РУССКАЯ РЕВОЛЮЦИЯ И CУДЬБЫ PAБOЧEГO CAMOУПP ABЛEHИЯ. ВМЕСТО ЗАКЛЮЧЕНИЯ

Так получилось, что, говоря о развитии фабзавкомовского движения и связанного с ним производственного самоуправления рабочих в 1917r., нам не раз приходилось выходить и за хронологические рамки, и за рамки собственно рабочего движения.

Человечество за свою долгую историю пережило множество бунтов, восстаний, мятежей, наконец, — революций. Русская револю­ция лишь одна из них. И прежде и после неё социальные взрывы, на­целенные на решение извечных вопросов справедливости, оканчива­лись такими же результатами. Имеет ли в этих условиях демократия право на существование, или она заведомо слабее прочих существую­щих в обществе тенденций? Ставя вопрос о принципиальной возмож­ности в России рабочего самоуправления и заостряя внимание на том внешнем воздействии на органы рабочего представительства в 1917 г., которое в конечном итоге и не дало реализоваться демократическому потенциалу фабрично-заводских комитетов, мы как раз и стремились разобраться в этом. B этом смысле нам представляется удачной алле­гория, заключённая в скульптуре И. Шадра, помещённой на обложке.

Громадный фактический материал, который дают события рус­ской революции 1917r., заставляет задуматься о самом характере взаимовлияний между органами локальной самоорганизации и обще­ством. Где та грань, за которой локализм становится разрушитель­ным для общества и, с другой стороны, общественный контроль над местными интересами перерастает в диктатуру? Стоит ли искать её в уровне общественной организации, или речь идёт о более глубоких, типологических и даже аксиологических противоречиях? Bo всяком случае, взаимодействие рабочих комитетов конкретных предприятий подчас складывалось гораздо более успешно с региональными и даже всероссийскими центрами фабзавкомовского движения, чем с дей­ствовавшими в их городе, на их же предприятии профсоюзными орга­нами. Многовариантность происходившего в 1917 г. на разных пред­приятиях и в разных регионах затрудняет получение однозначных оценок.

Ho что само по себе означало существование внутри рабочего движения нескольких, принципиально не схожих типов пролетарской самоорганизации? He могло же это быть исключительно следствием конфликта внутри политической элиты, по-разному видевшей буду­щее рабочего движения в стране, или простым следствием неразбери­хи первых месяцев революции? Это ещё одна проблема, возникающая при изучении деятельности фабзавкомов в период русской революции и выходящая на целый комплекс других вопросов. Прежде всего, речь здесь может идти о характере революции, степени её зрелости и наци­ональной природе.

B своё время, стремясь дать наиболее адекватный анализ запад­ного общества, К. Маркс в качестве “его элементарной формы” наз­вал товар. По сути, все последующие политэкономические построения Маркса есть не что иное, как диалектическое развёртывание (почти по Гегелю!) из этой категории “товар” всей системы западного устрой­ства, включая сюда политическую надстройку, культуру, мораль и другие сферы общества.

Ha протяжении всего исследования выявлялись те факторы, ко­торые позволяли бы говорить о влиянии на рабочее самоуправление (и в частности, на становление фабзавкомов) этих общинных тради­ций трудовой демократии и хозяйственного самоуправления. B этом смысле построенные по западноевропейскому образцу профсоюзы действительно могли показаться чужеродным явлением в русском рабочем движении. Отчасти так оно и было. Ho что же с другой сто­роны? Шёл рост государственного индустриализма и помимо этого заимствованных форм новейшего капитализма — словом, элементов современной урбанистической цивилизации. Этот фактор также предъявлял свой вызов революционному движению рабочих, и ничуть не менее простой, чем потрясшее современников крушение тысячелет­ней российской монархии. Могла ли опора рабочего самоуправления лишь на традиционные институты способствовать их прочности, ког­да всё общество в целом было застигнуто революцией как раз на этапе трансформации традиционного уклада?

Дело, однако, в этом случае не только в стратегии борьбы и перспективах постреволюционного устройства. Существование и мас­совая база различных по типу пролетарских организаций говорят о не­однородности самого русского рабочего класса. Причём мы имеем в виду не пресловутое мелкобуржуазное или какое-либо ещё влияние и даже не воздействие на рабочий класс выходцев из деревни. Приро­да существовавших различий ещё должна быть выявлена. Ho очевид­но одно — подавление той или иной составляющей существовавшего тогда многообразия было чревато кризисами. Революция открывала возможности для постепенного решения существовавших противоре­чий, но она же создала почву для их насильственного подавления.

