§ 17. К.П. Победоносцев и Николай II

Старший сын Александра III Николай Александрович, взошедший после смерти своего отца 20 октября 1894 года на императорский престол под именем Николая II, родился 6 мая 1868 года.

Константин Петрович был в свое время очень сильно привязан к сыну Александра II цесаревичу Николаю Александровичу, видел в нем признаки выдающегося государственного деятеля - надежду России на лучшее будущее. Повторение имени его любимого ученика в сыне цесаревича Александра Александровича и цесаревны Марии Федоровны непроизвольно внушало ему надежду на повторение и достоинств личности.

19 ноября 1877 года, побывав в комнате девятилетнего великого князя, Победоносцев с удовлетворением писал цесаревичу Александру Александровичу, пребывавшему в то время на русско-турецкой войне: "Я в первый раз смотрел в подробностях, в ожидании детей, помещение Николая Александровича. Очень хорошо и совсем просто... Слава Богу! все здоровы, все об Вас думают, все Вас ждут, все о вас молятся. У Николая Александровича на спальном столике лежит славянская тетрадка - молитвы о победе над врагами, которые принес Янышев. Дай-то Боже ему вырастать в силу и в разум и любить всей душою Россию, которая уже наверное его любит. Храни его Боже и Вас и весь дом Ваш!"*(409)

С осени 1885-го и в течение 1886 года Победоносцев преподавал семнадцатилетнему великому князю Николаю Александровичу, ставшему после восшествия на трон его отца цесаревичем, юриспруденцию.

"Занятия мои с его императорским высочеством великим князем цесаревичем начались 11 октября 1885 года и продолжаются в течение 2 часов каждую неделю.

Для первого курса избран мною круг общих понятий сведений, относящихся к так называемой энциклопедии законоведения, с применением к особливому положению слушателя.

Так пройдены и разъяснены по возможности общие понятия о праве и отличительных его свойствах и признаках, о законе и его значении, о системе и разделении прав и властей в государстве, с кратким обозрением общей истории законодательств и кодификаций. Затем пройдена в главных явлениях история русского законодательства с наглядным указанием на главнейшие его памятники, до издания свода законов. После того происходило последовательно обстоятельное обозрение всех томов и частей законов, дабы ознакомить великого князя со всеми главными предметами русского законодательства в современном его содержании и составе.

По временам мы останавливались, возвращаясь к прежде пройденным предметам, дабы удостовериться, какое об них понятие осталось в уме у цесаревича.

В течение следующего года предполагается еще пройти с его высочеством учение о лицах с их правами и обязанностями и о разных родах имуществ, а затем перейти к предметам государственного права, конечно, к изложению учреждений государственных"*(410).

Занятия Победоносцева с Николаем Александровичем продолжались до 10 июня 1888 года. По признанию самого Константина Петровича, выраженного по истечении трех недель общения с учеником в письме к С.А. Рачинскому, цесаревич слушал его лекции и беседы "с интересом и живостью"*(411). По свидетельству С.Ю. Витте, Победоносцев не особо был склонен превозносить способности цесаревича.

Восшествие на престол нового императора оживило в среде российских либералов надежды на перемену правительственного курса, осуществлявшегося Александром III, на проведение реформы государственного строя, подобной той, которая предлагалась в начале 80-х годов. Однако короткое выступление Николая II перед представителями дворянства, земств и городов, собравшимися 17 января 1895 года в Николаевском зале Зимнего дворца, развенчало данные надежды. Молодой император заявил: "Я рад видеть представителей всех сословий, съехавшихся для заявления верноподданнических чувств. Верю искренности этих чувств, искони присущих каждому русскому. Но мне известно, что в последнее время слышались в некоторых земских собраниях голоса людей, увлекавшихся бессмысленными мечтаниями об участии представителей земства в делах внутреннего управления. Пусть все знают, что Я, посвящая все Свои силы благу народному, буду охранять начало самодержавия так же твердо и неуклонно, как охранял его Мой незабвенный, покойный Родитель"*(414).

Текст приведенной речи был составлен Победоносцевым, и ее содержание выражало именно его взгляды на главные задачи нового царствования. Произнесенные Николаем II слова о "бессмысленных мечтаниях" не понравились не только либералам, но и людям, настроенным на сохранение существовавшего строя.

"Они представляют верную картину того, что мы пережили в 1881 году. Пережили, но - увы! - не погребли окончательно. Едва кончилось царствование усопшего государя, как те же люди и прежние их сподвижники проснулись и готовились возобновить ту же агитацию. Тотчас же пущена была смута во всех концах России. Многие из депутатов сказывали мне, с каким страхом и волнением ехали они в январе в Петербург и какой камень свалился у них с груди, когда послышалась речь Вашего Величества.

