, взыскивая с хозяина. Таким образом, закон обеспечивал как личность закупа, так и капитал хозяина. Теперь следуют ролейные закупы. Ролейные закупы, по свидетельству Мономахова устава, были собствен­но жильцами на земле своего заимодавца; они жили на чужой земле по взаимному договору с хозяином ее и могли свобод­но в любое время оставить занятую землю. За пользование землей ролейные закупы платили известную часть доходов

заимодавцу. По крайней мере, такими представляет нам устав Мономаха отношения ролейных закупов к хозяевам занимае­мых ими земель. Но так как ролейные закупы, кроме земли, обыкновенно получали еще от своего хозяина в ссуду рабочий скот, земледельческие орудия, хлеб, как для посевов, так и на свое содержание до времени жатвы, отсюда возникали различ­ные обстоятельства, препятствовавшие свободному переходу ролейных закупов с одной земли на другую. По поводу вещей, занятых ролейным закупом у своего хозяина, могли возник­нуть различные столкновения между ними, очень затрудняю­щие их взаимные отношения; поэтому Мономах в своем уставе обратил внимание только на те условия отношений ролейных закупов к их хозяевам, когда ролейные закупы, кроме земли, получали от хозяев в ссуду различные вещи. Так, по закону Мономаха, ролейный закуп не платит, если у него пропадет воинский конь, ибо хозяин не был обязан давать закупу воин­ского коня, но обязан платить за рабочий скот, орудия, семена, без чего он не имел права отойти, но и в этих случаях закуп платил только тогда, когда пропажа совершилась при нем; но если господин отошлет его по своим делам и в его отсутствие совершится пропажа, то закуп не отвечает за нее. Следователь­но, закуп отвечает только тогда, когда пропажа совершится по его небрежности. Так, закуп не обязан платить за рабочий скот, выведенный из запертого хлева, но если закуп по небрежно­сти забудет загнать скот в хлев, то платит за это. Так же от­вечает он, если лошадь падет у него на работе. Таким образом, ролейный закуп, если он ничем не был обязан хозяину, кроме как землей, то всегда мог уйти от него свободно; но так как он, обыкновенно, кроме земли получал еще различные вещи, то закон налагал на него известные обязанности относительно заимодавца. Вместе с этим закон устанавливал несколько пра­вил, чтобы заимодавец не притеснял закупа. Меры эти были следующие: 1) Господин или заимодавец, не давший закупу по условию участка земли или не дозволивший ему пользовать­ся известной частью доходов, обязывался законом не только дать то, что условлено, но и заплатить за обиду 60 кун. 2) Го­

сподин, взявший деньги на закуп (т.е. заложивший закупа в обеспечение занятых денег) повинен был возвратить деньги и сверх того заплатить закупу три гривны за обиду. 3) Господин, продавший закупа в полное рабство, не только терял право на закупа и на данный ему капитал, но и платил 12 гривен пени. 4) Господин, прибивший закупа безвинно, должен был платить ему 60 кун, как и свободному. Вот правила, ограждающие за­купа от обид. Наконец, в настоящем отделе Мономахова уста­ва помещено узаконение о том, как взыскивать с закупа за его преступление. Закуп, хоть и пользовался правами лица, но тем не менее не был вполне свободен и самостоятелен в среде обще­ства, а зависел от заимодавца, поэтому закон предоставляет на волю хозяина - заплатить ли за него пеню, следуемую с него за преступление, или продать закупа для уплаты пени. В первом случае заимодавец, заплатив деньги за закупа, получал его в полную собственность и закуп делался обельным холопом, а во втором - если господин продает закупа, то из проданного уплачивает следуемую за закупа пеню, а остальное берет себе. А если закуп обокрал господина, то он тем самым обращается в полную его собственность.

Второй отдел устава Мономахова следует за статьями о кредите и говорит о личных оскорблениях. Этот отдел на­чинается статьей о личном оскорблении, нанесенном рабом свободному человеку, и о том, как удовлетворять подобные оскорбления. Эта статья указывает на изменение 16 ст. Ярос­лавовой Правды. В ней мы видим постепенное развитие зако­на об обидах. По Ярославовой Правде, обиженный мог убить холопа, где бы ни встретил, хотя бы и получил уже пеню в 12 гривен. По смерти Ярослава сыновья его вообще замени­ли убийство вирой. Эта замена стала относиться и к обидам холопов. Но так как в Правде сыновей Ярослава нет особой статьи об этом предмете, то, чтобы толкование общего смыс­ла узаконений сыновей Ярослава стало более определенным в отношении к холопам, в настоящем отделе Мономахова устава постановлено, что обиженный имеет право или бить холопа, но несвязанного, или взять гривну кун за бесчестье. Далее в

