Статья 1

Убьетъ мужъ мужа, то мъстить брату брата, или. сынови отца, любо отию сына, или брату чалу,^[3] любо сестрину сынови; аще не будетъ кто мъстя, то 40 гривен за голову; аще будетъ русин, любо гридин, любо купчина,^[4] любо ябетник, любо мечник, аще изъгои будетъ, любо Словения, то 40 гривен положити за нъ.

Переводы

Erschlagt der Mann einen Mann, so rache der Bruder den Bruder, oder der Sohn den Vater, oder der Vater den Sohn, oder der Bruderssohn, ' oder der Schwestersohn. Wenn niemand da ist, welcher rache, dann 40 Grivnen fiir den Kopf, wenn es ein Russe, entweder ein Gridin, oder ein Kaufmann, oder ein Jabetnik, oder ein Schwerttrager; wenn es ein Isgoi ware, oder ein Slawe, so setze man 40 Grivnen fiir ihn (Ew.).

Если муж убьет мужа, то мстить за брата брату, за отца сыну, за сына отцу, или сыну братнину, или сыну сестрину. Если не будет мсти­телей, то с убийцы взыскать 40 гривен, будет ли убитый Русс, или гридйн, или купец, или ябетник, или меченосец. Если то будет и изгой или сла­вянин, также полагается 40 гривен (Пл.).

Wenn ein Mann einen Mann erschlagt, so racht der Bruder den Bruder, oder der Sohn den Vater, oder der Vater den Sohn, oder der Bruderssohn, oder der Schwestersohn. Wenn niemand da ist, der racht, dann 40 Grivna fiir den Kopf. Wenn es ein Russe ist: sei es ein Gridin, oder Kaufmann, oder Schwerttrager, wenn es ein Isgoi ist oder ein Slave, so zahlt man 40 Grivna fiir ihn (G.).

Если муж убьет мужа, то мстит брат за убийство брата, сын за отца, или племянник со стороны брата, или племянники [sic] со стороны се­стры; если никто не будет мстить, то взыскивается 40 гривен за убитого. Если убитый — русин, гридин, купец, ябедник, мечник, или же изгой, или Словении, то уплатить на него 40 гривен (К.).

Комментарии

„Мужъ"

Болтин: „Для понимания слова муж... необходимо знать, что народ русский, в самой древности, разделялся токмо на 2 сословия, на бояр и людей...

Карамзин: „Слова: коже убиет муж мужа» надобно разуметь «ежели человек убьет человека»" (II, прим. 67).

Погодин: „За умерщвление княжа мужа платилось вдвое, чем за другого человека: бояре там не упоминаются, следовательно ясно, что они разумелись под мужами. Княж муж есть чисто норманское звание" (Исслед., с. 403).

Максимейко „раскрытие понятия мужа" видел в „примерном перечне русин... Словении", который дан для того, чтобы „этими частными примерами" „вновь подтвердить равенство уголовной защиты для всех безразлично". Наоборот в Правде Ярославичей и в Пр. Пр. „нет общего понятия о муже", „жизнь" оценивается различно (Опыт, с. 17).

Мейчик видел сходство Кр. Пр. со ст. 4 Олегова договора с греками в том, что она „игнорирует совсем общественные классы" и „знает только мужа", как договор — „только русина и грека" (Ж.М.Н.Пр., XI, с. 155).

Романов предполагает, что формула „убьеть муж мужа... сынови" „с самого начала имела в виду не всеобщее ограничение кровавой мести, а точно названную во 2-й части статьи [т. е. „аще не будетъ кто мстя... мечник", ср. ниже комментарий к этой части] группу, которую в первую очередь князь брал под защиту своего суда" (Уч. пос., с. 37).

Греков полагает, что Кр. Пр. „говорит главным образом о «мужах», под которыми не трудно вскрыть дружинную, рыцарскую среду в обыч­ном понимании термина. Тут мы имеем рыцаря-мужа с его неразлучным спутником — боевым конем и оружием, с которым рыцарь тоже не рас­стается; наконец, с его одеянием. Что эти мужи существуют не со вчераш­него дня, видно из того, что в их среде успел вырасти и окрепнуть условный кодекс рыцарской чести, обычный в этой среде для всей Европы" (Киевск.

„Мьстить"

Болтин: „в обществе свободном или паче своевольном мщение признавалося всегда честным и необходимым. Каждый людин наказывал своею рукою причинившего ему обиду делом или словом... Земские

начальники не имели ни силы, ни власти наказать, но могли только при­мирить или взыскать с убийцы пеню в пользу наследников убиенного. Право мщения... в употреблении было и у древних германцев, коих законы, обычаи и права удивительную имеют сообразность с россий­скими ... что и служит доказательством долговременного их и тесного сожития".

Карамзин: „Когда не будет мстителей, то с убийцы взыскать деньгами в казну...“ (II, с. 25).

Полевой: „Кровь требует крови, и убийца подвергается мщению ближних убитого, которые могут убить его, наблюдая след, порядок: первый мститель — брат, второй — отец, третий — сын, четвертый — сын брата (племянник по брату), пятый — сын сестры (племянник по сестре), без различия званий и чина".^[5] Полевой дал такой пересказ: „Кто бы ни был убитый: русс, изгой, славянин, если только он купец, людин, гридин, боярский тиун, мечник, княжеский отрок, повар, взносится полная вира..."^[6] (П, с. 154-155). ’

Эверс: „Всякий закон другого содержания, напр., воспрещение мести, в сие время [Ярослава] и в таком государстве, какова была тогда Россия, этим одним уже подавал бы повод к большому подозрению на счет своей подлинности... В самом первом законе вместе с утвер­ждением права мести постановляются и пределы действию сего права. Оно предоставляется только родителям и детям, братьям и племянникам... Если мщение ограничивалось известными токмо степенями родства, то для всех прочих случаев надлежало постановить другое возмездие... На место возмездия кровью теперь долженствовало явиться вознагра­ждение деньгами. Из смысла всего”законоположения видно, что воз­награждение .платилось тому, кто терпед ущерб... следственно семейству или господину убитого. Еще нет нічтобы в сие время

получал и князь вознаграждение.¹..

о вире усиливается то подозрение, что вышеизложенное сказание Лето­писи [Лавр., под 996 г.] о сделанной Владимиром отмене виры есть, быть может, вымысел позднейшего времени или, если не вымысел, то, по крайней мере, обезображенвое за недостатком точности сказание о каком-либо истинном, впрочем, происшествии" (с. 318—320).

Рейц: „Вероятно, свободный воин князя, служивший в дружине воеводы или наместника, и купец (купчина) отличались только заня­тиями ... Закон ни об ком более не упоминает... ибо в законе, писанном для Новгорода, люди, служившие князю, и люди торговые были пре­имущественно вольны. Если бы ... существовало большее различие между классами... то без сомнения это перешло бы и в законы... Для всех классов... определена одна общая вира в 40 гривен... Отличие высшего сословия от прочих... принадлежит позднейшему времени". „Ярославова Правда... не содержит никаких следов пени в пользу князя". „Новое законодательство... ввело вознаграждение за обиду на случай оставления мести. Может быть и прежде пеня за обиду существовала, но была про­извольна [ссылка на договоры Олега и Игоря с Византией]". „Перво, начально родственники получали вознаграждение; но когда откупление от мести сделалось законным, когда произошла вира на случай оста­вления мести, тогда княжеская власть должна была вмешиваться и есте­ственно иметь от этого выгоду... Трудно определить, поступали ли в пользу князя означенные 40 гривен или только часть их или кроме сих 40 гривен что-нибудь платилось князю? [Летописные известия, напри­мер: Лавр., под 996 г.] ничего не решают, ибо летописец мог отнести к прошедшему то, что было в употреблении в его время... Может быть, этот случай [с вирами при Владимире, Лавр., под 996 г.] относился к выкупу при убийстве кн іжеских слуг, за коих мстил и виру вносил сам князь...“ (с. 35, 36, 54, 55, 57).

Диев: „Внуки не имели права мстить за убийство деда... Когда сродники отказывались от сего мщения, то в таком случае казна с убийцы взыскивала виру...

Иванишев: „Месть в договорах Олега и Игоря представляет в себе чистый славянизм, без всякой примеси права чужеземного". „Родствен­ники убитого не получают виры, определенной законом... но берут все имущество убитого". „Это начало совершенно противоположно понятиям о германской вире". В Р. Пр. „германский характер" обна­руживается „в таксе, в которой находится подробная оценка жизни для лиц разных классов". До Ярослава „каждый управлялся собственным законом", Р, Пр. ввела „jus territorii". „Если нет родственников [„которые

имели бы право мстить"], то государь является истцом и следовательно имеет право назначить цену за убийство". Ярослав и „воспользовался развитою в его время... германскою вирой", „превратив" „право мести в финансовую меру". Р. Пр. при этом „оставляет без всякого внимания количество платы за голову, которое должны были получать родствен ■ ники убитого". „Один только ближайший родственник убитого имеет право мести, а не весь род убитого, как в германских законодательствах". Что касается головничества, то Иванишев подчеркнул: „Hlawa в богемском и моравском праве,- крвавина у сербов, glowszczyzna в законодательствах польском и литовско-русском, наконец головничество или головщина в древнем русском законодательстве суть одно и то же понятие, про­тивоположное по своим началам германской вире" (с. 84, 91, 94, 97, 102, 103,112).