Но дело не кончено этим. По поводу этой речи поднялся именно здесь глухой ропот в среде чиновничества и интеллигенции. К прискорбию, он слышится между высокопоставленными лицами, облеченными властью.

Вот почему теперь, более, чем когда-либо, необходима твердость воли верховной во всех исходящих от нее распоряжениях"*(415).

Политическая роль Победоносцева в механизме государственной власти Российской империи при новом императоре осталась такой же, какой была при императоре прежнем. Как и раньше, он занимал должности члена Государственного совета и обер-прокурора Святейшего Синода. Как и прежде, его влияние на ход государственных дел выходило за рамки этих должностей.

В дневниковых записях А.В. Богданович под датой за 18 декабря 1896 года есть любопытные слова: "Говорили Е.В. (Евгению Васильевичу Богдановичу, мужу Александры Викторовны. - В.Т.), что царь за последним обедом громко сказал, что Победоносцев нарекомендовал ему много министров, а теперь начал рекомендовать корпусных командиров, хлопочет за Шипова"*(416).

Именно по рекомендации Победоносцева 2 апреля 1895 года товарищем министра внутренних дел был назначен Иван Логгинович Горемыкин*(417). 15 октября того же года И.Л. Горемыкин стал управляющим министерством внутренних дел, и опять-таки по рекомендации Победоносцева.

Осенью 1899 года снова встал вопрос о том, кого назначить министром внутренних дел. Великий князь Александр Михайлович (1866-1933) оставил в книге своих воспоминаний рассказ о том, как происходило новое назначение. Николай II якобы спросил обер-прокурора:

"Кого, Константин Петрович, вы бы рекомендовали на пост министра внутренних дел? Я должен найти сильного человека. Я устал от пешек".

"Есть два человека, которые принадлежат к школе Вашего августейшего отца, - отвечал Победоносцев. - Это Плеве и Сипягин. Никого другого не знаю".

"На ком же из двух остановиться?", - снова спросил государь.

"Это безразлично, - заявил Победоносцев. - Оба одинаковы, Ваше Величество: Плеве - мерзавец, Сипягин - дурак".

Николай II нахмурился: "Не понимаю вас, Константин Петрович. Я не шучу".

"Я тоже, Ваше Величество, - сказал Победоносцев. - Я сознаю, что продление существующего строя зависит от возможности поддерживать страну в замороженном состоянии. Малейшее теплое дуновение весны, и все рухнет. Задача эта может быть выполнена только людьми такого калибра, как Плеве и Сипягин"*(419).

С.Ю. Витте привел в своих мемуарах несколько другой вариант этой истории. По его версии, подобный разговор между Николаем I и Победоносцевым состоялся еще осенью 1895 года. 15 октября 1895 года в связи с назначением И.Н. Дурново председателем Комитета министров освободилась должность министра внутренних дел, которую он до этого занимал. Император стал думать, кого назначить на нее и обратился за советом к министру финансов С.Ю. Витте, сказав, что ему рекомендовали в качестве кандидатур на пост министра внутренних дел Плеве и Сипягина. Сергей Юльевич дал, по просьбе его величества, характеристики этим лицам. Спустя некоторое время он снова пришел на доклад к государю. Замещал министра внутренних дел в то время его заместитель ("товарищ") И.Л.

Как бы то ни было, 20 октября 1899 года И.Л. Горемыкин был уволен с поста управляющего министерством внутренних дел и вместо него был назначен Дмитрий Сергеевич Сипягин. 26 февраля 1900 года он был утвержден в должности министра, а 2 февраля 1902 года - убит из револьвера эсером-террористом. Через день на пост министра внутренних дел был назначен Вячеслав Константинович фон Плеве. 15 февраля 1904 года он был убит бомбой, брошенной эсером-террористом под его карету.

Император Николай II довольно сильно отличался по характеру от своего отца. Александр III был человеком прямым, целеустремленным и твердой воли. Подобными человеческими качествами отличался и Победоносцев. Это сходство натур было одной из причин, по которой эти два человека сошлись друг с другом. Очевидно, что с Николаем II Константин Петрович не мог находиться сколько-нибудь долго в таком сотрудничестве, в каком пребывал с его венценосным отцом.