том же отделе помещены две статьи об обидах между свобод­ными людьми. Первая: «А кто порвет бороду, а вымет знаме­ние, а будут людие, то 12 гривен продажи, а иже без людей, а в поклепе, то нет продажи». Вторая: «Аже выбьют зуб, а кровь увидят у него во рту, а людие вылезут, то 12 гривен про­дажи, а за зуб гривна». — Статья о бороде является явным по­вторением такой же статьи из Правды Ярослава, даже и пеня назначена та же самая. Но здесь статья Ярославовой Правды взята только за основание относительно пени; взгляд же на делопроизводство совершенно новый. Настоящая статья тре­бует свидетелей даже тогда, когда будет признак, что вырван клок бороды, и без свидетелей освобождает обвиняемого от платежа пени. В прежних же законодательных памятниках о свидетелях в подобных случаях и не упоминалось. Статья о зубе совершенно новая; относительно пени она также основа­на на Ярославовой статье о бороде, но по требованию свиде­телей берет в основание юридические начала, высказанные в предшествующей статье.

Третий отдел Мономахова устава составляют 4 статьи о преступлениях против собственности. Из них 1-я говорит о краже бобра, живущего в чьем-либо угодье, а 3 остальные - о порче межей бортных, ролейных и дворных. За все эти пре­ступления назначена одинаковая пеня в 12 гривен, именно та самая, которая помещена в Правде сыновей Ярослава в статье: «иже межу перероет». В этих статьях, между прочим, поме­щено важное правило, как искать татя, укравшего бобра, ежели он не будет пойман на деле, а оставит только признаки, что бобр пойман и украден, а не сам ушел. По этому правилу оби­женный объявлял верви или общине, что у него украден бобр, и доказывал это тем, что в его борти была оставлена вором сеть или что там рассечена земля, и вервь должна была или сама ис­кать татя, или заплатить продажу, т.е. 12 гривен. Это правило совершенно одинаково с правилом дикой виры, которую также платила целая вервь. Следовательно, вирный порядок по Моно- махову уставу перенесен был от преступлений против жизни на преступления против собственности.

Четвертый отдел Мономахова устава занят изложени­ем правил судопроизводства и сбора судных пошлин. Относи­тельно судопроизводства устав Мономаха обращает особен­ное внимание на свидетелей. Свидетели еще по Ярославовой Правде признавались как необходимое судебное доказатель­ство, но прежние законодательные памятники не определяли качества свидетелей; в Мономаховом же уставе узаконено, что свидетелями на суде могли быть только свободные люди, а отнюдь не рабы; ежели же не будет свободного, то можно при­нять свидетелем боярского тиуна, который был рабом только по должности, а в малой тяжбе мог быть принят свидетелем и закуп. Закуп был свободным человеком, но по своему положе­нию он находился в зависимости от истца или ответчика, как от своего господина, и, следовательно, по его приказанию мог свидетельствовать неверно. Относительно судебных пошлин устав Мономаха представляет лишь несколько нововведений. Он ограничивается лишь вирными пошлинами и не сходен ни с Ярославовым уставом о вирных уроках, ни с Правдой сы­новей Ярослава. Впрочем, очевидно, он основан на одних на­чалах с этим последним, т.е. и здесь и там пошлины вирника и его служителей являются не в виде сбора со всех вирных дел общины в продолжение какого-либо определенного срока, а в виде прибавки или процента на каждую виру отдельно, поче­му в законе и называются накладами. Будучи сходными отно­сительно начал сбора, оба узаконения по-разному определяют его количество. Настоящее узаконение говорит, что «вирных накладов следует от виры: вирнику 12 гривен, отроку 2 грив­ны и 20 кун, а самому ехати с отроком на дву кони, сути же на рот овес, а мясо дати овен, любо полоть, а иным кормом, что има черево возмет, писцу 10 кун, перекладного 5 кун, а за мех две ногаты». - По старым же законам о вирах вирнику назначен урок «в 16 гривен, 10 кун и 12 векшей, переди ссад- ная гривна, метельнику 12 векшей, и за голову три гривны». Но кроме разногласия в количестве пошлин, закон Монома­ха свидетельствует о важном нововведении в судопроизвод­стве - о введении письменности, ибо в числе вирниковых слу­

жителей уже упоминается писец, записывающий дела, тогда как прежде метельник делал только метки на бирке - сколько взято судных пошлин. Этому писцу назначено было пошли­ны в 15 раз больше, чем прежнему метельнику, ибо метельник получал лишь 12 векшей, тогда как писцу полагалось 10 кун и сверх того 2 ногаты за мех, под именем которого должно разуметь пергамент или кожу, на которой писались дела. Не­сколько позднее, а именно при сыновьях Мономаха, есть сви­детельство летописи о введении письменности в судопроиз­водство. Вот все узаконения Мономаха.

