Статья 98

А се о заднице. Аже будутъ робьи дети у мужа> то задници им^г не имати, но свобода им с матерью.

Переводы

Дети, прижитые с рабою, не имеют участия в наследии отеческом,.

Jezeli kto b^dzie mial dzieci z niewolnica, to spadku brae nie maj^ lecz wolni sa razem z matk^ (R.).

Wenn Kinder von einer Sklavin bei einem Manne sind, so erhalten sie nichts von der Hinterlassenschaft, jedoch mit der Mutter die Freiheit (Ew.),

Дети, прижитые с рабою, не имеют участия в наследии, но получают свободу и с материю (Пл.).

Если, по смерти отца, остаются дети, прижитые с рабой, то они права наследования не имеют, а получают свободу вместе с матерью (Ст.).

Wenn ein Mann Kinder von der (leibeigenen) Magd hat, so erhalten sie keine Erbschaft, aber sie bekommen die Freiheit mit der Mutter (G.).

Комментарии

Рейц видел в ст. 98 указание на то, что теперь „начали различать законных детей от незаконных. В Правде ХП1 ст. [Пр. Пр. ] раба с рожденными от нее детьми получала свободу, но они не наследовали: прибавление сие показывает, что их не почитали лишенными сего права, но хотели некоторого изменения в оном“ (с. 64).

Соловье в сопроводил ст. 98 замечанием: „Полное признание неза­конности их [детей] не допустило бы устав обратить на них внимание". „Очень важно было бы знать время появления этого устава. Вероятно, духовенство с самого начала старалось полагать различие между закон­ными и незаконными детьми; но сомнительно, соблюдалось ли строго это различие во времена Ярослава. Любопытно, что устав обращает

внимание на детей от рабы, признает их, хотя несовершенно; хотя лишает их наследства, однако, дает им свободу вместе с матерью...” (I, с. 238).

В отрицательной формулировке ст. 98 („не имати”) Неволин видел „знак, что прежде они [дети] наследовали своему отцу, или по крайней мере делали притязания на его наследство наравне с детьми законно­рожденными” (III, с.

И. Беляев усматривал в ст. 98 уступку духу „старинных русских юридических обычаев” в том, что дети, „прижитые с рабою, хотя и не пользовались наравне с законорожденными детьми правами насле­дования имущества отца, но за то получали, как наследство, от свобод­ного отца свободу вместе с матерью. Очевидно и это исключение неза­коннорожденных основано было частично на том порядке, существо­вавшем в русском обществе, что честь и значение человека определялись честью и значением его матери” (Лекции, с. 261; О наследстве, с. 34—35).

Никольский: „Подобное же постановление мы видели и у гер­манцев: это сходство в наследовании детей, рожденных от рабы, застав­ляет предполагать, что понятия о рабстве окончательно сложились у нас или, по крайней мере, юридически определились, под влиянием чуждых идей. Рабство у наших предков не имело первоначально стро­гого юридического характера: рабы считались домочадцами С пришест­

вием к нам чуждой воинственной народности, положение раба, конечно, должно было ухудшиться. Варяги, без сомнения, принесли к нам понятие о рабе, как военнопленном. Отсюда уже не велик был переход к строгим римским определениям раба, как вещи. Поэтому, если мы замечаем на по­становлениях Правды о рабстве строгий юридический тип, то необходимо должны видеть в нем влияние византийского права и понятий. Вот основа­ние, по которому мы думаем, что и постановление Правды о наследовании детей от рабы не чуждо римских понятий, смягченных впрочем христи­анским милосердием: рожденный от рабы получал свободу вместе с матерью” (с.

Леонтович пояснил: „Правда не отрицает собственно наложни­чества, как дозволенной старым обычаем формы брачного союза с налож­ницами свободными и рабами; в Правде лишь ограничивается правоспо­собность (по наследованию в имуществе отца) детей Драбынь», прижитых от несвободной наложницы”. А дальше он подчеркнул: „Что касается

42 Правда Русская, т. II

детей от наложниц свободных, то ни Русская Правда, ни позднейшие памятники, ни слова не говорят о их правовом положении, которое в старое время ничем существенно не отличалось от положения детей, прижитых в законном браке"(Ж.Ѵ.Ю, 1900, № 7, с. 39, 40 и 46).

Сергеевич оценил ст. 98 как „опыт применения новых начал к русской жизни". „Но и христианские князья не только приравнивали незаконных детей к законным, но даже давали им преимущества. Свято- полк-Михаил посадил во Владимире сына Мстислава, ниже бе ему от наложнице» (Лавр., 1097 г.), а Ярослав Владимирович, галицкий князь, все свое княжение огдал незаконному сыну Олегу Настасьину, а законному Владимиру дал всего один город Перемышль (Ипат., 1187 г.). Эти дохристианские народные обычаи до наших дней сохранились кое-где в Архангельской губернии, где незаконные дети имеют равную долю в наследовании с законными" (Лекции, с. 498).

Дебольский видел в ст. 98 свидетельство о том, что законо­дательство и церковь выступают в роли защитников прав рабыни, наподобие права устава вел. кн. Всеволода, по которому „освобожденные вместе с матерью «робичичи» (дети рабы) получают коня, доспехи и покрут, т. е. первоначальиое обзаведение" (с. 57).

Грушевский в ст. 98 находил указание на „широкое распростра­нение на Руси конкубината господ с рабынями"(III, с. 386).

Загоровский не соглашался признать „бесправия незаконнорож­денных по вашему древнему праву" и ссылался на грамоту новгород­ского князя Всеволода новгородскому владыке или Софийскому собору (около 1135 г.), по которой „даже дети от прелюбодеяния получали определенную часть наследста из движимости («прелюбодейная часть в животе»), причем размер этой части находится в зависимости от остав­шейся движимости: «из велика живота» давалась «урочная часть», а из мала—работническая часть: конь, да доспех и покрут [обзаведение]" (Ж.М.Ю., 1898, V, с. 6-7).