С.Ю. Витте не дожил до катастрофических событий 1917 года: он умер ровно за два года до событий так называемой "февральской революции" и позорного отречения Николая II от императорской власти - 28 февраля 1915 года. Однако предчувствие того, что правление этого императора может повлечь за собой крушение Русского государства, возникло у него едва ли не с первых лет его царствования. Изливая данное предчувствие в своих воспоминаниях, Сергей Юльевич признавался: "Мне, как участнику и близкому свидетелю всего происшедшего, ясно, как Божий день, что император Николай II, вступивши на престол совсем неожиданно, представляя собою человека доброго, далеко не глупого, но неглубоко, слабовольного, в конце концов человека хорошего, но унаследовавшего все качества матери и отчасти своих предков (Павла) и весьма мало качеств отца, не был создан, чтобы быть императором вообще, а неограниченным императором такой империи, как Россия, в особенности. Основные же его качества - любезность, когда он этого хотел (Александр I), хитрость и полная бесхарактерность и безвольность"*(421).

Победоносцев также понимал, что правительство молодого безвольного монарха не сможет остановить ход событий, влекущий Россию к революционной катастрофе. "До чего доживут - общество и правительство, - писал он 19 июля 1900 года в письме к С.А. Рачинскому. - Удивительно думать, как и те, и другие помешались на служении идолу свободы. Ужасаются анархии и анархистов, но говорят: что же делать - свобода! И на мысль не приходит, что это не борьба идеи с идеей, а борьба с эпидемией, с заразой, которая охватывает тысячи и миллионы душ, распространяемая тою же непререкаемою свободой - свободой всяческого делания, всяческой речи, и особливо свободой печати: и дух захватывает, когда думаешь о несчастной России"*(422).

Первые признаки охлаждения к себе со стороны Николая II Победоносцев ощутил в начале 1901 года. Понимая, что немалую роль здесь сыграли слухи о нем, распространявшиеся его недоброжелателями, Константин Петрович попытался развеять их откровенным рассказом о себе государю. 21 марта 1901 года он обратился к своему венценосному ученику с весьма необычным по содержанию письмом:

"Ваше Императорское Величество, не сомневаюсь, что и до Вас, как и до прежних государей, могут иногда доходить косвенным путем, через людей, не знающих меня, из гостиных, разные обо мне толки, способные иногда поколебать доброе обо мне мнение.

Мне уже, по закону природы, недолго остается жить и действовать. Но я не желаю никак, чтоб доброе Ваше обо мне мнение колебалось, и потому прошу Ваше Величество принять во внимание прилагаемую при сем правдивую мою повесть о себе самом и о судьбе моей"*(423). Сообщив в начале своей автобиографической записки, в какой семье родился, где получил образование и начал службу, Победоносцев остановился на характеристике своей личности. "По природе нисколько не честолюбивый, я ничего не искал, - заметил он, - никуда не просился, довольный тем, что у меня было и своей работою, преданный умственным интересам, не искал никакой карьеры и всю свою жизнь не просился ни на какое место, но не отказывался, когда был в силах, ни от какой работы и ни от какого служебного поручения"*(424).

После этого он рассказал о своем служебном пути - о том, как преподавал в Московском университете, как обучал юридическим наукам цесаревичей Николая Александровича и Александра Александровича, как оказался на жительстве и службе в Петербурге и как стал объектом клеветнических нападок. "Я стал известен в правящих кругах, - отметил Победоносцев, обо мне стали говорить и придавать моей деятельности преувеличенное значение. Я попал, без всякой вины своей, в атмосферу лжи, клеветы, слухов и сплетен. Цесаревич сочувственно относился ко мне и показывал мне доверие. В Аничковом дворце я стал привычным лицом. Но в ту пору из министров и правящих лиц никто не имел общения с цесаревичем, и эта среда питалась всякими слухами и сплетнями об его характере и настроении. Меня они тоже не знали и питали себя подозрениями о каком-то моем влиянии на цесаревича, а государю тогдашние временщики - гр[аф] Шувалов, Валуев и пр. - внушали такие же подозрения. С другой стороны, в силу того же мнения обо мне, люди, осуждая и браня меня на стороне, старались быть со мною любезными.

Без всякого ходатайства с моей стороны и без всякого участия цесаревича я был назначен членом Государственного] совета и тут получил возможность высказывать вслух всем свои мнения по государственным вопросам, - мнения, коих никогда ни от кого не скрывал. Так, мало-помалу приобрел я репутацию упорного консерватора - в противодействии новым направлениям и веяниям государственных либералов"*(425).

В качестве причины самых резких нападок на себя Победоносцев указал свою борьбу против политики, которую он оценил как "безумное стремление к конституции, то есть к гибели России". Чтобы выйти из этого положения, заметил Победоносцев, ему пришлось убедить Александра III "сделать решительный шаг - издать манифест 29 апреля 1881 года". Подчеркнув, что всем было более или менее известно о его участии в этом деле, Константин Петрович сообщил, что именно с этого рокового дня началось и продолжается, разгораясь, злобное на него чувство, "питаясь и в России, и всюду за границей всеобщим шатанием умов, сплетнею, господствующею ныне во всех кругах общества, невежеством русской интеллигенции и ненавистью иностранной интеллигенции ко всякой русской силе"*(426).