Узаконения после Мономахова устава. За Мономахо- вым уставом в Русской Правде помещен новый законодатель­ный памятник. Кем он издан - неизвестно. Относительно вре­мени можно сказать, что он издан или во 2-й половине XII или в 1-й половине XIII века. Новый устав состоит из 17 статей, его можно разделить на три отдела. В первом говорится о пре­ступлениях против собственности, во 2-м - о преступлениях против лица, а в 3-м - о судопроизводстве; о преступлениях же против жизни в этом памятнике ничего не говорится, сле­довательно, они остались по прежним уставам. Узаконения о судопроизводстве хотя находятся в уставе Мономаха, в Правде XII века и в Правде сыновей Ярослава, но в настоящем памят­нике мы находим значительные изменения этих узаконений, что указывает на самостоятельность этого памятника.

Первый отдел о преступлениях против собственности может быть разделен на две половины. К первой принадлежат 5 статей, взятых из Правды Ярославовых сыновей, именно - о покраже ладьи, ястреба, сокола, голубя, курицы, утки, гуся, ле­бедя, журавля, сена, дров; в этих статьях против Правды сыно­вей Ярослава только изменены некоторые пени или продажи, а в иных прибавлен платеж хозяину за украденные вещи. Во 2-й половине помещены пять совершенно новых статей, не из­вестных по прежним редакциям Русской Правды, они таковы: о подломе бортного дерева, о выдрании пчел из улья, о порче верви в перевесе, о зажжении чужого гумна или двора и о за- резании чужой скотины. Особенное внимание привлекают две

последние статьи. Они, очевидно, взяты из Судного Закона, но переделаны на русские нравы, ибо здесь за поджог назначался поток и разграбление, а по Судному Закону - обезглавливание; за умышленное убиение чужой скотины назначалась пеня или продажа в 12 гривен и 1 гривна хозяину за убыток; в Судном же Законе за это преступление было положено телесное нака­зание и платеж вдвое за убыток.

Второй отдел говорит о преступлениях против лично­сти. Он состоит из 4 статей. Из них две первые следующие: «Аще смерд мучит смерда без княжа слова, то три гривны продажи, а за муку гривна кун», и вторая: «Аще огнищанина мучит, то 12 гривен продажи, а за муку гривна». Статьи эти взяты из Правды сыновей Ярослава, только здесь три гривны и 12 гривен, по Правде сыновей Ярослава назначенные в пла­теж за обиду, обращены в пеню или продажу, а обиженному назначено особенное вознаграждение по гривне кун за муку. Следовательно, здесь закон признает оскорбление против лица преступлением и требует, чтобы за него платилась пеня вино­ватым, и то, что прежде считалось частной обидой, считает­ся теперь оскорблением общества. Здесь виден естественный прогресс общества. Первоначально каждый платил обидчику тем же, потом оскорбления стали оплачиваться деньгами, но продолжали считаться частными оскорблениями, пока нако­нец в них не стали видеть оскорбление целого общества. Сле­дующие затем две статьи представляют узаконения, совер­шенно не известные в прежних законодательных памятниках. Впервой из них говорится о наказании за убийство женщины. В законе сказано: «Аще кто убьет жену, то тем же судом судити, якоже и мужа, аже будет виноват, то полвиры, 20 гривен»; вторая статья говорит об убийстве раба: «А в холо­пе и в робе виры нетуть, но оже будет без вины убиен, то за холоп, или за робу урок платити, а князю 12 гривен продажи». В прежних редакциях Русской Правды не было положено осо­бой виры за убийство женщины; следовательно, вира тогда была одинакова, как за убийство женщины, так и за убийство мужчины, потому что нельзя думать, чтобы в свободном рус­

ском обществе не назначалось никакого наказания за убий­ство женщины; в настоящем же памятнике плата за убийство женщины убавилась - вместо 40 гривен за ее убийство назна­чается только 20 гривен. Но из этого не следует заключать, что при сыновьях Мономаха изменилось и само значение женщин в русском обществе, потому что в настоящем памятнике убав­лена только судебная плата князю за убийство женщины, го- ловщина же за убийство ее оставалась прежней. Перед князем женщина стояла действительно ниже мужчины, так как она не платила податей и не отбывала военных и других повин­ностей, но в семье и обществе она имела значение, равное с мужчиной. Относительно второй статьи должно сказать, что она представляет для нас весьма важное юридическое опреде­ление о непризнании за рабом прав личности; закон прямо и ясно говорит: «...а в холопе и в робе виры нетут». Вира назна­чается только за лицо, а холоп, раб не лицо, а вещь - собствен­ность господина; следовательно в убийстве холопа нарушается только собственность господина, за нарушение собственности назначается продажа и платеж за убыток.