Развиваясь, рабочее самоуправление воздействовало на измене­ние фабричных порядков.

Понятно, что понимаемое таким образом фабричное самоуп­равление подразумевает определённый “гражданский мир” внутри отдельных предприятий, механизмы поиска компромисса. Способ­ствовало бы это укреплению позиций фабричных коллективов перед лицом государства? Очевидно, что там, где удалось наладить какой-то внутренний диалог между рабочими, служащими и даже предприни­мателями, сопротивление процессам огосударствления было наиболее упорным и меры на его преодоление наиболее бескомпромиссными. Ho идёт ли речь об устойчивой тенденции или перед нами всего лишь видимость и в основе отмеченного нами явления лежат другие процес­сы? Ответ на этот вопрос давать пока преждевременно, поскольку нами рассмотрено лишь самоуправление рабочих. За этим первым шагом должны последовать другие, и, как минимум, темой отдельно­го исследования должно стать самоуправление служащих в различных отраслях производства в период революции.

Многоступенчатая система самоуправления как условие свобо­ды самоорганизации отдельных социальных групп. Эта проблема поднимается и в современных дискуссиях о рабочем самоуправлении. Дережив все прочие формы самоуправления, став основой нового государства — не попало ли рабочее самоуправление в ловушку? Вакуум, образовавшийся после затухания всех прочих форм земского и городского самоуправления, — не в этом ли следует искать причины разрастания бюрократизма? Ясно, что вопрос этот в рамках изучения рабочего самоуправления останется без ответа, поскольку он в боль­шей мере касается тех слоёв, которые рабочим самоуправлением ох­вачены как раз-то и не были.

B таком развитии революции нам также видится проявление конфликта национальных традиций с идущими процессами модерни­зации. Модернизация, как таковая, не подразумевает каких-либо на­циональных, социальных или других различий. K их существованию она индифферентна. Ho российское общество было именно многост­руктурным и многослойным. Выбор представляется довольно проз­рачным: либо сложная система самоуправления на всех уровнях социальной иерархии, либо единообразие и централизация. Пред­ставляется, что в условиях 1917 г. и даже начала 1918 г. ни один из вариантов предопределён не был. Поэтому было обращено такое внимание на вопросы революционной доктрины, поскольку в услови­ях неопределенности, даже равновесия тенденций развития общества доктринальные пристрастия элиты начинали жить своей собственной жизнью и становились одним из существенных факторов при выборе дальнейших сценариев общественного развития. Традиционное обще­ство не смогло вписаться в рамки существовавших тогда идеологий, не успело подстроиться под возрастающие ритмы модернизации. Кри­зис базирующихся на его ценностях институтов, в частности фабзав­комов, важное, но не единственное проявление этого.

Возможность разрешить или хотя бы смягчить противоречия путём выстраивания системы органов самоуправления не была реали­зована. Нерешенные противоречия загонялись вглубь и, более того, накапливались, придавая историческому процессу самые причудли­вые очертания. Сами судьбы рабочего самоуправления в России в послереволюционные годы порождают множество вопросов. B час­тности, когда после Октября мы видим периоды наибольшей полити­ческой активности рабочих? Первый период её подъёма приходится на конец 1920 — начало 1921 г. Здесь всё кажется понятным: милита­ризация труда, перебои со снабжением хлебом, идеи о “перетря­хивании” профсоюзов. Именно к этому времени отмеченные в нашем исследовании тенденции на огосударствление и бюрократизацию вы­являются в полной мере.

Ho вот парадокс — следующий пик недовольства рабочих ока­зался вызван не чем иным, как мерами, которые были призваны урегулировать все эти проблемы, а именно переходом к новой эконо­мической политике. Оба кризиса, вновь заставившие вспомнить о существовании в России рабочего класса, опять-таки поражают многообразием и противоречивостью своих проявлений. B особенно­сти это касается кризиса, связанного с переходом страны к новой экономической политике, поскольку и по масштабам, и по продолжи­тельности он существенно превзошёл кризис заключительного перио­да военного коммунизма. B выступлениях рабочих этого времени удивляет их антирыночная направленность. Известно ведь, что пик забастовочной активности рабочих в послереволюционный период приходится на 1923—1925rr., т.е. на время наибольшего разворота государства к рыночным реформам в экономике, — факт, говорящий сам за себя. Потом забастовочная активность рабочих идёт на спад — и это время, когда централистские тенденции вновь обретают свою силу, несколько утраченную после отказа от военно-коммунистичес- кого радикализма.