Попов: „Единство рода... переходит в единство семейства; потому месть, основанная на мысли о безусловном единстве и самостоятельности рода, переходит в семейную месть... Недостаток семейной мести и дополняет новый род наказаний — денежная пеня" (Р. Пр., с. 38).

Владимирский-Буданов: „Но сын сестры есть член рода, а не семьи, по отношению к дяде" (Хр„ I, прим.

Дубенский, ссылаясь 1) на выписку из книг Моисеевых (Русск. дост., II, с. 234): „аще у подкопания застанеться тать, а узвен умреть, несть ему си реченье: метиться кровь ему убоя", 2) на передачу этого места в исправленной библии словами: „несть ему убийство" — видел здесь „закон мести". Право мести предоставлено „брату, отцу, сыну, брату* чадам", т. е. „дяде, 2-му и 3-му коленам или двоюродным и внучатным братьям и племянникам" (как в законах Юстиниановых, изд. Башиловым, с. 29, и в правилах церковных, Русск дост., I, с. 97 и 98, „где так рас­пределяются поколения: брата чаде первии — родные сестры, брата чаде втореи — двоюродные, брата чаде третий — внучатные"). — „Ожели не будет кто мстя" = „ежели некому будет за него мстить" (с. 18).

Калачов видел здесь „древний обычай, записанный даже, очевидно, в той общей форме, какую он мог иметь в устах народа" (с. 47, прим.).

Депп полагал, что „начало частной мести стало исчезать в России уже во времена Олега. Удержавшись как следствие одного... убийства, частная месть уже в самом начале государственной жизни наших предков даже как следствие этого преступления подверглась различным ограни­чениям, а через 2 века после призвания варягов окончательно исчезла в системе выкупов". „Доказательства ограничения частной мести в самом начале русского государства" Депп видел, кроме ст. 1 Кр. Пр., в Олего­вом и Игоревом договорах с греками, причем все эти три „следа частной мести" считал „одновременными по содержанию" (в договорах ссылка на „русский закон", т. е. „обычай", а относительно Ярославовой Правды 2*

выражение летописи „списав", которое Депп понимал „буквально в нашем смысле"): „частная месть, существовавшая до этих времен, как следствие убийства, была ограничена тем: а) что за убийство [по Олегову договору] мог мстить только один (из ближних убитого) ... в) было обозначено [в Кр. Пр.], кто именно мог мстить... [и] этими родствен­никами ограничивалось право мести... [„аще не будет кто мстя“]... с) было определено возмездие на случай скрытия убийцы [в договорах]... [и] неимения законных мстителей [в Правде]...“ (с. 16—19).

Богдановский: „Р. Правда Ярослава признает также [как и дого­воры с греками] по крайней мере кровную месть в первоначальной ее безграничности, предоставляя каждому родственнику мстить за убитого родича, и, в случае только если некому мстить, определяет законную плату за голову". „Законодатель очевидно не имел здесь цели ограничить кровную месть... Что здесь не исчислены все степени родства, призван­ные к мести, и лица, за которые можно мстить, что исчисленные степени поименованы только для примера, в этом, кажется, нельзя сомневаться... [ссылка на Белозерский эпизод с Яном Вышатичем и на месть Варяжка^[7]].. . Видно, впрочем, что закон признавал это право за одним только род­ственником, но разумеется вследствие обычая народного, по которому целый род одновременно едва ли уже участвовал в мести... В период Р. Пр. род, как видно по всему, находился уже в разложении". „Сравнивая месть с средствами замены ее по отношению ко времени происхождения, можно сказать, что оба учреждения исторически первоначальны, потому что оба восходят до глубокой древности, являются вместе еще в самых первых памятниках права и только в мысли могут быть отделены друг от друга, как предыдущее и последующее .. Но одно обычное право не в состоянии было бы поддержать и определить новую форму воз­мездия—для этого необходима видимая общественная власть.. . власть верховная... Являясь сначала только как посредница... между обижен­ным и обидчиком, она... установляет однажды навсегда таксу за пре­ступления ... При дальнейшем развитии этой системы [композиций] пеня, денежный окуп становится наказанием, возмездием виновнику. Плата начинает двоиться: одна часть идет попрежнему в удовлетворение истцу за его обиду, а другая поступает в пользу общества или его представителя". „Задолго до появления своего в Р. Правде Ярослава уже существовала определенная более или менее система выкупов, по крайней мере в обидах неважных. Правда Ярослава только обозначила существовавшие по обычаю положения и определила более точным образом количества пеней... Пени, которые мы находим в ней, исключи­тельно принадлежат к одному роду: это вознаграждения, которые уплачи­

вает обидчик обиженному, в случае если этот откажется от принадле­жащего ему еще по закону права мщения. Платы князю... еще совсем не видно... что несомненно служит доказательством ее [Пр. Ярослава] глубокой древности" (с. 10, 13, 19, 22, 24).

Ланге, возражая Калачову, считал ст. 1 „законом, изложенным в форме предписания, хотя и основанным на обычае". „В Правде исчис­лены мстители только примерно *.. иначе... надлежало бы, в про­тивность здравому смыслу, утверждать, что дядя не имел права мстить за племянника, тогда как последний пользовался этим правом по отно­шению к дяде... Кроме того, следовало бы, опираясь на выражение «муж мужа» ... заключить, что Правда дозволяла месть одним мужчинам, а не женщинам и единственно за убийство мужчин... и что внуку не давалось никакой власти над убийцей не только его бабки, но и деда, о котором даже не упоминается в Правде... Закон... не имел надоб­ности в подробном их [мстителей] исчислении, ибо право мести жило еще в обычаях народа". „Она [месть] имела в старину место не только в случае лишения кого-либо жизни, но и при совершении других пре­ступлений [ст. 2 Кр. Пр.]... Это приводит к заключению, что слово «мстить» ... означало только право самосуда. Т. обр. мести как самосуду следует придавать обширное значение, а не понимать ее исключительно... как кровавое возмездие... Не видим твердых оснований в догадках о господстве в древней Руси кровавой мести, как священного непремен­ного долга родственников убитого... В предании о поступке Ольги с древлянами... вовсе не выражен народный, повсеместно будто бы у славян укоренившийся, обычай непременно проливать кровь за кровь, иначе бы древляне наперед знали, что за умерщвление ими Игоря Ольга необходимо должна будет им мстить тоже убийством... Итак, под част­ной местью, служившей у нас в старину одним из выражений обществен­ного правосудия, по самому преданию об Ольге... следует разуметь обычай полного, неограниченного самосуда, который... не исключал при­мирения ... Впрочем... существование... постановления [об умерщвлении холопа за удар, ст. 16 Кр. Пр.]... указывает на то, что оно было исклю­чением из общего правила... Итак, при Ярославе обычай мести обнару­живался уже не в том объеме, в каком существовал, вероятно, в отдален­ной древности" (с. 21, 95—98).

Чебышев-Дмитриев ставил вопрос: „у кого отнято было право Мести?" — и, не находя в Р. Пр. „ни малейших следов родового быта" (головничество „выплачивал один виновный, а не весь род его") И считая князей „бессильными" уничтожить „учреждения родового быта", отвечал указанием на вервь, „которой по Р. Пр. запрещено было мстить за своих членов", и на „ближайших родственников убитого, за которыми право мести было оставлено": „для князей было выгодно отнять право

мести у общины, потому что при неимении кровных мстителей вира шла в их пользу" (с. 14 сл.).

И. Беляев усматривал в ст. 1 „влияние христианства и сильное развитие общественной жизни", выразившееся не только в том, что „месть ограничивалась степенями родства", тогда как „при Олеге и Игоре она была предоставлена всем родственникам убитого", но и в том, что „не все имение достается родственникам убитого [как при Олеге], а лишь определенная пеня, смотря по общественному состоянию убитого": „здесь является предварительно оценка преступления на место прежней безотчетной мести". Но „Р. Пр. не уничтожает частного, личного харак­тера наказания", и „вознаграждение за убийство есть дело частное" (Лекции, с. 230).