Третий и последний отдел настоящего памятника состо­ит из 3 статей. Одна статья говорит, как отыскивать татя, не пойманного на деле, и узаконяет, что для отыскания его долж­но идти по следу; след же вести с посторонними людьми или послухами; а если след вел к обозу или селу, то кому принад­лежал обоз или село, если не отведут от себя следа или не пой­дут на след, или отобьются, то должны будут заплатить про­дажу (т.е. пеню) и татьбу (цену вещи). А если след затеряется в пустом месте или на большой дороге, то иск прекращается. В основание этого правила было принято уже известное нам положение, чтобы все судебные иски производились при сви­детелях. Но здесь видно развитие права, ибо по настоящей ста­тье достаточно не отвести след, чтобы быть признанным вором (вести след и идти по сводам до конечного татя в основании своем одинаковы, но тем не менее вести след указывает уже на развитие права, ибо по «сводам» можно было идти только тогда, когда есть поличное). Здесь не нужно поличного, но до­

вольно одного следа, чтобы начать иск о воровстве. Вторая ста­тья этого отдела говорит, что все тяжбы, чтобы начинать иск, требуют свободных свидетелей, а не рабов; в законе сказано: 1) «тяжи все (т.е. тяжбы) судят послухи свободными, будет ли послух холоп, то холопу на правду не вылазити. Но оже хо- щет истец иметь и (холопа) река тако: по сего речи из емлю тя, а не холоп, и емлет и на железо, оже обинит и то емлет на нем свое, не обинит ли его, платити гривна за муку, за не по холопьи речи ял и». Здесь важно и ново то, что раб мог быть свидетелем, если того требует истец, но не иначе, как от лица истца (поречи холопа аз емлю тя, а не холоп). Вследствие этого истец принимает на себя и последствия, ежели свидетельство холопа окажется ложным (не обинит ли платити ему гривна за муку, за не по холопьи речи ял). Следовательно, закон не при­знает личности у раба, но позволяет истцу свидетельство раба перенести на свою личность и требует испытания железом, чего не нужно, когда свидетелем является свободный человек. Если ответчик отвергал свидетельство холопа, то по закону подвергался испытанию железом. В третьей статье изложены правила о сборе пошлин, когда судебным доказательством бу­дет испытание железом. В законе сказано: «А железнаго пла­тити 40 кун, а мечнику 5 кун, а полгривны детскому; то ти железный урок, кто си в чем емлет. А еже имет на железо, по свободных людей речи, любо ли запа нань будет, любо про- хожение нощное, или ким любо образом, оже не ожьжется, то про муки не платити ему; но едино железное кто и будет ял». Во второй половине этой статьи определяется, когда за испытание железом истец платил только железное князю, но не платил ответчику за муку; в ней представляются два таких случая: 1) когда ответчик подвергнут был испытанию железом «по свободных людей речи»;2) когда ответчик «не ожжется, любо ли запа нань будет, любо прохожение нощное, или ким любо образом», т.е. если кто незаметно для других загородится (запа значит загородка), или отведет глаза, или обманет, или вообще каким-нибудь образом не обожжется. Испытание же­лезом производилось с разными церемониями в присутствии

княжеского мечника и отрока, причем расходы лежали на том из тяжущихся, который требовал подвергнуть испытанию другого. Расходы эти состояли в уплате 40 кун князю, 5 кун мечнику и полгривны отроку, гривны подвергнутому испыта­нию и, вероятно, определенной платы в церковь. Испытание железом было крайним средством, вроде судебного поединка на западе. Церемонии при этом испытании доказывают, что средство это распространялось все более и более. В прежних Правдах нет и помину о железном.

Закон этот, очевидно, чужой, взятый с запада. Но испыта­ние железом отличается от этого же испытания на западе. Это испытание имеет характер религиозный - это ордалии, суды Божии. Там испытуемый утверждал, что он не ожжется, если он прав: Бог ему поможет. У нас же церемонии введены, быть может, для того, чтобы при испытании не произошло мошен­ничества, а само испытание имеет характер не ордалии, а про­стой пытки.

Законы Русской Правды о наследстве. За Мономаховым уставом в Русской Правде был помещен сборник узаконений о наследстве. Неизвестно, были ли эти узаконения простым про­должением прежнего памятника или составляли нечто само­стоятельное. Настоящий сборник разделяется на две части, из которых каждая была издана отдельно - одна прежде, а другая после. Дела о наследстве по Владимирову и Ярославову уста­вам подлежали духовному суду и производились по Судному Закону. О них не упоминается в прежних редакциях Русской Правды. Но, по всей вероятности, Номоканон не имел на Руси всеобщего приложения, ибо на Руси еще до принятия христи­анства были свои обычаи, которые действовали рядом с Но­моканоном. Вообще дела о наследстве производились большей частью по старым обычаям - судили сами родственники; к цер - ковному же суду прибегали только лишь те, кто был недоволен старыми обычаями. При таком положении дел стали возни­кать споры между наследниками, из которых одни опирались на старые обычаи, другие - на Номоканон. Чтобы прекратить такие столкновения, законодатель издал новые законы.

Первый из настоящих сборников узаконений о наслед­стве состоит из 5 статей, определяющих собственно порядок наследования детьми после родителей без завещания.

