Смертная казнь

B Русской Правде прямо не говорится о смертной казни. B силу этого создалось впечатление, что ее вообще не существовало как самого древнейшего института уголовного права. «Русскому народу смертная казнь была противна; даже татары не успели при­вить вкус к ней; в нашем законодательстве до первых царей о смертной казни упоминается очень редко...

Между тем, высказывалась мысль, что месть за убийство - это смертная казнь по решению княжеского суда[396]. «Личные казни, которые совершали князья над тем или другим ослушником своей воли, над тем или другим врагом своим, при господстве в народном праве системы денежного расплачивания, должны быть рассматри­ваемы, как последствия мести княжеской, а не правосудия уголов­ного, точно так же как казни, совершаемые время от времени воль­ными общинами над своими виновными гражданами. B них нет ни-

чего определенного, точного, постоянного. Произвол князя или об­щины определяет их род и вид»[397].

Сторонниками фактического наличия смертной казни высту­пал H. Неклюдов[398] и С.И. Викторский[399].

B связи с рассматриваемым вопросом весьма интересной яв­ляется точка зрения В.В. Момотова, полагающего, что отсутствие смертной казни в русском уголовном праве эпохи раннего средне­вековья объясняется существованием иных мер наказания, которые фактически приводили к тому же результату. Таким эквивалентом на Руси было, например, наказание в виде «потока и разграбления», что было в то время равносильно смерти[400].

He вступая в дискуссию с мнением уважаемого ученого, не­обходимо отметить, что анализ текста Русской Правды и современ­ных ей правовых памятников не позволяет сделать такой вывод.

По мнению других, смертная казнь прямо вытекала из института частной и родовой мести, существовавшего у всех без исключения на­родов, выдвигавшего начало оплаты кровью за кровь, смертью за смерть. «У нас лишение жизни за преступление существовало сначала в форме правой мести»[401].

И если судить по летописным источникам, по времени при­мыкающим к Русской Правды, смертная казнь в Киевском государ­стве, например, людей, восставших против князя, была делом на­столько обычным, что закон счел возможным не говорить о ней во­обще[402]. Так, например, предлагается считать, что ст. 21 Краткой pe- дакции содержало предписание, согласно которого за убийство ог­нищанина полагалась смертная казнь[403].

При этом умолчание о ней, как правило, объясняют двумя об­стоятельствами: пониманием смертной казни как продолжения кров­ной мести, которую стремятся устранить, а также влиянием христиан­ской церкви, выступающей против смертной казни вообще[404].

Как отмечает А.Ф. Кистяковский в своем диссертационном исследовании о смертной казни «христианская церковь гнушалась пролитием крови и не сомневалась в исправимости преступника. Представлять казнь религиозным актом - значит считать божество способным по-человечески гневаться на преступника и находить удовольствие в кровавых жертвах»[405].

Между тем, во избежание создания одностороннего, а следо­вательно, искаженного представления, не следует игнорировать тот факт, что Иисус Христос нигде не высказал общего взгляда на смертную казнь.

B то же время, христианская религия, возражая против убий­ства как преступного деяния, всегда соглашалась с правом государ­ства наказывать виновных в совершении некоторых преступлений смертной казнью. B частности, по Библии, за убийство, прелюбо­деяние, мужеложество, скотоложество полагалась смертная казнь[406].

Кроме этого, кровная месть и смертная казнь относятся к раз­личным периодам развития общества. При этом кровная месть - к древнейшей поре правового бытия, а смертная казнь - к более позднему периоду усиления роли государства.

B свою очередь, полагаем, что смертная казнь через повеше­ние, впервые введенная в Уставной грамоте, данной в 1397 или 1398 г.

применялась в чрезвычайных ситуациях, со ссылкой на прямое деи- ствие библейских постулатов.

Косвенным тому подтверждением, например, может служить знаменитое летописное повествование о рекомендации епископов князю Владимиру относительно казни разбойников. При этом князь воспринимал смертную казнь как грех, т.е. одновременно и как пре­ступление. Восприняв рекомендации епископов, опиравшихся на законоположения Кормчей книги, в этой чрезвычайной ситуации Владимир стал подвергать разбойников казни, но вскоре сам же от­менил ее как чуждую русской ментальности. Исходя из предписа­ний все той же Кормчей, в 1227 г. были сожжены в Новгороде че­тыре волхва, обвиненные в волшебстве.

Весьма категорично выступал против смертной казни как уничтожения христианской души великий князь Владимир Моно­мах. Вспомним его знаменитое «Поучение» к детям, в котором зву­чат следующие слова: «Ни правого, ни виновного не убивайте и не повелевайте убить его; если и будет повинен смерти, то не губите никакой христианской души»[407].

B свое время, критикуя защитников смертной казни, В. Cnaco- вич писал «...мы живем не под моисеевым законом мести, но под христианским законом всепрощающим благодати, по которому одна минута искреннего раскаянии в разбойнике, искупает всю его жизнь прошедшую»[408]. Пожалуй, это мысль уместна и в данном случае.

B Русской Правде ничего не говорится о наказании за убийст­во князей и членов княжеского семейства.

Объясняется это рядом причин, но наиболее важная из них сводится к тому, что едва ли князья применяли к себе и к членам своего семейства нормы, установленные для бояр, своих мужей. При этом, вне всякого сомнения, их жизнь, телесная неприкосно­венность, имущество, усиленно защищались и в таких случаях при­менялась непосредственная расправа без суда и следствия.

3.7.