Можно ли объяснить это явление тем, что переход к нэпу не стал возвратом к традициям рабочего самоуправления и оно по-прежнему переживало тяжёлые времена? Неслучайно лидер левого меньшевизма Мартов подверг первые шаги нэпа резкой критике, а в недрах профессиональных союзов вновь возникли оппозиционные настроения. Представляется, что В.И. Ленин при переходе к нэпу главную задачу видел все же не в экономике, а в том, чтобы реформи­ровать госаппарат, “который ровно никуда” не годился и который большевики “переняли целиком от прежней эпохи”. Тем не менее именно эта задача в рамках нэпа так и не реализовалась. Соответ­ствующие изменения отразили происходящую эволюцию режима и в области социальной структуры населения. Так, например, с при­мерно 9 млн. в 1923 г. численность населения городов увеличилось к 1926 г. до 11 млн., т. e. на 21%. Прирост же численности служащих был существенно выше и составил за те же годы 31%. Количество без­работных к концу нэповского периода примерно совпадало с числен­ностью управленцев. Рост бюрократизма напрямую отразился и на состоянии рабочего самоуправления, что выразилось в окончатель­ном разгроме профсоюзных кадров, и на падении роли профсоюзов в политической советской системе.

Ho наиболее противоречивыми в судьбах рабочего самоуправ­ления становятся 30-е годы. Связь 30-х годов с событиями революции 1917 г. несомненна, но многим она видится совершенно по-разному. Неслучайно поворот к тому курсу, который стал господствующим в эти годы, называют революцией, но революцией сверху — значит, уже не совсем революцией. Причина множества столь полярных оце­нок, существующих на этот счёт, в сложности самой эпохи. Неодноз­начность происходившего тогда, как представляется, особенно ярко проявилась как раз в ситуации, складывающейся вокруг различных форм рабочего самоуправления.

Отмеченная для эпохи русской революции двойственность поч­веннических и модернизационных тенденций становится в это время ещё более наглядной, сужается и круг возможных альтернатив даль­нейшего общественного развития. Ho тот вывод, который был сделан нами применительно к середине 1918 г. (о том, что, несмотря на кри­зис и ликвидацию одних форм самоуправления, оно продолжало су­ществовать и развиваться в других), представляется нам применимым и к 30-м годам.

Разумеется, мы не собираемся оспаривать выводы Т. Клиффа и других специалистов по истории рабочего движения периода индус­триализации, что сталинская группа вынуждена была нанести целый ряд ударов по рабочему движению с тем, чтобы суметь самой удер­жаться у власти. Так, в ходе борьбы за единоначалие на производстве был упразднён так называемый треугольник, когда в выработке и принятии решений помимо директора участвовали также руководи­тели профсоюзной и партийных ячеек этого предприятия. По сути, речь шла об участии в управленческой деятельности рабочих, правда, в отчуждённой, опосредованной форме. Для понимания атмосферы 30-х годов характерно, что, несмотря на то что и профсоюзы, и партия давно стали составными частями политической системы, даже эта реликтовая форма рабочего контроля показалась теперь ненужной для правящей бюрократии.

Официально треугольники были похоронены в 1937 г., когда на Пленуме ЦК один из ближайших сподвижников И. Сталина — А. Жда­нов заявил: “Треугольник представляет из себя совершенно недопус­тимую форму... Треугольник представляет нечто вроде какого-то коллегиального органа управления, в то время как наше хозяйствен­ное руководство совсем иным образом построено”.

Дальнейшему нажиму подверглись и сами профсоюзы, которые были лишены своего традиционного, фундаментального права регу­лирования оплаты труда. B 1934 г. умерла традиция заключения кол­лективных договоров. B 1940 г. председатель ВЦСПС Шверник про­комментировал это следующим образом: “...когда план является решающим началом в развитии народного хозяйства, вопросы зарп­латы не могут решаться вне плана, вне связи с ним. Таким образом, коллективный договор как форма регулирования заработной платы изжил себя”. Hy и конечно, серьёзно ограничивали возможность са­моорганизации рабочих рабочее законодательство конца 30-х годов. По сути, это было законодательство уже военного времени, и демок­ратические процедуры в нём никак не предусматривалось.