^Мрочек-Дроздовский привел ряд примеров для иллюстрации того, что „не только в до-Ярославово время, но и впоследствии... право мести прилагалось именно в тех (хотя и не всех) степенях родства, которые перечислены в законе Ярослава", для иллюстрации „соответ­ствия ... Правды тем условиям жизни, при которых... прилагались ее постановления, как действующее право". 1) Ольга „мстила не как жена... а как мать малолетнего сына, вместо сына. Это видно из того, что в походе под Искоростень участвовал и Святослав", тогда как вообще „малолетние князья не участвовали в воинских походах": „это месть сына за отца" (Святослав „сунув по-детски копьем в неприятельские войска, как бы начал бой"). 2) В XV в. (ПСРЛ, VI, с. 235) „врач некий, немчин Онтон... врачева князя Каракучю... да умори его смертным зелием... князь же великы выда его сыну Каракучеву, он же, мучив его, хоте дати на окупе; князь же велики не повеле, но веле его убити... зарезаша его ножем, как овцу" — „убийца выдан головой местнику... для казни", „мститель должен непременно убить убийцу", „имеем дело с крова­вой местью и с заменой ее головничеством". 3) Свенальд „мстит Олегу за смерть сына своего Люта, убитого Олегом" („хотя отмьстити сыну своему", Лавр., с. 73). 4) „Чаще всего попадаются свидетельства о братней мести": а) „Ярополк был преднамеренно убит Владимиром [Лавр., с. 74— 76] за то, что сам убил Олега"; б) Ярослав „иде мстити братью [Бориса и Глеба]... не яз, почах избивати братью, но мстити иду" [Святополку, Лет. Переяславля Сузд., с. 40]; в) Давыд в 1097 г. говорит Святополку: „кто есть убил брата твоего Ярополка?", и Святополк „сжалися по брате своем" (Лавр., с. 248); г) в 1284 г. Олег Рыльский убивает Святослава Липецкого и „Святославль брат, Олександр, уби Ольга и два сына его мала". 5) Есть и примеры мести „в среде народа": а) в 971 г. Святослав „имашеть [денежное вознаграждение с греков] и за убъеные, глаголя, яко род его возмет" (Лавр., с. 70)= „плата за голову"; б) Лавр, под 1071 г., предложение Яна Вышатича родне убитых волхвами: „мстите своих";

Ст'атая }

в) в 1208 г. галичане повесили князей Святослава, Романа и Ростислава „мьсти ради" [за убийство галицких бояр, Ипат., с. 484—486]; г) в 1282 г. Лев Данилович говорил: „сыну мой Юрьи не ходи сам с Литвою — убил я князя их Войшелка, любо всхотять месть сотворити"(Ипат., с. 587) (Прилож., с. 1 сл.).

. Сергеевич видел здесь лишь „примерное перечисление мстителей, а не ограничение случаев мести". „Месть есть право пострадавшего или его родственников воздать виновному или его родственникам столько, сколько, под влиянием раздраженного чувства, он находит нужным... Все дело зависит от темперамента пострадавшего, один может быть разгневан ничтожным преступлением гораздо больше, чем другой важным. Месть есть наказание крайне неравномерное или безмерное... Мстить значит нападать на противника, наносить ему удары и убивать. Так по германскому взгляду и по древнему русскому". В случае с Яном Вы- шатичем (Лавр., под 1071 г.) „мы встречаемся с чрезвычайно жестоким видом мести: виновных сперва подвергают всяким истязаниям, а потом вешают". Толкование ст. 1, как ограничения круга мстителей, „трудно принять. Под 1071 г. находим в летописи известие о мести за матерей и сестер. Это известие относится ко времени сыновей Ярослава, при­веденная же статья [ст. 1] старее их... Возникнув ранее всяких судов, месть существует значительное время и после того, как явились суды... При этом надо различать месть досудебную и послесудебную... По гер­манскому праву мститель по совершении убийства даже должен был требовать суда, который признал бы его ненаказуемым за акт мщения. В противном случае он сам мог быть привлечен к ответу и должен был доказать, что убил по праву (W і 1 d а, с. 162)“. Для Р. Пр. Сергеевич указывает ст. 25 Пр. Пр. (см.) и ст. 3 Кр. Пр. (см.). Случай с Яном Вьппа- тичем — „случай судебной мести, но из него нельзя делать заключения к Р. Правде. По Р. Пр. месть есть исполнение, предшествующее приго­вору, а не следующее за ним... Послесудебная месть... известна, напр., вестготскому праву (W і 1 d а, с. 167), могла, конечно, встречаться... и у нас, как в... случае с волхвами, но Р. Пр. сохранила указания только на досудебную месть" (Лекции, с. 372—378).

Владимирский-Буданов: „Месть не только признана [в ст. 1], но и предписана законом... Обязательный характер мести ясен в осо­бенности в договорах с греками, причем договаривающиеся стороны заботятся, чтобы преступник не остался без наказания (ада умретъ», ада убьють и»)". В ст. 1 „закон определяет, кто имеет право (и обязан­ность) мстить, а именно; за убийство мстят члены рода (отец и сын, брат, дядя и племянник)"; „в первой статье Р. Пр., однако, содержится неполное определение круга мстителей: не указано право мести за мать, за сестру, жену и дочь, несомненно существовавшее, как видно" из Лавр.

лет. под 1071 г. „Но это есть результат обыкновенного недостатка обобще­ний в древних памятниках, которые, вместо того, стараются перечислить частичные подробности, но всегда неудачно. Право мести за лиц женского пола подразумевалось под соответствующими степенями родства мужского пола. За увечье полагалась месть членов семьи [ст. 6 Кр. Пр.]“. „В чем состояла месть? В каждом ли случае преступник отдавался на полный произвол мстителя? Думать так не позволяет соединение мести с судом, и ясное различение в Р. Пр. относительной тяжести преступных деяний. За убийство должна следовать смерть, но не за увечье («смирять® не значит лишать жизни) и не за личные оскорбления" (ср. ст. 65 Пр. Пр., где „месть состояла в лишении свободы и телесном наказании"). „С заменою родовых союзов общинными и земскими месть вымирала постепенно, ибо в мщении участвует уже земская (государственная) власть; несом­ненно, что и христианство имело сильное влияние на ослабление мести; случаи замены мести выкупом по закону (при бегстве преступника) и по условию с мстителем делались чаще. Последнее не служит отри­цанием уголовного характера мести, ибо прощенье преступнику (с усло­вием имущественных взысканий) совершалось при участии общества, на что указывает обряд покоры, известный не только у западных славян, но и у русских (галичан, см. Acta grodzkie и ziemskie, т. VI, № 40)“. Переживание обряда покоры Владимирский-Буданов указал в Литовско- Русском государстве XVI в. (Акты Виленск. ком., XVII, № 727, 1541 г., акт Гродн. земск. суда): „когда тот Мат. Кунцевич [убийца] из тюрьмы («с казни®) приведен был в суд, то, не чиня никаких возражений против­ной стороне и не желая вступать в судебное разбирательство, как человек виновный, и упавши крестом (крыжем) перед п. Яном и братом его Остафьем Воловичами (братьями убитого) и пред другими родственниками их, с плачем, признавая себя виновным, просил ради бога милосердия от п. Яна и п. Остафия и от других родственников их, соглашаясь всякую кару, заключение и покору снести за убитого, к чему и. Иван с братьею и с другими родственниками своими приговорят его, и какую милость согласятся дать". „Судьи... выдали его в руки п. Яну и брату его Остафию; волен будет п. Иван с братом своим делать с ним, что хочет, согласно с снисхождением и милосердием их". „Уже при Владимире Св. осуществление мести было редким явлением; тогда при реше­нии вопроса о наказании за разбой, речь шла о выборе между казнию и вирой, без упоминания о мести... Практическое ослабление мести дало возможность Ярославичам отменить ее законом" (Обзор, с. 335—336).

Рожков переводил „оже ли не будет кто мстя" — „если же никто не мстит", т. е. „что вообще можно отказываться от права мести" (Очерки, с. 139).

Макс имейко обратил внимание наместь в литовско-русском праве (Лит. Статут 1529 г., разд. VII, арт. 30; разд. XIII, арт. 6 и 25): „пре­ступник, осужденный на смерть, выдавался потерпевшим или их родствен­никам. Последние приводили судебный приговор в исполнение, но могли и пощадить преступника, взяв с него выкуп". В Р. Пр. месть тоже „есть исполнение судебного приговора" (Р. Пр., с. 387). „Трудно допустить", что „перечень убитых в нашей статье — только примерный, не исключающий других лиц от права пользоваться такой же уголовной охраной". „Кате­горичность редакции говорит о законченности перечня... Здесь нет прибавки: «или ин кто®, как, например, в ст. 18 Пр. Пр.“. „Перечень мстителей в ст. 1 обозначает круг лиц, которые имели право на судебное преследование убийцы и вместе с тем на получение платы за голову". „Если считать месть самоуправством, то обязательная [для преступника] замена ее штрафом... возможна лишь по взаимному согласию сторон; выкуп не может быть потребован в силу одностороннего желания потер­певшего. Но так как Р. Пр. ставит платеж штрафа в зависимость от усмотрения истца, то, очевидно, месть была таким действием, при котором устранялась возможность сопротивления со стороны преступ­ника... Месть предварительно освящалась авторитетом судебного реше­ния, а во-вторых... при осуществлении ее потерпевший мог обращаться к помощи органов государственной власти. Если месть — акт самоуправ­ства, то было бы естественно предоставить право мстить за убитого всем его родственникам соединенными силами... в интересах обществен­ного мира... Против совокупных действий всего рода преступник едва ли мог бы оказать сопротивление, и, следовательно, месть не вызвала бы дальнейшего нарушения общественного порядка... Между тем Р. Пр. говорит иное: за отца мстит сын, за брата брат, за дядю племянник и т. д. Очевидно, месть была судебным преследованием, которое соеди­нялось с правом на частное вознаграждение. Для осуществления этого права необходим был известный порядок, который и определялся после­довательностью степеней родства... Упоминаемые здесь 40 гр. соста­вляют виру в пользу князя, а не плату родственникам убитого. Итак, месть могла быть заменена не головничеством, а штрафом, имевшим публично-уголовный характер. Такая альтернатива допустима лишь при том предположении, что и она выполняла общественное назначение" Мним, архаизмы, с. 127, 148—149).