Рассказав о своих взаимоотношениях с Александром III, о том, как помогал ему, на первых порах после восшествия на трон, советами, особенно при назначениях людей, Константин Петрович посетовал, что и эта его деятельность возбуждала ненависть придворных и тех, которым ему случалось иногда "помешать в осуществлении разных своекорыстных планов".

"Я видел очень ясно свое положение, - признавался Победоносцев. - Несмотря на все доверие ко мне государя, я мог предвидеть, что и оно может поколебаться, и знал, какими внушениями оно колеблется у государей. Стоит только заподозрить человека в том, что он ищет преобладания над волею и решением государя. Зависть и интрига - дело обычное в придворных сферах. Люди, составлявшие обычное общество Аничкова дворца, не зная меня, не имея прямого со мною общения, слышали только разговоры и анекдоты обо мне в гостиных и, передавая их, успевали производить впечатление и на императрицу Марию Федоровну, и на государя отчасти. Я продолжал исполнять его поручения, но уже чувствовал в последние годы, что на меня что-то насказано. Не мешаясь ни в какие дела других ведомств, я вел жизнь уединенную; однако, при всем том повсюду - и в России и за границей - я продолжал считаться всесильным человеком, от которого все исходит в России, и на мой счет ставились все и всякие распоряжения правительства, о коих я даже не имел понятия. Из разных углов России, из Европы, из Америки сыпались мне злобные, угрожающие письма то от нигилистов, анархистов, либералов всех оттенков, то от жидов, приписывавших мне лично все ограничения, все распоряжения об их высылке и проч."*(427).

Все это, сообщал далее Николаю II Победоносцев, не только не прекратилось с началом нового царствования, но еще более разгорелось, "и за границей и в России я стал, более чем когда-либо, человеком, стоящим на дороге против всякого прогресса и главным виновником всякого стеснения, всякого преследования, гасителем всякого света. Таково ощущение всей обезумевшей теперь молодежи и в столицах, и во всех углах России: толпа людей, не имеющих никакого понятия о ходе государственных дел, о пружинах администрации, о делах и о людях, выставляет меня виновником всех, - что у них слывет, - злоупотреблений, насилий, ретроградных мер и кричит, что во имя свободы надобно меня уничтожить. От этого предрассудка, от этого злобного ко мне представления я, неповинный ни в чем, что мне приписывают, не в силах отделаться и принужден по необходимости терпеть его"*(428).

Далее Победоносцев напоминал о покушении, совершенном недавно на него одним из участников небольшого самарского кружка революционеров, указав, что в своих показаниях тот прямо объяснял, что хотел истребить его "как главного виновника всяких притеснений, мешающих прогрессу и свободе". При этом Константин Петрович особо подчеркивал, что на первом месте в указании его вин стрелявший в него революционер поставил распространение в народе суеверия и невежества посредством церковно-приходских школ. "Из этого уже видно, - заключал он, - в каком невежестве и в какой дикости ума и сердца растет и развивается эта масса недоучек или пролетариев науки, воспитанная на статьях либеральных газет, на нелепых прокламациях, на подпольных памфлетах, на слухах и сплетнях, из уст в уста передающихся"*(429).

Именно в этом месте письма скорее всего и надо искать причину, по которой Победоносцев решил рассказать Николаю II о себе. Церковно-приходские школы были его главным детищем: на них он возлагал все свои надежды на обновление России и потому все силы свои отдавал развитию сети таких школ. Проклиная российское чиновничество, презирая высших сановников, он верил в русский народ и считал, что только распространение христианского просвещения в народной массе создаст необходимые предпосылки для превращения России в могучую экономическую, политическую и культурную державу. Поэтому именно покушение на затеянную им грандиозную реформу - создание разветвленной по всей России системы русского начального образования, основанного на высших духовных ценностях, Победоносцев считал самым страшным ударом против себя. "И мне ставится в вину дело, - возмущался он, - которое я считаю в нынешнее время самым важным и нужным для России делом, - ибо в народе вся сила государства, и уберечь народ от невежества, от дикости нравов, от разврата, от гибельной заразы нелепых возмутительных учений - можно уберечь только посредством церкви и школы, связанной с церковью".

Этим возмущением Константин Петрович и завершал свое письмо к молодому императору - самое удивительное письмо из всех, которые писал когда-либо человек, посвятивший свою жизнь государственной деятельности. И как бы ставя точку в своей исповеди, восклицал: "Вот - судьба моей жизни! И я верю, что руководит ею Провидение, которое помимо моей воли, нередко вопреки ей, ставило меня в положение видное на дело, от коего я не вправе был и не мог уклониться"*(430).