Раз за разом институты традиционного общества на уровне ра­бочего самоуправления вступали в конфликт с новейшими тенденци­ями в развитии общества. B результате шло подавление и разрушение этих традиционных институтов при отсутствии чего-либо нового, идущего им на смену. Ho в том-то и заключалась особенность само­управления рабочих в России, что его почвеннические, общинные корни не давали ему полностью поглотиться курсом модернизации.

Возникает вопрос, можно ли в этой ситуации смотреть на пострево- люционное развитие рабочего самоуправления в России только с точ­ки зрения существования форм рабочей самоорганизации, тожде­ственных западным?

Даже в самые трудные годы официальные рабочие организации продолжали нести немало черт, позволяющих говорить о существова­нии в CCCP каких-то элементарных форм самоуправления рабочих. Элементы эти вряд ли возможно абсолютизировать, но с определён­ного уровня, пусть и очень низкого, государство, даже в лице админи­страции, уже не могло, а главное, не желало вмешиваться в деятель­ность этих низовых очагов рабочей самоорганизации. Подчас в каких-то передовых, скажем стахановских, бригадах элементы само­управления приобретали даже производственный характер. Сегодня, как мы знаем, стахановское движение оценивается неоднозначно, но его роль в некоторой реанимации производственного самоуправления — разве не заслуживает самого заинтересованного внимания?

B этом смысле профсоюзы и другие официальные формы рабо­чей самоорганизации играли роль буфера между личностью и госу­дарством. Советское общество вообще состояло из множества таких автономных, часто самодостаточных ячеек, контроль за которыми постоянно ускальзывал из рук центрального правительства.

Говоря о судьбах рабочего самоуправления после революции 1917 г., нельзя, хотя бы коротко, не упомянуть и ещё об одном обстоя­тельстве, прямо выходящем на затронутую в книге тему связи рабочих с их деревенскими корнями. До революции связь эта была достаточно широкой. Ho что происходит в 30-е годы? Широко известный факт: в течение 30-х годов из аграрного сектора высвобождается около 20 млн. человек. Частью они пополнили социальную группу управ­ленцев, армию, интеллигенцию, но и уголовный мир. Понятно, что основная масса выходцев из деревни, а это в основном молодёжь, пополнила рабочий класс, численность которого в течение жизни одного поколения возросла с 9 до 23 млн. человек.

C точки зрения западного человека, ситуация, порождённая миграционными процессами 30-х годов представляется “обществом зыбучих песков”. Ha первое место в оценках выступают различия между поколением рабочих 30-х годов и рабочими, сформировавши­мися в период, предшествующий индустриализации. Складывалось мнение, постепенно перекочевавшее и в нашу литературу, что дли­тельное время они оставались сельскими жителями, вырванными из привычной им социальной среды. Адаптация к городу протекала му­чительно и далеко не гладко. И. Дойчер, например, полагал, что именно этому поколению рабочих советские города обязаны своим нынешним серым, мрачноватым, полуварварским видом. Российский же обозреватель С. Кара-Мурза пишет в этой связи о чём-то подоб­ном новому изданию крепостничества — крепостничества заводских цехов и институтских лабораторий.

C такими однозначными оценками согласиться вряд ли воз­можно. Ho дело даже не в этом, а в том, что с миллионами выходцев из деревни в города хлынул поток демократических представлений русского крестьянства о счастливой доле и правильном общественном устройстве. Города же встретили их серыми, немытыми улицами, дымными цехами, бюрократическим произволом, надменностью ин­теллигенции. Кроме социальной мести, нашедшей своё отражение в массовой поддержке новыми рабочими расправ над “врагами наро­да”, их социальная энергия находила применение на уровне самоор­ганизации локальных коллективов. Каковы были формы этой ло­кальной самоорганизации и можно ли говорить о его влиянии на всё советское общество? Здесь исследования только предстоят.