Пресняков, отмечая разногласия по вопросу о характере мести Р. Пр. между Сергеевичем, Владимирским-Будановым и Максимейко, объяснял их тем, что в „сложном содержании древнейших памятников права" „отражаются моменты кризиса правового быта, переходные эпохи его истории, когда старое отмирает или изменяется, новое возникает. Явление мести и смысл самого термина имеет свою историю... Месть —

прежде всего бытовой факт. Правовой характер акты мести получают, когда она регулирована не только обычаем, а обычным правом, т. е. допустима «правая месть» под контролем обычного суда. Едва ли при этом для древнего правосознания была такая принципиальная разница между «досудебной» местью и местью по приговору суда, как для современных ученых. И то, и другое — акты правомерные. Р. Пр. допускает убиение татя на месте кражи, признает, что нет вины, если кто на удар батогом ответит ударом меча, заменяет месть за обиду платой, только если не за­стигнут обидчика. По рассказу летописи (Лавр., под 1071 г.)... Вышатич спрашивает белозерцев-повозников про волхвов: «ци кому вас кто родин убьен от сею. Они же реша: мне мати, другому сестра, иному роженье. Он же рече им: мстите своих. Они же поимше убиша я и повесиша я на дубе». «Отместье, — добавляет летописец — приимше от бога по правде». Что тут: месть или смертная казнь? Одно переходит в другое... Белозерцы не обращались бы к княжому мужу, если бы дело не шло о княжих смердах и если бы они не боялись волхвования. От этого их расправа с волхвами не потеряла бы характера правомерного акта. Месть древнейшей Р. Пр. есть форма смертной казни—«убиения за голову». Так понял ее первый ее комментатор — составитель Пр. Пр., усмотревший в постановлении Ярославичей о вирах за княжих мужей реформу, которую выразил в словах: «отложиша убиение за голову, но кунами ся выкупати» [т. е. „отложиша" „статьи о мести и взыскании платы при отсутствии мстителя", то, что он считал судом Ярославлим]" (Лекции, I, с. 213 сл.).

Барац сопоставлял первую часть ст. 1 с кодексом Маймонида: „Узаконения о душегубстве (буквально: об убийстве души)", гл. 1, §§ 1 и 2. „На крово-искупителе лежит обязанность умертвить убийцу, как сказано: кровоискупитель (или мститель за кровь) сам может умертвить убийцу". „И всякий, кто правоспособен к наследованию, при­знается искупителем крови. Если же искупитель (мститель) не хочет или не может умертвить, или если у убитого нет искупителя (мстителя), то суд подвергает убийцу смертной казни посредством меча... И муж­чины и женщины одинаковы относительно кровоискупления". Барац отсюда заключал о посудебной мести и в ст. 1 Р. Пр. (с. 199).

Гетц, приведя выдержки из Loi de Vestrogothie, livre И (В eanchet. Revue Nouvelle, 1887): „de l’homicide VI (1), si quelqu’un commet un meurtre et est ensuite tue aux pieds (de la victime) il peut etre tue impune ment au milieu de son crime. On ne payera d’amende ni au roi, ni au haerap"; ,,le jeune homme doit, pour une blessure accidentelle payer la meme amende, que Is vieillard. On paie autant pour la blessure d’une femme, que pour celle d’un homme. La femme doit payer une amende egale a celle qu’elle re?oit“, — сослался на такую краткость формулировки в ст. 1 Р. Пр., что встает вопрос, „мыслилась ли древнейшая редакция

вообще, в собственном смысле слова, как судебник". Первая часть ст. 1 в целом означает: „признание правового обычая кровавой мести, круга имеющих право ее осуществлять, альтернативы — мстить или принять выкуп, суммы этого выкупа, которая выработана практикой обычая и должна уплачиваться мстителям". И Гетц ставит вопрос: „когда вообще нет имеющего право мстить? — тогда месть и не имеет места, «ту тому конец», как гласит ст. 2 в подобном случае при увечьи. О преследовании со стороны государства... древнейшая редакция не говорит ни слова. Почему древнейшая редакция не упоминает этого случая особо? Потому что от относительно простого сборника правовых обычаев, каким является древнейшая редакция... мы не можем ждать, чтобы он входил во все частности"(І, с. 150—157 и 239 прим.).

Максимейко „аще не будет кто мстя" считал новгородским при­знаком Древнейшей Правды: „усмотрению обиженного предоставлено подвергнуть виновного тому или другому наказанию". „Месть 1-й Правды обнимала всевозможные виды личных наказаний, определяемых судом. Своеобразная особенность их заключалась в том, что они применялись к преступнику по требованию заинтересованной стороны. Если такого требования предъявлено не было, «аще не будет кто мстя», «оже ли себе не может мстити», то присуждалась денежная плата... Приговор суда приводился в исполнение не органами государственной власти, а личными силами потерпевшего или его родственников: осужденный преступник выдавался им на месть". Что касается „круга родственников, допускае­мых к мести или к получению штрафа за убийство", то он здесь очерчен так, как в римском праве степени родства, „которые служили прѳпят ствием к браку": „законодательство Юстиниана запрещало заключение брака между восходящими и нисходящими, напр., между отцом и дочерью, матерью и сыном, между братом и сестрой и, наконец, между дядей и племянницей, а также племянником и теткой (§§ 1—3 Inst., I, 10)“. Максимейко был „склонен" видеть тут не совпадение, а „заимствование", „сомневаясь в том, чтобы древне-русская практика самостоятельно могла выработать такой точный, определенный и закон­ченный перечень лиц, имевших право преследовать убийцу" (Опыт, с. 7, 95, 169).

„Аще не будетъ кто мьстя, то 40 гривен за голову"

Карамзин переводил по Пр.Пр.: „с убийцы взыскать деньгами в казну:... 80 гривен или двойную виру .... 40 гривен или виру" (II, с. 25).

Рейц: „Ярославова Правда... не содержит никаких следов пени в пользу князя" (с. 54).

И в ан иш ев отметил, что 40 гривен увеличиваются и уменьшаются „по всем правилам германских законодательств". „Для лиц, состоящих в некоторых должностях, присваивается вира свободного человека — как в законах Салических и в законах Рипуариев (L. Sal. em., Tit. 56; L. Rip., Tit. 53), где pueri regis aut homines regis, из какого бы звания они ни были, имеют виру свободного". „Вира, назначенная законом за убий­ство, относится в Р. Правде только к тому случаю, когда после убитого не останется родственников, которые имели бы право мстить"; только „если нет родственников, то государь является истцом и след, имеет право назначить цену за убийство". Ярослав и „воспользовался развитою в его время ... германскою вирою" (с. 92 и 94).

Попов: „Эта плата называлась также головничеством — название, которое мы находим в Полной Правде, но оно, очевидно, принадлежит к древнейшей эпохе" (Р. Пр., с. 40).

Богдановский: „Денежные пени первоначально не имеют каратель­ного характера: это простые сделки между частными лицами о возна­граждении за обиды. Русская Правда, первый письменный закон, утверждает только величину вознаграждения в каждом случае ... Князь получает только известную долю из частного вознаграждения за помощь, которую он или его чиновники оказывают истцу при взимании пени с ответчика или с той общины, к которой тот принадлежал... Как частная обида... является преступление в Русской Правде". „Все пени здесь [в Правде Ярослава] распадаются на 2 вида, различающиеся друг от друга основ­ным количеством, с которого делается и повышение и понижение. К пер­вому относится! плата за голову, за убийство свободного человека, в Правде детей Ярослава называемая вирным, вирою, верою" (второй вид см. ст. 2 Кр. Пр.) (с. 3, 5, 24).

Ланге рассуждал: „не представлялось... основания налагать еще особую пеню, если мститель прощал убийцу; если же он не прощал его, то сам имел право, когда хотел, назначить за голову выкуп по своему усмотрению... Выражение: «аще не будет кто его мстя», нельзя понимать как добровольный отказ от мести... оно необходимо должно относиться только к тем случаям, когда самосуд делался физически невозможным [отсутствие родственников или убийцы]... когда самосуд по необхо­димости переходил к князю, а им была установлена за такие ненаказан­ные ... убийства... взыскивавшаяся в его пользу пеня, именно 40 гри­вен". При этом Ланге ссылался на: Лавр. лет. под 996 г. (о вирах при Владимире Св.), статьи о вирнике (Кр. Пр., 42; Пр. Пр., 9), статью 30 Пр. Пр., где вира заменяет продажу, в случае смертного исхода, а про­дажа шла князю, статью 27 Пр. Пр., различающую полувирье и „за век" (с. 98—101).

Владимирский-Буданов: „По Правде Ярослава вира взимается в том случае, если нет мстителя" (Обзор, с. 337).