В первых двух статьях говорится о различии наследо­вания у смердов и у бояр или, лучше сказать, у общинных и частных поземельных собственников. Эти статьи суть: 1) «Аже смерд умрет, то задницю князю; аже будут дщери у него дома, то даяти часть на не; аже будут замужем, то не даяти ча­сти им».2) «Аже в боярех, любо в дружине, то за князя задниця не идет; но оже не будет сынов, а дщери возмуть». Статьи эти узаконяют, что смерду могут наследовать только сыновья его, а боярину, напротив, сыновья и дочери. Такой порядок насле­дования был не у одних русских, а у всех славян: чехов, сер­бов, поляков и других. Основанием для такого порядка было то, что у русских (и других славянских народов) как народа, за­нимавшегося по преимуществу земледелием, земля составляла главную собственность; прочее же имение, движимое и недви­жимое, для него составляло неопределенную и сомнительную собственность, которая не могла служить основой в деле ис­полнения им общественных обязанностей. А так как поземель­ное владение у них было двоякое: общинное и частное, то это и послужило причиной различия в наследовании у смердов и у бояр. Смерд владел землей на общинных правах, т.е. с обязан­ностью нести известные общественные повинности. Поэтому естественно, что право наследования в классе смердов ограни­чивалось только одними сыновьями, потому что только сыно­вья смерда могли по смерти его заступить его место, т.е. сде­латься членами общины, способными отбывать общественные повинности и исполнять различные обязательства в отношении к общине. Дочери же смерда не могли заменить своего отца в обществе; поэтому, как скоро умирал смерд, не имея сыновей, то имение его, за исключением части незамужним его дочерям, отдавалось князю, а земля князю или общине. Напротив, бояре были полными владельцами своих земель, поэтому им могли наследовать и дочери, и имение боярина только тогда счита­лось выморочным, когда после него не оставалось ни сыновей,

ни дочерей. Этот порядок наследования указывает еще на то, что закон тогда знал только семью и не знал рода. Братья, дяди, племянники и другие родственники не имели права на насле­дование, и имение боярина, если у него не было ни сыновей, ни дочерей, а у смерда только сыновей, считалось выморочным. Таким образом, здесь видно полное отсутствие родового поряд­ка наследования. Третья статья настоящего сборника говорит: «аже кто умирая разделит дом свои детем, на том же стоя- ти: паки ли без ряду умрет, то всем детем, а на самого часть дати по души». Из этой статьи видно, что завещатель мог по своей воле разделить имение между сыновьями, не стесняясь никакими требованиями. Такой порядок явно противоречит Судному Закону, по которому завещатель должен был делить свое имение всем детям поровну, и вполне согласен с характе­ром русских законов о наследстве, выраженных в договоре Оле­га с греками. Следовательно, статья эта была составлена в от­мену узаконений Судного Закона. Впрочем, это можно сказать только относительно первой половины этой статьи; вторая же половина ее, где узаконяется, что завещатель должен отделять часть своего имущества в церковь, на помин души, целиком взята из Судного Закона. Четвертая статья определяет участие жены в наследстве после мужа. Она в основании своем взята из Судного Закона. Вот эта статья: «Аще жена сядет по мужи, то дата ей часть, а у своих детей взяти часть; а что на ню муж взложил, тому же есть госпожа, а задница ей мужня не надо- бе; будут ли дети, то что первой жены, то то возмут дети матери своей, любо си на жену будеть взложил, обаче матери своей возмут». В силу этой статьи, жена по смерти мужа имела право на такую же долю в наследстве, какую получали и все сыновья, если только муж при жизни своей не выделил уже ей части своего имущества. Несмотря на то, что статья эта име­ет много общего с подобной же статьей Судного Закона, она имеет и свою важную особенность, а именно: по Номоканону жена получала долю из мужнина имения только на прожитие, по Русской же Правде она получала такую долю в полную соб­ственность, так что, если она выходила второй раз замуж, то

по смерти ее дети первой жены ее мужа не имели права на ее имущество, если она сама, по доброй воле, не отказывала им имущества своего. В пятой статье говорится: «Аже будет се­стра в дому, то той задници не имати, но отдадят ю братия замуж, како си могут». Статья эта удаляет сестру от участия вместе с братьями в наследовании имения после отца. Она, оче­видно, составлена на основании русских или общеславянских обычаев. В Судном Законе подобной статьи нет, напротив, она находится во всех славянских законодательствах, по которым сестра не допускалась к участию в наследстве; только братья должны были пристроить ее сообразно со своими средствами.

Эти пять статей узаконений о наследстве, очевидно, вско­ре оказались недостаточными; в практической жизни возник­ло очень много юридических вопросов, которые должно было разрешить законодательство. Ответом на эти вопросы служит новый сборник узаконений о наследстве.