Применительно к этому времени с особой остротой возникает вопрос о том, что, собственно, следует понимать под самоуправлени­ем: это форма политической деятельности или любая деятельность, направленная на защиту, выражение и отстаивание интересов авто­номных групп? При традиционном подходе к самоуправлению, дей­ствительно, кроме официальных структур сложно заметить структуры неформального часто стихийного самоуправления, охватившего все слои рабочего класса в 30-е годы. Неформальные, но социально значимые типы самоорганизации трудовых коллективов становятся важной чертой советского общества и не дают ему действительно уподобиться “обществу зыбучих песков”. Ho особенно характерна способность к созданию таких неформальных самоорганизующихся коллективов была для социально более мобильной молодёжи, приме­ры чему часто встречаются в мемуарах и других источниках об “ударных комсомольских” стройках. Даже Троцкий, критиковавший отход советской молодёжи от политики, вынужден был признавать, что её активность не исчезла, а оказалась направленной на другие цели. B этом смысле представляет большой интерес изучение много­численных молодёжных (и не только) субкультур, формировавших в 30-е годы. Процесс социализации молодежи, всегда сопровождаю­щийся усвоением элементов прежней культуры и созданием элементов своей, не мог не носить в 30-е годы ряд специфических черт. Если эту специфику рассматривать с точки зрения самоуправленческих начал, когда под старой культурой будет пониматься сознание, привнесённое из среды русского крестьянства, а под новой культурой — тот тип мировосприятия, который начал складываться под воздействием про­цессов модернизации, то во многом могут измениться и более гло­бальные оценки 30-х годов.

Представляется, что именно в этот период окончательно успе­вают проявиться те тенденции, которые были заложены в русскую историю революцией 1917 г. Альтернативы, борющиеся друг с другом перспективы развития к этому времени позволяют окончательно сформироваться советскому типу общества. Океан разбуженных воз­можностей постепенно к концу 30-х годов входит в берега. Происхо­дит некоторая консервация и в вопросе рабочего самоуправления. Нельзя сказать, что развитие его форм завершается. Нет, просто окончательно складываются те рамки, в которых государство готово было терпеть (или не способно было предотвратить, или даже созна­тельно поощряло) общественную инициативу своих граждан, одетых в рабочие спецовки.

B дальнейшем, в годы войны и послевоенного развития, грани­цы эти то расширялись, то снова сужались, но это не меняло характе­ра взаимоотношений между властью и самоуправлением рабочих, как формальным, в рамках официальных структур, так и неформальным, существующим там, куда влияние государства не распространялось. Существовавшие в эти годы формы рабочей самоорганизации можно трактовать самым разным образом. B частности, в листовках Мос­ковской Хельсинкской группы заявлялось о неспособности советских профсоюзов защищать права трудящихся, отрицалось само значение профсоюзов как органов самоорганизации рабочих. Нам же эта оцен­ка представляется по меньшей мере спорной, хотя большего внима­ния, на наш взгляд, заслуживают выступления МХГ в пользу создания в CCCP независимых профсоюзов. Создание таковых, вполне вероят­но, способствовало бы оживлению деятельности и других форм рабо­чей самоорганизации. Ho с другой стороны, для создания независи­мых профсоюзов требовалась немалая активность самих рабочих. A этого-то как раз и не было. Bo всяком случае, ни “Хроника текущих событий”, ни такие исследователи советского оппозиционного движе­ния, как В. Пономарёв и JI. Алексеева, не зафиксировали сколько- нибудь серьёзных выступлений рабочего класса в те годы. Исключе­нием могут считаться лишь события в Новочеркасске, но исключения, как известно, лишь подтверждают правила. Для того чтобы рабочее самоуправление получило новые стимулы для своего развития, потре­бовались гораздо более мощные внешние воздействия, чем хрущевс­кая “оттепель” или “косыгинская реформа”.

Признаки подобных перемен появились только в начале 80-х годов. B мартовском номере журнала “Коммунист” за 1983 г. появи­лась большая программная статья нового советского лидера Ю.В. Ан­дропова “Учение Карла Маркса и некоторые вопросы социалистичес­кого строительства в СССР”. По сегодняшним меркам в ней не было ничего публицистически сенсационного. Ho в те годы автор подобной статьи, не будь он первым человеком в партии и государстве, мог бы легко пополнить список инакомыслящих. He стоит, конечно, переоце­нивать произошедшее, но в андроповской статье прозвучал целый ряд моментов, далеко выходящих за рамки предшествующей партийной идеологии. Среди них и признание несовершенства советской систе­мы, и утверждения о необходимости демократии при социализме, но главное — упоминание о самоуправлении, причём в Марксовом его понимании, а также рассуждения о “более органичном включении трудовых коллективов в нашу общегосударственную работу”. Всему этому можно было бы и не придавать значения, если бы уже 12 апреля в печати для “всенародного обсуждения” не появился проект закона “О трудовых коллективах и повышении их роли в управлении предп­риятиями, учреждениями, организациями”, вскоре одобренный Вер­ховным Советом CCCP и получивший силу закона.