Рожков считал, что „«положити за голову» отличается от выкупа: Ярослав постановил, что при убийстве применяется месть, но, коже ли не будет кто его мстя», надо «положити за голову» такую-то сумму: это не выкуп, а плата князю; о выкупе говорится только при Ярославичах, которые «отложиша убиение за голову, но кунами ся выкупати»"(Очер­ки, с. 121).

По мнению Сергеевича, выражение „аще не будет кто мстя, то 40 гривен за голову"—„нельзя понимать в том смысле, что выкуп берут, когда некому мстить. Если некому мстить, то и выкуп платить некому. Это выражение значит: выкуп платится в том случае, когда нет желающих мстить". Ср. статью договора смоленского князя с немцами: „оже имуть русина вольнаго у вольное жены в Ризе или на Готьском березе, оже убьют, и тот убить; пакы же не убьют, платити ему 10 гривен серебра". „Убить или взять плату и у нас было делом доброй воли обиженного", и „прежде чем законодатель мог подумать об отмене мести, выкуп имел уже весьма широкое применение" (Лекции, с. 382 — 383).

Максимейко, имея в виду Кр. Пр., так объяснял происхождение текста ст. 1: „первая ее половина... относится ко всему населению", „в таком же общем смысле определена была сначала и 40-гривенная плата за голову в случае отсутствия мстителей. Но... далее, очевидно, для того, чтобы не дать повода к недоразумению, составитель Р. Пр. спешит поправиться: он оговаривается, что упомянутые 40 гривен взыскиваются только тогда, если убиты такие-то лица. Эта оговорка косвенно наталкивает на тот вывод, что в других случаях платился иной штраф". „Если бы соста­витель Р. Пр. хотел очертить приблизительно состав современного ему населения, то, конечно, он назвал бы его основные классы—бояр, горо­жан и смердов, а не случайные и дробные деления... Если бы... он имел в виду всех свободных людей, то он мог бы ограничиться наименова­нием словен и русинов, не перечисляя их отдельных разрядов. Итак, уже при Ярославе Мудром не все свободные одинаково охранялись уголовным законом". 1 ст. Пр. Пр. „устанавливает 2 штрафа за убийство в зависимости от общественного положения убитого ... Она несомненно воспроизводит относительно убийства более раннюю практику, действовав­шую во время Ярослава Мудрого: заглавие статьи прямо указывает на суд этого князя... Древнейшая редакция Р. Пр., как первый опыт кодификации... не воспроизводила всего судебного материала... Новые постановления, появившиеся в Пр. Пр... часто были следствием более тщательной и обстоятельной обработки прежнего материала, воспол­нившей дефекты первого издания... Несказанное было договорено впоследствии при составлении новой редакции [напр. „постановление

об убийстве княжа мужа и тиуна, применявшееся и раньше при Ярославе*¹, правило, действовавшее при сыновьях Ярослава, о том, как поступать с холопом, ударившим свободного мужа и т. д.]“. „Легко могло случиться, что в судебных делах об убийстве, оставшихся после Ярослава, больше встречались имена княжих мужей, гридинов, изгоев и т. д. и почти не попадались имена огнищан, смердов, ремес­ленников и др. Напротив, в судебных приговорах сыновей Ярослава фигурировали лица чаще последней категории, чем первой" (Мним, архаизмы, с. 126 — 130).

Пресняков уточнил то обстоятельство, что „древнейшая редак­ция Р. Пр. [Кр. Пр., ст. 1—18]... устанавливает или, точнее, записы­вает цифры платы «за голову» или «за обиду» [„еще не знает казни вирами и продажами"], а кому шла плата, видно из ст. 2“ („взяти ему за обиду"). „Повидимому, из уплат, в ней упоминаемых, князю шла только 40-гривенная плата, какая полагалась по ст. 3 [изд. Сергеевича, „аще будет Русин и т. д.“, А, 1] за лиц, состоявших под княжой защитой". „Картина меняется, как только мы от древнейшей Пр. Русской пе­рейдем к той, которая «уставлена Русской земли и т. д.»“ (см. „Заго­ловок Правды Ярославичей") (Лекции, I, с. 203). — „Древнейшая Правда Русская знает лишь 40 гривен, уплачиваемых за убийство, если нет мстителя, а также статью: «аще ли будет Русин... то 40 гривен поло­жити зань». Эти постановления (ст. 2 и 3 Древнейшей Правды [А, 1]) не связаны друг с другом, так как третью статью нельзя подвести под оговорку «аще не будет кто мстя»". Во втором случае „весь склад понятий и отношений, связанный с представлением о дружине, как княжом дворе — огнище, заставляет признать, что 40 гривен тут вира, шедшая князю в случае убийства его мужа". „То же надо сказать об изгое" — „под княжой властью и защитой, внутри союза княжого мира" (Княжое право, с. 255 и 261).

Гетц видел в 40 гривнах Кр. Пр. „за него" и „за голову" частное вознаграждение, „выкуп"(Siihneersatz) „семье убитого, кругу лиц, которые призваны к кровавой мести, но не применили ее", и выводил это из анализа вознаграждений за увечье в ст. 2, 3, 4, 5, б, 7, 8 и 10 Кр. Пр. „как само собою разумеющееся следствие". Именно выражение „за голову" делает „ясным" частный характер этого вознаграждения (го­ловничество Пр. Пр.) Однако при сохранении тех же терминов „за го­лову", „за него", в Пр. Пр. Гетц видел не частное вознаграждение, а виру, старое же частное вознаграждение — в головничестве ст. 5 Пр. Пр., при­чем не разъяснял признаков такого превращения (I, с. 81—82, 111).

Влад имирский-Буданов спрашивал: „Когда произошла такая перемена?" (разумея 80 гр. за голову Пр. Пр.) — и отвечал, вопреки Гетцу: „В Правде, уставленной Ярославичами... высшей вирой отли­

чены огнищанин и тиун княж. Значит, в Пр. Пр. постановления 1-й Пр. дополнены из 2-й. Такое изменение сделано, вероятно, не состави­телем Пр. Пр., а раньше... Если бы он сам занялся переработкой всех постановлений 2-х Правд об убийстве, он не включил бы в эту статью анахронизма мести... Имеем органическую спайку постановлений 2-х древних Правд, произведенную еще до отмены мести... Плата 80 гри­вен ... следовала князю ... штраф в 40 гривен... идет несомненно... также князю... В 1 ст. Кр. Пр. речь идет о вире в пользу общест­венной власти". „В 1 ст. Кр. Пр. отчетливо говорится: «аще не будет кто мстя, 40 гривен за голову и т. д.», т. е. часть штрафа (собственно вира) шла в казну (на содержание войска), другая (головничество) в пользу потерпевшего" (К.У.И., 1911, № 3, с. 23 и 13).

Щепкин, сопоставляя со ст. 4 Олегова и ст. 13 Игорева дого­воров с Византией, понимал мщение в ст. 1 Кр. Пр., как „убить на месте... или схватить убийцу, чтобы убить его с освящения суда. Это убиение за голову... и заменено было при Ярославичах [Пр. Пр., ст. 2] денежным выкупом или головничеством. Каждый раз, когда никто не мстит убийце убиением, за убийство должна быть уплачена вира. Поэтому, когда головничество в пользу ближних вытеснило их мщение, рядом с головничеством обязательно стала вира. Слова... «аще не будет кто мстя»... (убийца налицо, но никто его не убивает и не ищет по суду права убить его)... неопределенны ... только по отношению к при­чинам такого факта: м. б. у убитого нет родичей или... ближние всту­пили в мировую сделку с убийцей и получили выкуп: ведь Кр. Пр. не вникает в такие отношения... которые создаются за пределами княжьего права. Вира в 40 гривен определяется 1-й статьей Кр. Пр., если убитый не огнищанин и не тиун, убийство которых оплачивается 80-ю гривнами". „Где же эти виры [историю которых „начальная ле­топись ведет" с Владимира Св.] в Кр. Пр., если 40 гр. 1 ст. Ак. сп. истолковать, как головничество? Вознаграждение вирнику за сбор вир определено уроком по законам Ярослава в 8 гривен именно от нормы виры в 40 гр., потому что от виры в 80 гр. ему идет 16". Щепкин отводит возможные возражения против толкования 40 гривен как виры. „Почему же в таком случае в ст. 4 Пр. Пр. [А, 5] о дикой вире в 40 гр. размер головничества резко противополагается этому числу, как не 40, и все-таки не установлено, если его норма была бы дана уже в 1 ст. Кр. Пр.?.. Можно гадательно определить головничество в Vj виры по аналогии с 21 ст. Пр. Пр. [А, 27]“, хотя „можно поставить вопрос о том, вносится ли этот урок в 10 гр. сверх продажи [„полувирья"] в 20 гр. или же отчисляется от них?". „Статьи о выкупах за обиды [в ст. 2 сл. Кр. Пр.] ни в коем случае не должны и не могут связать исследователя при толковании уплаты за убийство, как вир.

Никто не оспаривает того, что 80 гр. за убийство огнищанина в обиду платилось убийцей князю, а между тем в ст. 18 Кр. Пр. [А, 19] сказано . только оплатити за ньэ, как и о 40 гривнах в 1 ст. Кр. Пр. «положити за нь». Что же касается названия «вира» или «вирное» [А, 20], то оно „присоединяется лишь там, где платит вервь" (с. 100, 93, 94).