Во втором сборнике узаконений о наследстве разреша­ются следующие вопросы: во-первых, имеют ли незаконно­рожденные дети права наследования, равные с законнорож­денными? По древним русским и вообще славянским законам не делалось никакого различия между законнорожденными детьми и незаконнорожденными, но с введением христианства на Руси относительно этого вопроса возникли недоумения, так как по Номоканону незаконнорожденные дети не признавались равноправными с законнорожденными. Настоящий памятник разрешает этот вопрос так: «аже будут робьи дети у мужа, то задници им не имати, но свобода им с матерью». Таким об­разом, настоящий памятник разрешает этот вопрос явно в духе старинных русских юридических обычаев, так как по этому па­мятнику дети незаконные, прижитые с рабой, хотя и не пользо­вались наравне с законнорожденными детьми правами насле­дования имущества отца, но зато получали как наследство от свободного отца свободу вместе с матерью. Очевидно, и это ис­ключение незаконнорожденных было основано частью на том порядке, существовавшем в русском обществе, что честь и зна­чение человека определялись честью и значением его матери.

Мать у таких незаконнорожденных - рабыня, следовательно, и они должны быть рабами. Во-вторых, настоящий памятник разрешает такой вопрос: какой должен быть порядок наследо­вания детьми после матери? Мы видели, что мать могла иметь свое имущество: приданое, подарок и пр. Этот вопрос разреша­ется полным отрицанием того порядка, который был узаконен относительно наследования детьми после отца. В законе пря­мо сказано: «а матерня часть детем не надобе, но кому мати взхощеть, тому даст: дасть ли всем, и всиразделять; безязы- ка ли умреть, то у кого ли будеть на дворе была и мертва и кто ю кормил, тому взяти». Из этой статьи видно, что жена могла завещать свое имущество кому хотела, как сыновьям, так и до­черям; если же она умирала, не объявив своей воли, то долю ее имущества брал тот, в доме кого она жила и умерла, без раз­личия - был ли это сын или же дочь. В-третьих, в настоящем памятнике определяется порядок наследования детьми от двух отцов и одной матери. Дети разных отцов наследовали каждый своему отцу; но они делили имение своих отцов не прежде, как пригласивши свидетелей, которые знали имение обоих отцов и при которых имение первого мужа их матери было сдано на руки второго для сохранения. Эти свидетели показывали; что такие-то вещи составляли имение первого отца, а такие-то - второго. Если при этом не оказывалось известной части имения первого отца, то оно пополнялось равной долей из имения вто­рого отца, растратившего не свое имение. Когда все это было исполнено, то дети первого отца делили имение своего отца, а оставшееся затем делилось между детьми второго отца. Это узаконение, кажется, заимствовано в основных своих чертах из Эклоги Льва Философа, но оно отличается от статьи Льва Фи­лософа тем, что по последней отчим, принимая имение детей своей жены от первого ее мужа, обязан был обеспечить его соб­ственным имением, тогда как по Русской Правде не требова­лось подобного обеспечения. В-четвертых, Русская Правда раз­решает вопрос о наследовании имения детьми от одного отца и двух матерей. Вопрос этот в Русской Правде разрешается так: «...будут ли дети (от второй жены), то что первой жены, то

то возмуть дети матери своей, любо си на жену будеть взло- жил, обаче матери своей возмут». Это значит, что дети от двух жен делят поровну имение отца, но имение, принадлежавшее каждой из жен, поступало в раздел только между ее детьми; так, например, имение первой жены и делилось только между сыновьями первой жены. Этот порядок также заимствован из эклоги Льва Философа, только по эклоге отец, вступивший во второй брак, не должен был отказывать второй жене более того, что получали от него дети от первой его жены; по Русской же Правде он в этом отношении ничем не был ограничен.

Законы Русской Правды об опеке. Вместе с новыми законами о наследстве введены были новые законы и об опе­ке. Со времени введения христианства на Руси порядок опеки определялся по Номоканону, но с победой чисто русских юри­дических обычаев над обычаями византийскими были изданы новые, чисто русские законы об опеке. По новому закону Рус­ской Правды порядок опеки был следующий: опека над мало­летними детьми и имуществом, принадлежавшим им, назнача­лась только в том случае, если у них не было в живых ни отца, ни матери, или когда мать их во второй раз выходила замуж. Если же она не вступала во второе замужество, то относитель­но детей вполне заменяла мужа, пользовалась всеми его пра­вами и становилась главой семейства. Дети не могли выходить из ее повиновения даже и в таком случае, если бы она оставля­ла дом первого своего мужа и выходила замуж во второй раз, но тогда опекунами назначались или родственники отца, или второй муж матери. Имение покойного передавалось опекуну перед людьми, т.е. перед свидетелями, которые назначались от самого общества. По окончании опеки, когда дети вырастут, опекуны обязывались сдать это имение тоже при свидетелях, и ежели что-либо из него затрачивалось опекунами, то опеку­ны обязаны были уплатить утраченное по оценке посторонних людей или тех же свидетелей. Но до окончания воспитания детей, во время управления их имениями, опекуны пользова­лись всеми доходами, получаемыми с земли и со всего имения; впрочем, приплод от скота и дети от рабов должны были посту­