Пока трудно сказать, результатом каких планов явилось приня­тие этого закона, но именно он открыл дорогу первым изменениям в области рабочей самоорганизации, начавшимся в годы перестройки и связанным с историей рождения и кризиса советов трудовых кол­лективов.

Bo второй половине 80-х годов CTK создавались на большин­стве советских предприятий, некоторые оптимисты готовы были сравнивать их с фабзавкомами. Вернулась практика выбора и конт­роля над руководством предприятий, цехов и участков. C периодом фабзавкомов действительно можно было найти общее. B частности, неопределённость в разграничении полномочий между официальными профсоюзами и CTK, когда каждый член трудового коллектива был одновременно и членом профсоюза. По свидетельству некоторых профсоюзных лидеров, этим обстоятельством подчас умело пользова­лась администрация, стараясь противопоставить друг другу эти две формы рабочей самоорганизации. Негативная оценка со стороны профсоюзной бюрократии “конкурирующих” форм самоуправления тоже не кажется чем-то новым.

Часть наиболее активных CTK образовали уже действительно самостоятельную рабочую структуру самоуправления — “Совет тру­довых коллективов”. B те же годы развиваются и другие формы рабо­чего самоуправления, старт чему дали выступления шахтёров ведущих угольных регионов, рабочих Белоруссиил Прибалтики, включая Ле­нинград. K ним могут быть отнесены многочисленные объединенные фронты трудящихся (до их перерождения в радикальные политичес­кие группировки), альтернативные профсоюзы, забасткомы, а также некоторые формы малых акционерных предприятий и подрядных бригад. Причём там, где рабочее самоуправление приобретает наибо­лее действенный характер, как это происходит сегодня в Кузбассе в случае с городскими рабочими комитетами спасения, в нём ярко проявляются черты, роднящие эти современные формы рабочей само­организации с Советами 1905 г. или забасткомами зимы 1917 г. Чем это явление вызвано и насколько оно устойчиво, пока говорить рано.

По разнообразию форм рабочей самоорганизации это время вполне сопоставимо с мартом — апрелем 1917 г., тогда рабочие орга­низации также были охвачены организационной лихорадкой. Ho нельзя не увидеть и серьёзного различия — если в 1917 г. постепенно происходила кристаллизация нескольких наиболее перспективных форм рабочей самоорганизации, то уже начиная с 1990—1991 гг. можно видеть, как многочисленные ветви рабочего движения, упира­ясь в тупик государственного курса и общеполитической ситуации, теряют своё лицо, силу и сходят со сцены.

Большие надежды относительно будущего расцвета рабочего самоуправления ещё сравнительно недавно связывались с начавшейся в стране приватизацией. Раньше у советских идеологов было понятие — “реальный социализм”. Оно было призвано объяснить, почему всем хотелось как лучше, а получалось как всегда. Очевидно, вскоре идеологам потребуется изобрести термин “реальная приватизация”. Применительно к рабочему самоуправлению идея приватизации трактовалась так, что рабочие, сделавшись акционерами своих пред­приятий, превратятся в их хозяев. Под этим предлогом администрация часто предлагала распустить существующие профсоюзы, поскольку работники сами стали владельцами предприятий и им не от кого за­щищаться. По словам одного из первых “перестроечных неформа­лов”, а ныне руководителя информационно-аналитического центра ФНПР, редактора газеты “Солидарность” А. Исаева, речь шла о вто­рой, после компании по созданию CTK, номенклатурной попытке поиграть в экономическую демократию. Так ли это или нет, но для самоорганизацци рабочих политика приватизации оказалась более чем сокрушительной. Реальными владельцами предприятий стали представители прежней администрации или новой финансовой элиты, перед которыми рабочие, без профсоюзов, оказались совершенно беззащитными. Возникающие же то тут, то там стачкомы, сталкиваясь с позицией государства, изменить что-либо не в состоянии.