Стратонов затруднялся допустить, что здесь имелись в виду только штрафы в пользу князя: „какие же остались бы стимулы для того, чтобы сторона потерпевшая... родственники... могли отказаться от мести?" Это не исключает возможности того, что и князь в свою пользу взимал известное вознаграждение. В ст. 4 Двинской Уставной грамоты „штраф в пользу власти взыскивается в размере вознаграждения потерпевшему" — „это и есть остаток седой старины", „что впоследствии стало формулироваться [„а вина противу того"], то первоначально пред­полагалось само собою" (с. 396).

Романов в этой связи указывает на более древний текст ст. 7 Нов­городского договора с немцами 1195 г.: „оже пошибають мужеску жену, любо дчьрь, то князю 40 гривен ветхими кунами, а жене или мужьское дчери 40 гривен ветхими кунами" (Уч. пос., с. 36).

„Русин... Словении"

Карамзин: „за всякого людина, т. е. свободного человека рус­ского (варяжского племени) или славянина, 40 гривен или виру" (II, с.25).

Розенкампф: „Здесь уроженцы трех народов, соединившись при составлении Новгородского союза, русской, чухонской (изгой) и сло­винский подвергаются той же вире, ежели они по достоинству имели равные чины" (с. 228).

Каченовский: „Чтобы найти смысл сколько-нибудь удовлетвори­тельный, ставлю знаки препинания по-своему": „Аще ли будет русин а): ли гридин Ь), ли купец с), любо тиун боярский d), любо ябетник е), ли мечник f); любо изгой g), ли Словении h): 40 гривен положити за нь“ (Уч. зап., 1835, сент., № III, с. 351).

Иванишев подкреплял мысль Карамзина аналогией: „В германских законодательствах вместо «liber homo» употребляется название народа; например, Franco в законах Салических, Burgundo в законах Бургунд­ских и т. д. Точно так и в Р. Пр. под названием русин и Словении разумеются все свободные лица" (с. 88 сл.). — Ср. ниже, с. 33, И. Беляев и с. 261, Иванишев.

Дубенский: „Словении, можно думать, житель Словенского конца в Новгороде; это наводит на мысль, не вычислены ли здесь законодате­лем тогдашние народные сословия этого города: горожанин, гридь, купечь, тиун бояреск, изгой, Словении?" (с. 20).

Калачов полагал, что ст. 1 „очевидно составлена из нескольких практических решений, выраженных в одной общей форме, причем раз­личные названия лиц (по должностям или сословиям), коих убийство -служило к тому основанием, были естественно удержаны; вот почему эта номенклатура далеко не полная и расположенная в порядке. .. со­вершенно случайном" (с. 48, прим.).

Богдановский, принимая новое толкование изгоя, данное Кала­човым и Соловьевым, расставил логические ударения в ст. 1 иначе, чем Каченовский: „За убийство, кто бы из свободных людей ни был убит — принадлежащий к варяжской дружине — Гридин, купец, ябетник, мечник, если за них некому мстить, если они будут изгои, или же при­надлежащий к туземному населению славянин, если, подразумевается, -он будет тоже изгой — убийца платит 40 гривен" (с. 24).

Ланге указал, что в „XII и XIII в. Русь отличали не только от Новгорода, но и от Владимира и Суздаля . - • под нею разумели Ки­евское княжество" [ПСРЛ, III, 1149 г.: „иде архиепископ Новгородский Нифонт в Русь", в 1150 г. „прииде архиепископ Нифонт из Киева"; там же, 1180 г.: „иде Кн. Святослав Всеволодович из Руси на Суздаль"; ПСРЛ т. I, 1181 г. Святослав возвратился опять в Русь, а Всеволод во Владимир]. И полагал, что „порядок исчисления здесь лиц, за убий- • ство которых взыскивалась вира. . . основан, гл. обр., на разделении их по месту жительства, именно сперва говорится о жителях Южной Руси ... и... в конце статьи об изгоях и словенах, т. е. новгородцах", причем под русином „разуметь следует простого людина", а под остальными тоже людинов, которые „несколько возвышались над простыми из них или по своему состоянию, как купцы, или по занятию кое-каких низших должностей". Значит,— „Правда была данане только Новгороду, но вместе с тем и Киеву или вообще южной Руси" (с. 58, 102).

И. Беляев: „Потомки варяго-руссов, приведенных Рюриком, в про­должение каких-нибудь 150 лет... еще резко отличались от славян... и, как одноплеменники князей, конечно, считались последними выше, дороже славян; но в последующее время ... русины... совершенно должны были затеряться, ибо и славяне на Руси все стали называться Русью": „в 1-й ред. Р. Пр. русин отнесен к первому разряду, во 2-й — ко второму, а в 3-й [сокращенной] русин как класс исчезает и вместо него стоит горожанин. Следовательно, 1-ю редакцию, т. е. Акад, сп., должно признать старшею, т. е. современною Ярославу" (Лекции, с. 226).

Чебышев-Дмитриев: „Вира, заменившая собою, главным образом, междусоюзную месть, платилась в случае убийства, совершенного над членом какой бы то ни было верви или племени, лишь бы эта вервь, это племя признавали над собой власть князя.. . Но идея единства была в то время еще так нова. . . что Правда не могла в 1-й же

3 Правда Русская, т. II

статье об убийстве не упомянуть 3-х главнейших составных элементов тог­дашнего общества, киевлянина, новгородца и варяга" (с. 55 )

Погодин: „За русина и словенина совершенно одна пеня. Они следовательно имели одинакие права. Как разительно этот закон Русск. Правды... противоположен с Салическим ... В основание государства у нас была положена приязнь, а на Западе ненависть!" [„Если свободный человек убьет франка или варвара или человека, живущего под законом Салическим, то повинен заплатить пеню в 200 су (3000 фр.). Если рим­лянин владелец, т. е. имеющий поземельную собственность в области,, где живет, будет убит, то уличенный должен заплатить 100 су (1500 фр.)“] (Др. русск. ист., I, с. 149—150).

Мрочек-Дроздовский полагал (вопреки Ланге), что в „Началь­ной летописи имя Руси, Русской земли упоминается исключительно в общем смысле, а не как название какой-либо одной области. Ясно что в Ярославово время понимали это название скорее в общем, не­жели частном смысле" (Лавр., под 862 г.: „и от тех варяг прозвася Русская земля, новгородьци та суть людье новогородьци от рода варяжска,. преже бо беша словене“=„от призванных варягов Руси и страна... по­лучила наименование Русской земли, Новгород назван Русской землей, а новгородцы, прежде известные под именем славян, получили наимено­вание от рода варяжска, т. е. название руссов"; Лавр., под 898 г.: „а сла­вянский язык и русский одно есть: от варяг бо прозвашася Русью, а первое беша словене; аще поляне звахуся, но словенская речь бе,"— откуда „ясно, что летописец и полян также считает получившими имя руссов, как и новгородцев"). „В этих объяснениях ... слышится разли­чие, которое чувствовалось и во время преп. Нестора между находии- ками — руссами и туземцами — славянами и которое мы видим также- в первых строках Р. Правды". „Начальная летопись в первых своих записях [907, 944, 980, 1018 гг.] под именем славян действительно ра­зумеет славян ильменских, т. е. новгородцев... Но ... это имя дается новгородцам, как славянам, прозвавшимся своим именем, причем на­звание Русь принадлежит исключительно дружине княжеской", так что „на основании этих известий можно противополагать славян ильменских, полян, кривичей и т. д. — руссам-варягам, а не новгородцев-славян руссам-поднепровцам и вообще южанам, можно отличать славянина, от полянина, но... и полянина от русса". (Лавр., под 907 г.: „иде Олег на Грекы... поя же множество варяг и словен, и Чюдь и Кривичи и Мерю и Деревляни и Радимичи и Поляны и Северо и Вятичи и Хорваты и Дулебы и Тиверцы", затем Олег приказывает: „исшите парусы паволо­читы Руси, а Словеном кропинные", т. е. „Олег пожаловал бумажные паруса всем остальным, считая их вообще славянами, а одним варягам— паволочные"; Лавр., под 944 г.: „Игорь же совокупив вой многи, варяги, Русь

и Поляны, Словени — и Кривичи и Тиверьце и Печенеги ная ,.. поиде на Грекы"— „здесь наемные варяги отличаются от дружины княжеской Руси, а затем от варягов и варягов-руси... отличаютя славянские племена", а „от Руси отличаются в числе других славянских племен и поляне:- прямое опровержение того, что будто русин был непременно киевляни­ном, южанином, как полагает Ланге. Равномерно... русин — очевидно варяг... и... не смешивается ни с новгородцем, ни с полянином"). „Во времена Начальной летописи и во времена Ярослава название Словении имело два смысла, один общий — все славянские племена, другой — видо­вой: славянское племя, прозвавшееся своим именем, новгородцы в от­личие от славян, сидевших в поля, в лесех и т. д.“. Название Русь также имело два смысла: „в общем смысле Русью называлась вся Рус­ская земля... руссами назывались все жители Русской земли" [„что видно из договоров Олега и Игоря с греками"]. „В видовом смысле Русь (русин) означала варягов — руссов, дружину княжескую в отличие от словен, полян и т. д.“. „Различие русина от словенина [русин = Гри­дин, ябетник, мечник], соблюденное Р. Правдой... является одним из существенных доводов в пользу тесной связи Правды с жизнью", „когда пришлое племя не могло еще объединиться с туземным населе­нием" (Прилож., с. 176 —180).

