Заключение

В современной литературе, посвященной истории российских евреев, обычно делается акцент на религиозных и националистических причинах их дискриминации. Это в определенной степени справедливо, особенно применительно к более позднему историческому периоду, когда на законодательное отношение к евреям стали влиять личные антисемитские убеждения императоров и высших чиновников, мнение консервативно настроенных общественных кругов, опыты еврейских погромов.

Кроме того, отвлекшись от идеологизированной оценки этой темы, можно заметить, что в действительности в конце XVIII - начале XIX

вв. правовое положение евреев оборачивалось не настолько значительными стеснениями, как принято полагать. Так, главным ограничением прав евреев в Российской империи традиционно считается существование черты оседлости, однако такое суждение применимо только к более позднему времени. По крайней мере до середины XIX века, когда интеграция евреев в российское общество еще только начиналась, запрет выезжать во внутренние губернии должен был показаться стеснительным только очень небольшой группе богатых купцов, заинтересованных в расширении дела на восток. Большинство евреев не имело ни средств, ни, что более важно, причин для того, чтобы покидать бывшие польские территории, и вряд ли придало значение введению ограничений на расселение.

По некоторым признакам (в частности, по желанию ограничить полномочия кагалов, переселить евреев в города) можно заключить, что российское правительство склонялось в конце XVIII - начале XIX вв. к уравнению евреев в правах с прочими подданными, но, в отличие от западноевропейских властей, намечавшийся курс на эмансипацию так и не был доведен до конца. Не в последнюю очередь это произошло потому, что реализация потенциально перспективных реформ была плохо организована. Попытки интегрировать евреев в российское общество (путем ограничения прав кагала, подчинения их общим

органам самоуправления, приобщения их к светской культуре и т.п.) и разорвать их связь с польской аристократией (путем выселения из деревень, запрета арендовать панские имения и т.п.) логически должны были быть взаимосвязанными, т.к. успех этих мер возможен только при их одновременном осуществлении. Государство, однако, не понимало этой связи ограничиваясь, по сути, разрозненными бессистемными мерами, то есть пытаясь бороться только с отдельными недостатками, которые оно усматривало в жизни еврейского народа. Соответствующие реформы предпринимались непоследовательно, без хронологической и организационной связи между собой, что в значительной мере предопределило их неудачу.

Кроме того, сыграло свою роль и то, что государство, сосредоточившись на императивном регулировании в форме запретов и предписаний, практически не применяло к евреям дозволительных, стимулирующих мер, призванных поощрить принятие ими европейской культуры и европейских ценностей.

Законодательство, касающееся еврейского вопроса, было направлено исключительно на обеспечение интересов государства: оно вводило для евреев повинности, ограничивало территорию их проживания, определяло порядок управления еврейской общиной изнутри и извне. Если нормативными актами вводились или подтверждались права и привилегии евреев, это всегда в той или иной степени обусловливалось стремлением к государственной выгоде, например, к развитию торговли или к освоению пустующих земель. Даже нормы, прямо не касающиеся отношений евреев и власти и направленные на регулирование социальных и религиозных процессов

внутри самой еврейской общины, правительства не только «доставить ненарушимое блаженство всем верным подданным»^[1016], но и тем или иным образом упрочить государственный контроль над еврейским населением. С одной стороны, такое положение имело свои достоинства, т.к. властное регулирование не мешало естественному свободному развитию общественных процессов в еврейской среде. С другой стороны, это одновременно означало, что государство оказалось устранено от обеспечения многих потребностей еврейских подданных. Государство уже осознавало некую ответственность перед своим населением и не могло ограничиться минимальными функциями, считая себя обязанным проводить политику и по социокультурным вопросам, в которые раньше государство вообще не вмешивалось. Монарх уже не мог, как в средневековой Европе, ограничиться тем, чтобы брать с евреев в казну «налог на терпимость», предоставляя им взамен только независимый суд. Но при этом сама еврейская диаспора все еще оставалась очень традиционалистски настроенной, очень закрытой, совершенно не нацеленной на какую-либо ассимиляцию, ограничивающей свои контакты с христианским окружением только торгово-финансовыми вопросами.

всегда выражали стремление

Нельзя однозначно оценить ту отчужденность, которая была присуща еврейским общинам на рубеже XVIII-XIX вв.; характеристика в данном случае будет различаться в зависимости от принимаемой политической идеологии.

хотя бы даже в ущерб глобальным управленческим интересам. Также нельзя дать единственно верный ответ на вопрос о том, было ли постепенное сокращение автономии благом или злом для самих евреев. Разумеется, общинная замкнутость резко сокращала для них социокультурные, политические и (в меньшей степени) экономические возможности, но и ассимиляция, которая неизбежно должна была последовать за вмешательством государства в дела общин, тоже имела свои негативные стороны - например, появление внешних бюрократических ограничений и риск потери национальной идентичности. В этом несовпадении целей и стремлений правительства и евреев, а также в противоречивости последствий любых возможных в той ситуации реформ и стоит искать истоки того глубочайшего конфликта, который сложился в российском обществе между христианским большинством и еврейским меньшинством позднее, к концу XIX века.

Изложенные выше выводы имеют преимущественно научное значение. Несмотря на то, что и сейчас отношение к евреям остается весьма неоднозначным, сложно представить, чтобы в современном мире они снова подверглись юридической дискриминации, для осмысления которой пришлось бы обратиться к опыту прошлых веков. Однако анализ механизма юридического регулирования положения евреев в дореволюционной России позволяет сделать также и практическое наблюдение, не утратившее актуальности в наши дни. Несложно заметить двойственность правового статуса евреев: на них

распространялось действие общих узаконений, но только в части, не противоречащей специальному законодательству, предусматривавшему особые права и обязанности. Такой подход законодателя не был необычным для XVIII века и имел причиной вполне объяснимое желание учесть своеобразие традиций и социальных функций еврейского

народа, но одновременно являлся предпосылкой для множества коллизий и споров.

Кроме того, даже если не учитывать риск потенциальных политических спекуляций при толковании, глубинные последствия наделения евреев специальными, не распространявшимися на других подданных привилегиями оказались сложными и гораздо менее однозначными, чем это могло показаться на первый взгляд. На этом этапе развития законодательства о статусе подданных, когда идея прав человека только зарождалась, для самих евреев предпочтительнее было бы отсутствие всяких правовых льгот и преференций, максимальное уравнение их с прочими подданными. Как ни парадоксально это звучит, предоставление привилегий само по себе стало важной предпосылкой будущих дискриминационных мер, которые, по сути своей, являлись продолжением все того же исключительного отношения к евреям, только с радикальной сменой направленности. Этот тезис позволяет назвать общую предпосылку смены политического курса по отношению к евреям: это была внутренняя логика развития законодательства, или, точнее, правосознания законодателя. Если бы российские власти с первых лет после включения евреев в состав подданных не привыкли считать их отдельной социальной группой, требующей особого отношения, то, возможно, все внешние социально-экономические и религиозно-идеологические факторы, которые традиционно принято считать причинами дискриминации евреев, воспринимались бы уже несколько по-другому и не привели бы впоследствии к таким тяжким последствиям. Это показательный пример того, как технические и методологические несовершенства могут привести к содержательным порокам правового регулирования.