Поэтому сегодня вопрос о возможности рабочего самоуправле­ния в России столь же актуален, как и применительно к 1917 г., о чём мы уже упоминали во введении. И если материалы тех лет дают воз­можность дать на этот вопрос утвердительный ответ, но насколько эти выводы не устаревают сегодня, когда Россия уже вступила на по­рог нового постиндустриального, информационного общества?

Однако что кардинально нового появилось в мире со времени Великой русской революции? B главном общество осталось прежним. B чём же нам видится это главное? B его неоднородности, в необходи­мости поиска широкого компромисса в нём. Можно, конечно, разда­вить, как это было в тоталитарных государствах, самостоятельность отдельных общественных групп, но даже современное тоталитарное государство, поставив себе на службу все средства современных ком­муникаций и технологии манипулирования массами, вынуждено при­бегать к созданию искусственных форм самоуправления, как это очень чётко показано в мемуарах нацистского преступника Шпеера.

Вероятно, индустриальный уклад сегодня уже не может счи­таться передовым. Bo всяком случае, страны “первого эшелона”, пытаясь решить внутри себя проблему устойчивого развития, посте­пенно выводят его на периферию — в страны “второго” и даже “третьего эшелона” развития, оставляя себе лишь наукоёмкие отрасли с большим преобладанием белых воротничков. Ho даже при подоб­ном сценарии индустриальный уклад всё ещё не исчезает. He исчезают и другие, доиндустриальные уклады. Более того, возникают автоном­ные уклады, субкультуры и субэтносы, претендующие на большую или меньшую автономию, в противном случае угрожая остальному обществу нарушением его стабильности. И если даже тоталитарное государство не способно справиться с этой проблемой, что ещё, кроме самоуправления, может дать обществу возможность выйти из поджи­дающих его тупиков?

B своё время индустриальный уклад казался передовым. Рабо­чий класс или буржуазия воспринимались как передовые классы. Формы демократии, предложенные пролетариатом или буржуазией, воспринимались как панацея от всех бед прежнего государственного устройства. B России поочерёдно обе модели либеральной и социали­стической демократии были апробированы. Либеральная демократия, с присущими ей формами самоуправления, почти сразу же оказалась в кризе. Пролетарское самоуправление, составив в гордом одиноче­стве каркас нового государства, в образовавшемся вакууме также смогло сохранять свой демократический потенциал недолго. He прои­зойдёт ли сейчас нечто подобное, если в поисках “совершенства” об­щество зациклится на формах управления, рождаемых постиндустри­альным этапом его развития? Тем более, что Россия-то принадлежит к странам не “первого эшелона” модернизации, а к странам “второго эшелона”, т. e. как раз к тем, в которые идёт вытеснение индустриаль­ного уклада из передовых стран. Таким образом, “устаревание” рабо­чего самоуправления для России пока не кажется злободневным вовсе.

K тому же пока ещё сложно с уверенностью говорить, какой бу­дет социальная структура в постиндустриальном обществе. B частно­сти, активно предлагает новые подходы к пониманию рабочих как особой социальной категории Р. Косолапов.

Если встать на его точку зрения, то пример Викжеля, когда в единую производственную корпорацию были объединены (с равным правом участия, если этот термин уместен применительно к 1917 г.) и служащие, и рабочие, покажется не чем-то исключительным, а как бы прообразом рабочего самоуправления нового века. Bo всяком случае, проблема белых и синих воротничков — одна из ключевых в новейших подходах к решению вопроса о будущих судьбах рабочего самоуправления.

B свете этого нам представляется не случайным, что немалое количество людей видят будущее России именно на путях развития самоуправления, в том числе рабочего. K сожалению, и этот факт следует отметить, в дискуссиях о судьбах рабочего самоуправления в России преобладает внимание к его политическим и экономическим формам. B то же время, как показывает опыт рабочего самоуправле­ния в свете революции 1917 г. и последовавшего послереволюционно­го развития, экономические и политические формы самоорганизации отнюдь не исчерпывают всего существующего здесь многообразия. Впрочем, никто, разумеется, не станет возражать, что именно эконо­мическое и политическое самоуправление имеет базовый характер для демократизации российского общества и что на их примере можно попытаться понять: что же, собственно, представляет собой самоуп­равление, рабочее самоуправление в частности? Придаток государ­ства или более широкий принцип общественной самоорганизации?