Максимейко отрицал понимание русина как варяга: „эта статья устанавливает одну и ту же плату за Гридина, купца, ябетника, мечника и изгоя, все равно были ли они словены или русины, другими словами, новгородцы или киевляне" [„варяг в Р. Пр. так и называется варя­гом"]. „Очевидно, составитель Р. Пр. захватил судебную практику Ярослава Мудрого не только в Киевский период его деятель­ности, но и в то время, когда он княжил в Новгороде. Дела, кото­рыми он пользовался, касались и киевлян, и новгородцев. Вот по­чему он считал нужным отметить то обстоятельство, что излагае­мая норма относится одинаково к тем и другим" (Мним, архаизмы, с. 127).

Пресняков русина и словенина тоже переводил (хотя и не решался „настаивать на таком понимании") — киевлянин, новгородец, однако „разумея их тут убитыми на чужбине", и вообще видел во всем перечис­лении „русин... Словении" „лишь применение общей нормы к специаль­ным разрядам лиц", той общей нормы, которая выражена в ст. 3 Пр. Пр. в словах „паки ли людин, то 40 гривен". Здесь „князь берет на себя защиту людей, у которых нет обычно-правовых защитников, и требует за них той же платы, какая требовалась «за голову» каждого «людина». Древнейшая редакция Р. Пр. [ст. 1—18 Кр. Пр.] ставит рядом общую норму мести (т. е. убиения за голову), ограничивая круг мстителей чле­нами ближайшего кровного союза: «аще ли не будет кто мстя, то 40 гр.

за голову». Отсутствие мстителя, указанное здесь, и ставит на очередь вопрос, на который отвечает перечнем или сводом отдельных примеров третья статья [по изд. Сергеевича; А, 1]: 40 гривен за изгоя, за купца- гостя, за княжих чиновников и дружинников—гридя, ябетника, мечника". Все это — „не члены народной общины, неоседлые в данной местности", будь то изгои, „обездоленные судьбой", будь то „пришлые люди", „от­куда бы они ни пришли, из далекой чужбины или из другой земли русской". „Новгородец в Киеве, или киевлянин в Черниговщине или на Волыни"—„пришлый, одинокий человек, каково бы ни было его поло­жение дома. Обычное народное право, рассчитанное... на определенную оседлость и союзность, на местный суд и местную расправу, их не охраняло" (ср. ст. 39). „В таком же положении, как изгои или пришлые люди, были по отношению к народному праву и княжие дружинники. Не говоря о том, что они по своей роли помощников и слуг княжих легко могли попадать в чужие земли. .. они часто бывали людьми со стороны, то иноплеменники, то иноземцы русские" (Лекции, I, с. 183—185). — В „Княжом праве" (с. 261) относительно русина Пресняков заметил, что „договоры с греками под Русью разумели, прежде всего, княжую дру­жину;объединение в понятии дружины княжого двора и городской стар­шины ... могло привести к тому значению слова русин, какое всего лучше подходит к смыслу данной статьи" [„вариант «горожанин» —«се­лянин» отражает весьма древнюю традицию, выражение которой находим в терминологии договоров с греками или Константина Багрянородного, и имеющую свой корень в представлении о городе, как княжом и дру­жинном центре"]. Купца „можно истолковать двояко": 1) иногородний или иноземный купец „под особой опекой князя — обычная черта сред­невекового права"; 2) „если это купец местный, городской, то его можно сопоставить с словенином", и связать обоих „с новгородской традицией о расширении прав и вольностей новгородских при Ярославе". Позд­нее (в 1915 г., Лекции I, с. 132 —133) Пресняков подчеркивал здесь „распространение ее [древнейшей Ярославовой грамоты] гарантий на русина и словенина" и усматривал в этом „важное приобретение времен Ярослава", „дело явно новгородское". „Повидимому, оно обусловлено сближением новгородского боярства (огнищан) с городскими общинами Новгорода против засилья заморских варягов", и „новгородцы добились признания той же княжеской за питы, как средства ограничить самоу­правство дружины в ее столкновениях с местным населением": „впервые при Ярославе сперва на новгородской почве" „княжая власть" получает характер правительственной власти, и князь из „начальника дружины" становится „земской властью". „Момент этот соответствует и внешнему факту — выходу княжеской власти из городища на Ярославов двор в Славенском конце, близ Торга".

Б а р а ц обратил внимание на то, что „кого бы ни разуметь под ру­сином и словенином, упоминание о них в Р. Пр. в перечне лиц, отличаю­щихся друг от друга по своему служебному и сословному положению", представляется „загадочным", — и передвигал слово „русин" „вниз в ст. 2“ Пр. Пр. „рядом с именем Никифора, как вариант к тексту надписания над ст. 19 Кр. Пр.: Микифор-кыянин" (русин = кыянин, митр. Илларион в Лавр, под 1051 г.; „русин" „в смысле, конечно, не варяго-русса, а уроженца Киева или Приднепровья"). Словении же — это „селянин", и „служит только пояснением первого [изгоя]: изгой и есть селянин" (с. 204 ел.).

Гетц считал позднейшим добавлением слова „Аще ли будет ру­син... то 40 гр. положити за нь": „первый составитель древнейшей редакции сообщает сначала об убийстве, в двух случаях, когда приме­няется кровная месть, или когда она заменяется уплатой вознаграждения, и затем переходит непосредственно к простому увечью ст. 4 и след." (А, 2 сл.). „Толкование Пресняковым этой части статьи, как свидетельства об особой защите, которую хочет предоставить князь своей дружине и самому себе, как раз может нас привести к тому, что она является позднейшим добавлением к первоначальному тексту древнейшей редак­ции". На то же указывает в перечислении „русин... Словении" и от­сутствие варяга и колбяга. Добавление это было сделано уже после призвания варягов, так как „русин" — это варяго-русс, явившийся позднее. При этом купца Гетц считает туземным купцом в противоположность гостям, а словенина — иноземцем из инославянских стран, ссылаясь на „Вопросы Кирика", где Словении — иноверец (I, с. 130 сл.).

Пресняков противопоставил пунктуации Гетца: 1) русин и т. д., и 2) изгой или Словении [ср. выше еще Каченовский] — пунктуацию, раз­меченную Павловым-Сильванским на его (Преснякова) экземпляре Правды: 1) русин и т. д., 2) изгой и 3) Словении, и указал на затруднительность видеть в словенине выходца из западных или южных славян „для столь древнего времени", и притом в Новгороде, с которым связывает эту часть ст. 1 и „слово гридь, заимствованное у варягов" и бывшее „ту­земным на севере" [„южно-русское летописание пользуется им только в рассказах о Владимире, опиравшемся преимущественно на северные силы, а в литературной, и, „по всей вероятности, народной речи Киев­ского юга оно не привилось"). „То или иное понимание этой статьи весьма существенно для вопроса о времени, к какому отнесем древнейшую Правду": но „Гетц считает ее позднейшей вставкой в старый текст", точно действительно существовал „более древний текст", в который было возможно нечто „вставлять", — не различая „вопроса о дати­ровке правовых норм" „от вопросов истории правовых текстов". Между тем „древнейшие записи права возникали в периоды кризисов правового

■быта." — „ввиду противоречий между устарелым укладом обычного права и новыми явлениями усложненной жизни". Реальный „памятник" поэтому мог возникнуть в виде „записи норм, не вполне согласованных, дейст­вовавших, однако, рядом". Поэтому метод Гетца — „устранив" противоре­чия, получить „первоначальный остов памятника" — несостоятелен. В дан­ном случае налицо как раз „указание на тот момент эволюции древне­русского уголовного права, когда 40-гривенная пеня за убийство, охра­нявшая сперва жизнь княжих мужей, распространилась на граждан, стоявших вне дружинных связей, т. е. когда сделан был шаг к ее превращению в виру за убийство каждого свободного мужа («пакиль людин, то 40 гривен» в Пр. Пр.)“. — Итак, если согласиться с Гетцем, что „вставка" (русин — Словении) „моложе остального состава Древнейшей Правды, то все-таки ее никак нельзя не признать старшей, чем статьи об огнищанине «второй редакции»": это удвоение виры „объясняется" именно тем, что прежняя 40-гривенная пеня потеряла свое первоначальное значение орудия специальной княжой охраны", а эту потерю „всего ближе связать со временами княжения в Новгороде Ярослава Владимировича, когда происходит ряд бурных столкновений княжой дружины с новгородцами (Сага о св. Олафе, наша летопись) и к которому упорная новгородская традиция относит расширение прав новгородских". При этом Пресняков подчеркивал: „иное дело — запись: она может быть и отражением су­дебной практики и отражением какой-либо черты «Ярославовой грамоты»". Самое же „признание основной группой лиц, первоначально защищенных этой пеней [40 гр.], — княжих мужей, затем изгоев" — неправильно счи­тать „новообразованием, т. к. само явление вытекает из тех отношений княжого двора-огнища, которые в эпоху наших источников разлага­ются, а не нарастают". А „суммой пени" эта „вставка" (по терминологии Гетца) связана с предшествующим: „аще не будет кто мстя", — и „отде­лять" эти две фразы (т. е. ст. 2 и 3 по Сергеевичу), „как разновременные, едва ли не произвольно": „в составе древнейшей Правды они стоят или отпадают вместе, по тождеству санкции, а в истории ее текста 2 статью едва ли допустимо отрывать от 1-й, наиболее «архаичной»" (Рец., с. 159 сл.).