пать не в пользу опекунов, а в пользу находившихся под опекой наследников. Настоящее узаконение очевидно составлено в до­полнение Судного Закона, в котором говорится только об опеке и наследстве по завещанию, т.е. когда сам покойник назначил опекуна и разделил имение; об опеке же по закону в нем не упо­минается. Таким образом, настоящий отдел Русской Правды служил дополнением этого пробела. Законы об опеке, состав­ленные в дополнение Судного Закона, чисто русского проис­хождения и заимствованы из исконных русских обычаев, а не из византийских узаконений; потому что, во-первых, опека над малолетними детьми назначается по Русской Правде только в таком случае, когда мать их выходила опять замуж; по римским же законам и над самой матерью назначалась опека. Такой по­рядок существовал во всей западной Европе, где женщина по­стоянно находилась под опекой отца, мужа или же старшего сына, и законодательство западноевропейских государств во взгляде на женщину резко отличается от нашего древнего за­конодательства. Во-вторых, по настоящим узаконениям опекун пользовался, как вознаграждением за опеку, доходами с имений малолетних; напротив, в Судном Законе нет и упоминания о вознаграждении опекуну за его хлопоты по опеке. Но с другой стороны, новые законы об опеке, помещенные в Русской Прав­де, представляют и заимствования из Судного Закона. Они тре­буют, чтобы имение малолетних отдавалось опекуну при сви­детелях. То же самое требование находим и в Судном Законе, где сказано: «тому поручити имение устроити при послухи».

Законы о холопстве. Этот последний отдел мы встреча­ем в Русской Правде только в полном ее объеме и развитии. Статьи этого памятника можно разделить на три отдела.

В первом отделе говорится о том, в каком случае сво­бодный человек признавался полным холопом, или обельным рабом. Таких случаев настоящее узаконение представляет три. 1-й случай - когда кто купил человека на торгу или в другом каком-либо месте, хотя бы за ¹∕₂гривны или за ногату, при сви­детелях. Если свободный человек при покупке его в рабы мол­чал, то это молчание принималось за его согласие на продажу

себя в холопы, и закон в таком случае узаконял за купившим право собственности на продавшего себя в рабы свободного человека. 2-й случай - когда кто вступал в брак с рабой из­вестного господина, не договорившись с ним о своей свободе и, таким образом, тем самым признавал себя как бы рабом госпо­дина своей жены. В противном случае, если свободный человек вступал в брак с рабой, договариваясь с господином о своей свободе, то закон признавал ее неприкосновенной и всячески ограждал. 3-й случай - когда свободный человек добровольно принимал должность тиуна или ключника у известного госпо­дина, также не договорившись с ним о своей свободе; при этом господин мог последнего обратить в рабы и закон признавал за господином право собственности на свободного прежде тиуна как на раба. Если же, принимая должность тиуна, свободный человек договаривался о своей свободе, в таком случае она оставалась также неприкосновенной. Таким образом, настоя­щее узаконение ограждает права свободных людей и признает их несвободными, или рабами, только в тех случаях, когда они не договариваются о свободе, поступая в услужение к извест­ному господину и, так сказать, в самом молчании своем изъяв­ляют желание продать свою свободу и поступить к известному господину в рабы. Далее, закон ограждает права свободных от насилия в тех случаях, когда они были должниками и с обя­зательством работать на своего заимодавца. Он говорит, что нельзя обратить в холопы того, кто получит взаймы деньги или хлеб, или даже жалованье с обязательством работать год. Хотя бы и отказался от работы сделавший заем, не дослуживши года, то и в таком случае он не должен был обращаться в холопство, а только обязывался возвратить хозяину то, что взял взаймы.

Второй отдел излагает узаконения «о беглых холопех». Здесь, во-первых, узаконяется: если холоп убежит, а господин об этом побеге объявит, и потом кто-либо, слышавши об этом побеге, встретит холопа и, зная его, даст ему хлеба или же ука­жет ему дорогу, тот подвергался пени - за раба в 5, а за рабу в 6 гривен; во-вторых, узаконяется - кто переймет холопа, тот за переимку от господина холопа получает одну гривну, а если

отпустит его, то платит уже господину - за раба 4 гривны, а за рабу 5 гривен. Таким образом, настоящие узаконения силь­но ограждают права собственности в отношении к рабам. Но, ограждая права собственности на раба, новый закон в то же время ограничивает самоуправство господина.

По настоящим узаконениям Русской Правды, господин, отыскивая беглого раба, если узнавал, где он находится, то не мог сам связать его и взять, но должен был объявить о своем рабе городскому посаднику, который и посылал своего слугу взять беглого раба, связать и представить господину его. За это господин платил посадничьему слуге 10 кун (вязебное), но гривны за переем не платил уже никому, потому что сам оты­скивал раба. Закон ограничивает от излишних притязаний го­сподина и тех, которые по неведению указывали дорогу бегло­му рабу или же держали его в своем доме, а потом отпускали. Господин бежавшего раба не мог считать таких укрывателями раба и не мог подвергнуть их платежу пени, если они присяга­ли в том, что делали это по неведению. В законе прямо сказано: «оже кто не ведая чюжь холоп усрящеть или повести деет или держит и у себя, а оттыдет от него, то идти роте, яко не ведал есмь, оже есть холоп, а платежа в том нету».