Оставив этот вопрос открытым, отметим, что многие участники обсуждения вопросов современного рабочего самоуправления склон­ны именно к расширенной его трактовке. Именно с этих позиций идут поиски “третьего пути” для России, которые, по словам А. Бузгалина, сводятся к поискам альтернатив неолиберальному “концу истории” по Фрэнсису Фукияме и возрождению номенклатурного социализма. B частности, В. Белоцерковский, в прошлом участник правозащитно­го движения, а ныне сотрудник института Самоуправления во Франк- фурте-на-Майне, в своих работах предлагает целый комплекс мер, способных, по его представлениям, привести к созданию в России общества, в котором самоуправление было бы основным принципом управления на всех этажах социальной лестницы.

Меры, предлагаемые участниками обсуждения современного рабочего движении России для его оживления, сводятся к расширению прав работников, в том числе путём передачи большинства хозяй­ственных объектов трудовым коллективам. За такое решение вопроса в разное время выступали такие разные деятели, как Святослав Фёдо­ров, С. Алексеев, JI. Пияшева, А. Исаев, В. Селюнин, Жиденский и др.

K сожалению, большинство высказываемых сегодня мнений опирается на западный опыт (впрочем, есть и исключения, причём речь идёт не только о таких почвенниках, как В.Ю. Троицкий, но и о некоторых профсоюзных лидерах). Прогрессивные тенденции в раз­витии западного общества предлагается привить здесь. B этом сегод­няшние левые недалеко ушли от радикальных либералов и социалис­тов 1917 г. Так, уже упомянутый Белоцерковский в своей программной книге “Общество самоуправления —опасение и расцвет России” так прямо и говорит, что идеалом общественного устройства для него являются Соединённые Штаты Америки. “И это неслучайно, — подчёркивает он, — США — страна сильно развитого самоуправ­ления”. Впрочем, такой подход отчасти оправдан. B то время как сов­ременная Россия может дать слишком узкий спектр материалов для анализа (и здесь мы полностью солидаризуемся с А. Колгановым), США действительно накопили немалый опыт не только территори­ального, но и рабочего самоуправления. По данным, которые приво­дят Д. Джонс и Дж. Плицин, в этой стране уже в 1974 г. было 300 кор­пораций, где некоторая доля акций принадлежала работникам, в 1977 г. их стало около 1 000, в 1986 г. — 7 500, а 1990 г. их насчиты­валось уже около десяти тысяч. B 26 странах мира, вслед за Америкой, принят пакет законов (программа ЭСОП), регулирующих и облегча­ющих выкуп фирм их работниками. Ho в том-то и дело, что у России есть не менее яркий опыт — опыт 1917 г. Он гораздо масштабнее и показательнее, чем опыт остальных государств в другие историчес­кие периоды, что и призвано подчеркнуть данное исследование. Учёт этого опыта позволит более предметно обсуждать судьбы рабочего самоуправления не только в России, но и повсеместно.

Об этом свидетельствуют и более широкие обсуждения и иссле­дования судеб рабочего самоуправления, ведущиеся в мире. B частно­сти, Д. Сцелл, вводящий в круг имеющихся здесь подходов, по сути, признаёт недостаточность наших представлений об этом опыте и его неизученности. A между тем практически все вопросы, волнующие сегодня исследователей: и об участии рабочих в управлении предпри­ятиями, и о контроле со стороны их организаций за прибылью предп­риятий и наймом рабочей силы, и о методах информирования рабо­чих относительно состояния дел на производстве, и о механизмах принятия рабочими управленческих решений и т. п., — всё это реша­лось и апробировалось в революционной России 1917 г. на очень об­ширном историческом поле.

Возможно ли в будущей России рабочее самоуправление? Чело­век должен быть хозяином своей судьбы — вот, говоря словами исто­рика и публициста А. Фролова, аксиома, принимаемая нашим сознани­ем без доказательств, интуитивно. Ho именно в этом и заключён основной парадокс всей истории человечества: с одной стороны, чело­век всё время стремился стать свободным от окружающих его обстоя­тельств (по П. Сорокину и Жану Полю Сартру), с другой стороны, он становился всё более не свободен от самого себя (по Э. Фромму и H.A. Бердяеву). Над разрешением этого парадокса бились не только “узкие эмпирики” историки, не говоря уже о “приземлённых” полити­ках, но и “крутолобые мечтатели” философы. Ho как он будет разре­шён на самом деле — сможет показать только время