Максимейко в 40 гривнах пени видел признак новгородского проис­хождения Древнейшей Правды: „идея равноправия граждан, окрашивающая содержание 1-й Правды, составляла особенность Новгорода" (ср. дог. 1195 г. с немцами, дог. 1471 г. с Казимиром, Новг. Судную грамоту). Перечень „русин... Словении"—только „примерный" и дан для того, чтобы „этими частными примерами... вновь подтвердить равенство уголовной защиты для всех безразлично". На примере мечника Максимейко пока­зывал расстояние, отделяющее в этом отношении Древнейшую Правду от Правды Ярославичей: здесь „убийство мечника приравнено к убийству изгоя, несмотря на то, что... изгои нередко находились в положении

■смердов" (гр. смол. кн. Ростислава 1150 г.). Между тем „в Пр. Яро­славичей за муку мечника назначается штраф, в 4 раза превышающий плату за муку смерда". Русин — не варяг: „варяги упоминаются в тексте 1-й Пр. дважды ... под собственным именем". Русин—и не русский вообще, в ^противоположность иностранцу (как в византийских, новгородских и •смоленских договорах): русина 1-я Правда „противополагает" „словенину т. е. новгородцу". Русин — житель Киевской Руси, „упоминание о русине в Новгородской Правде" естественно при том общении, которое суще­ствовало между Новгородом и Киевом в X — XII вв. „Купчина"—эта грамматическая форма „часто попадается" именно в новгородских памят­никах (дог. 1195 г. и другие договоры). Изгои — тоже связываются с Нов­городом: „более обстоятельные сведения об изгоях мы находим только в нозгородском законодательстве" (устав кн. Всеволода, устав о мос. товой повинности). Ябетники „в качестве княжих чиновников, повидимому, упоминаются только Новгородской летописью". С другой стороны, зто перечисление в Кр. Пр. совсем „случайно, отрывочно и беспоря­дочно"; но „если эту загадочную номенклатуру... поставить в связь с теми классами общества, которые имеет в виду 2-я Правда, то.. . в ней можно открыть некоторый смысл и рациональную подкладку": „автор 1-й Правды называл лишь те имена, которые отсутствуют во второй, и, наоборот, систематически и тщательно замалчивал тех лиц, которые там встречаются". Огнищане „пропущены", „с тем чтобы во 2-й Правде посвятить им несколько особых постановлений". „Автор 1-й Пр. мог пропустить смердов, так как ему было известно, что они найдут себе место в Правде Киевской Руси с ее по преимуществу земледель­ческим бытом". Он „не называет тиунов", „в том расчете, что этот пробел будет восполнен во 2-й части кодекса". Между тем, дополнение „общей нормы" (убьет муж мужа) „поименным перечнем" „представ­лялось... необходимым при объединении 1-й Пр. со 2-й в один нераз­рывный памятник": „далеко не за всех мужей уплачивалось 40 гривен" (по 2-й Пр. 80, 12, 5 гривен). „Составитель Р. Пр. обратил внимание на это противоречие и... прибавил к тексту собственное пояснительное примечание", причем „состав этих лиц был определен применительно к по­становлениям 2-й Правды посредством арифметического действия вычи­тания". Оставшиеся не расцененными в Правде Ярославичей лица и „попали .в категорию тех, жизнь которых оценивалась в 40 гр.“. Таким образом, ■перечень „русин ... Словении" оказывается „не случайным соединением отдельных судебных решений", а „искусственным агрегатом, сознательно сочиненным для примирения 1-й Правды со второй" (Опыт, с. 18 и сл., 61 — 64).

Мейчик возражал: „Если законодатель — или пусть даже частный •составитель сборника — хотел доказать равенство между всеми племе­

нами славяно-русскими в отношении ограждения их жизни, то рядомъ с русином должен был фигурировать новгородец (словенин), причем если бы первоначальным местом опубликования кодекса был Новгород, то словенин не мог попасть на последнее место, а должен был занять первое". Между тем слова: „аще изгой будет, любо словенин" — „явная приписка к готовой статье, где об этих представителях населения ничего не говорилось". „Таким образом, мы находим в расположении послед­него предложения 1 статьи Кр. Пр. доказательство, что до нас дошла «[Русская (Киевская) Правда» в том виде, какой она получила после распространения ее на Новгород". Сопоставление в ст. 1 гридина с русином „получает некоторый разумный смысл, если мы примем русин вместо гражданина вообще или среднего типа свободного человека, без особых отличий вверх или вниз общественной лестницы: русин знаме­нует собой человека из общества или земли в отличие от княжеского рядового дружинника: это представители двух основных элементов, пра­вящего и управляемого". „Высшие классы как дружины, так и общества, опущены здесь по той же причине, что и князья: преступления против них предполагались столь необычными, что о них незачем было упо­минать" (Юр. вести., 1915, XII, с. 80).

Стратонов обратил внимание на то, что окончание „Аще будет Русин... зань" в ст. 1 Кр. Пр. „не имеет никакого смысла. Общее правило изложено впереди настолько ясно, что не требует перечисления всех этих лиц". „Это перечисление имеет значение" в ст. 1 Пр. Пр.: „40-гривенному штрафу противополагается 80-гривенный за преступ­ления против привилегированных лиц, которые тож перечислены". Значит в Кр. Пр. этот перечень занес „позднейший компилятор, знакомый с Пр. Пр.“, притом „не весь, а только ту часть его, которая соответст­вовала смыслу 1 ст. Кр. Пр." (с. 393).

Максимейко объяснял, что русин как „этнографическое название", не обозначавшее особого „разряда населения", мог „удивить перепис­чиков" — отчего списки Пушкинский, Погодинский и Авраамки „опустили русина и заменили его горожанином". Горожанином — потому, что он „являл собою заметный разряд древнерусского населения" (Интерпо­ляции, с. 3 сл.).

Романов сличает ст. 1 Кр. Пр. со ст. 1 Пр. Пр.: „ст. 1 Пр. Пр. скомпанована составителем из ст. 1 Кр. Пр., которая принята за основу, и ст. 19—20 Кр. Пр., где за огнищанина (княжа мужа) и тиуна княжа назначена 80-гривенная вира. При этом 1-я часть («убьет... сынови») осталась структурно неизмененной; во 2-й части («аще не будетъ..,, за голову») оказалась 80-гривенная вира на месте 40-гривенной Кр. Пр. и обусловлена она одновременно отсутствием мстителей («аще ли не будеть кто мстя») и убийством дружинника и тиуна («аще будетъ-

^княжь мужь или тиуна княжа»); 3-я часть («аще будетъ русин... за нь» осталась структурно почти в прежнем виде". Исходя из этого наблю­дения, Романов предлагает следующее деление ст. 1 Кр. Пр. на 3 части: 1) „убьеть... сынови"; 2) „аще не будетъ кто мстя, то 40 гривен за голову, аще будет русин... мечник" [„двустороннее обусловливание «40 гривен за голову» посредством двух «аще» — „по образцу Пр. Пр.“]; 3) „аще изгой... за нь“. „Это значило бы, ч'/о первоначальная (до со­бытий 1015 —16 г.) основа текста ст. 1 Кр. Пр. была в первых двух еа частях и предусматривала тот случай, когда у «русина... мечника» не будет мстителя, и князь возьмет с убийцы 40 гривен за убитого; а к этой основе было сделано в 1015—16 г. новое добавление о нов­городцах— изгое и словенине" (Уч. пос., с. 37).

Тихомиров принял это деление ст. 1 (Исслед., с. 49).

Греков обращает внимание на то, что „русин любо гридин, либо купце..." Русской Правды „очень напоминает успевшую застыть формулу Новгородской летописи: «огнищане, гридь, купце...» (под 1166, 1195,1234 гг.). В Лаврентьевской летописи: «бояре, гридь ...» (под 1177г.). В Пр. Правде — не новгородской — термин «огнищанин» заменен термином «княж муж»... в содержании этих терминов есть несомненное родство. Русин=огнищанин = боярин —княж муж". „Очень возможно, что в Нов­городе так близко и непосредственно соприкасавшемся со Скандинавией, термин «русь» имел иное происхождение, чем на юге нашей страны.. • На севере, в Новгородской земле весьма возможно, что это тоже не­когда этническое, м. б. скандинавское имя, очень рано стало обозначать высший слой общества, аналогии чему приводит Шафарик" „у эстонцев сакс, т. е. саксонец, значит господин... ау чухонцев — купец, у италь­янцев и французов