Третий отдел узаконений о холопстве содержит в себе статьи об обязанностях господина отвечать за своего холопа. Здесь, во-первых, говорится: ежели бы холоп взял в долг деньги или товар у кого-либо, назвавши себя свободным, то господин обязывался выплатить взятое холопом или должен был отдать его в полную собственность кредитору. Но господин не обязан был выплачивать долг холопа в том случае, если кредитор, да­вая взаймы, знал, что дает холопу. Во-вторых, узаконяется: если господин поручал холопу торговлю от своего имени, то обязы­вался отвечать за все долги, в которые впал холоп, и не мог его самого отдать в уплату долгов, потому что кредиторы верили не холопу, а поручившемуся за него господину. В-третьих, вы­плачивая долги холопа, господин по закону имел полное право собственности на все, что приобретал холоп, даже находясь в бегах, заработками, торговлей и другими средствами. В законе

сказано: «оже холоп бегая добудет товару, то господину хо­лоп и долги, господину же и товар». В-четвертых, узаконяется, что господин, имея право на все, приобретенное рабом в бегах, должен был вместе с этим и уплачивать все, что раб в бегах переворовал или набрал в долг. В-пятых, равным образом, го­сподин по настоящему узаконению обязывался платить за все убытки, которые наносил раб его свободным людям. Господин должен был в таком случае или выкупить раба, или же отдать его в полную собственность истцу. Но в том и другом случае го - сподин не лишался права собственности на жену и детей раба, если они не участвовали с последним в воровстве и не укры­вали его; в противном случае господин тоже обязывался - или выплатить за них все истцу, или отдать в полную его собствен­ность. Впрочем, господин по настоящему закону не отвечает за всю кражу своего холопа, если она произведена была вместе со свободным человеком: свободные люди сами должны были за себя отвечать и платить пеню или продажу в княжескую каз­ну. В законе сказано: «оже холоп крадет кого-любо, господину выкупати и, любо выдати с кем будет крал, а жене и детем не надобе, а оже будет с ним крали или хоронили, то всех вы- дати, пакы ли выкупает господин, аже будут с ним свободнии крали или хоронили, то ти князю в продажи». Весь этот отдел узаконений о холопах показывает, что рабы по Русской Правде признавались вещью или домашними животными господина и составляли полную его собственность. Общество, как видно из Русской Правды, не хотело знать раба, а знало только его госпо­дина, который и отвечал за раба перед обществом. Раб не имел права собственности: не только все, приобретенное трудом раба, но и жена и дети раба составляли собственность его го­сподина. Закон не признавал за рабом даже прав семейных: так, если раб переходил во владение другого господина, - жена и дети его оставались у прежнего господина. Таким образом, все законодательство о холопах построено на одной идее - именно: холоп есть вещь господина. Отсюда уже вытекают все узаконе­ния, в силу которых господин должен был платить за все обиды и долги и выкупать его; за свои преступления раб не подлежит

наказанию: раба продажей князь не казнит, за него в ответе господин, хотел - платил, не желал - отдавал истцу; за него закон не вступался, не назначал за убийство, им совершенное, и за другие преступления пени в княжескую казну. За все это расплачивался сам господин, который мог убить раба, продать, заложить и т.п. Воля господина была единственным законом для раба. Отсюда же вытекает и та строгость закона, с какой он охраняет права свободных людей. Закон признавал полным рабом только того, кто по собственной воле не ограждал своей свободы. И действительно, при значении, каким пользовался раб в обществе, закон должен был всеми силами охранять пра­ва свободных людей, ибо общество при поступлении в рабы свободного человека теряло в нем своего члена, участвовавше­го во всех общественных делах и ответственного перед обще­ством. Но в то же время тогдашнее законодательство, идя от другой идеи, от той, что свободный человек ничем не должен был стесняем, пришло к тому заключению, что не следует пре­пятствовать переходу свободного человека в холопы. Поэтому- то в Русской Правде нет и упоминания об ограничениях в этом роде: закон дозволяет, например, продажу свободного человека в рабы, только строго наблюдает при этом, чтобы продажа сво­бодного человека совершалась с его согласия и чтобы при ней не было насилия и обмана. Кроме того, закон Русской Правды предоставляет значительные льготы при освобождении раба. При покупке раба закон взимал в пользу князя 30 кун, а при от­пуске раба на волю - 9 кун, и те взимались, кажется, более для того, чтобы господин раба перед самим судом засвидетельство­вал свою волю о даровании рабу прав свободного человека, по­сле чего последний не мог уже подвергнуться притязаниям на него прежнего господина как на собственность. Закон Русской Правды, желая обеспечить свободу проданного раба, даже при­знает особый класс свободных людей, известный под именем изгоев, находившихся под защитой церкви. Освобожденные рабы считались изгоями до тех пор, пока не причислялись к какой-либо общине и тогда из-под защиты церкви поступали под защиту своей общины.