ОБВИНИТЕЛЬНЫЕ РЕЧИ ПО ДЕЛУ ОБ УТОПЛЕНИИ КРЕСТЬЯНКИ ЕМЕЛЬЯНОВОЙ EE МУЖЕМ

Господа судьи, господа присяжные заседатели! Вашему рассмотрению подлежат самые разнообразные по своей внутренней обстановке дела; между ними часто встречаются дела, где свидетельские показания дышат та­ким здравым смыслом, проникнуты такою искренностью и правдивостью и нередко отличаются такою образностью, что задача судебной власти становится очень легка.

Я не стану напоминать вам обстоятельства настоящего дела; они слишком несложны для того, чтобы повторять

их в подробности. Мы знаем, что молодой банщик же­нился, поколотил студента и был посажен под арест. Ha другой день после этого нашли его жену в речке Ждановке. Проницательный помощник пристава. усмотрел в смерти ее самоубийство с горя по муже, и тело было предано земле, а дело воле божьей. Этим, казалось бы, все и должно было кончиться, но в околотке пошел говор об утопленнице.

Существует ли первое условие в показании Агра­фены Суриной? Вы знаете, что она сама первая прогово­рилась, по первому толчку, данному Дарьею Гавриловою, когда та спросила: «He ты ли это с Егором утопила Лу­керью?» Самое поведение ее при ответе Дарье Гаврило­вой и подтверждение этого ответа при следствии исклю­чает возможность чего-либо насильственного или вынуж­денного.

Обращаюсь ко второму условию: может ли показание это иметь своею исключительною целью коварное жела­ние набросить преступную тень на Егора, погубить его? Такад цель может быть только объяснена страшною не­навистью, желанием погубить во что бы то ни стало под­судимого, но в каких же обстоятельствах дела найдем мы эту ненависть? Говорят, что она была на него зла за то, что он женился на другой; это совершенно понятно,ноона взяла за это с него деньги; положим, что, даже и взяв деньги, она была недовольна им, но между неудовольствием и смертельною ненавистью целая пропасть. Bce последую­щие браку обстоятельства были таковы, что он, напротив, должен был сделаться ей особенно дорог и мил.

Затем, соответствует ли оно сколько-нибудь обстоятель­ствам дела, подтверждается ли бытовою обстановкою дей­ствующих лиц? Если да, то как бы Аграфена Сурина ни была несимпатична, мы можем ей поверить, потому что другие, совершенно посторонние лица, оскорбленные ее прежним поведением, не свидетельствуя в пользу ее лич­ности, свидетельствуют, однако, в пользу правдивости ее настоящего показания. Прежде всего свидетельница, драго­ценная по простоте и грубой искренности своего показа­ния,— сестра покойной Лукерьи. Она рисует подробно отношения Емельянова к жене и говорит, что, когда Емельянов посватался, она советовала сестре не выходить за него замуж, но он поклялся, что бросит любовницу, и она, убедившись этою клятвою, посоветовала сестре идти за Емельянова. Первое время они живут счастливо, мирно и тихо, но затем начинается связь Емельянова , с Суриной. Подсудимый отрицает существование этой связи, но о ней говорит целый ряд свидетелей.

Лет 16 он приезжает в Петербург и становится бан­щиком при номерных, так называемых «семейных» банях. Известно, какого рода эта обязанность; здесь, на суде, он сам и две девушки из дома терпимости объяснили, в чем состоит одна из главных функций этой обязанности. Ею- то, между прочим, Егор занимается с 16 лет. У него про­исходит перед глазами постоянный, систематический раз­врат. Он видит постоянное беззастенчивое проявление грубой чувственности. Рядом с этим является добывание денег не действительною, настоящею работою, а «навод­кою». Средства к жизни добываются не тяжелым и чест­ным трудом, а тем, что он угождает посетителям, которые, довольные проведенным временем с приведенною женщи­ною, быть может, иногда и не считая хорошенько, дают ему деньги на водку. Вот какова его должность с точки зрения труда! Посмотрим на нее с точки зрения долга и со­вести. Может ли она развить в человеке самооблада­ние, создать преграды, внутренние и нравственные, порывам страсти? Нет, его постоянно окружают картины самого беззастенчивого проявления половой страсти, а влияние жизни без серьезного труда, среди далеко не нрав­ственной обстановки для человека, не укрепившегося в дру­гой, лучшей сфере, конечно, не явится особо задерживаю­щим в ту минуту, когда им овладеет чувственное желание обладания... Взглянем на личный характер подсудимого, как он нам был описан. Это характер твердый, решитель­ный, смелый. C товарищами живет Егор не в ладу, нет дня, чтобы не ссорился, человек «озорной», неспокойный, никому спускать не любит. Студента, который, подойдя к бане, стал нарушать чистоту, он поколотил больно — и по­колотил притом не своего брата мужика, а студента, «ба­рина», — стало быть, человек, не очень останавливающийся в своих порывах. B домашнем быту это человек не осо­бенно нежный, не позволяющий матери плакать, когда его ведут под арест, обращающййся со своею любовницею, «как палач». Ряд показаний рисует, как он обращается во­обще с теми, кто ему подчинен по праву или обычаю: «Идешь ли?» — прикрикивает он на жену, зовя ее с со­бою; «Гей, выходи», — стучит в окно, «выходи» — властно кричит он Аграфене. Это человек, привыкший властвовать и повелевать теми, кто ему покоряется, чуждающийся то­варищей, самолюбивый, непьющий, точный и аккуратный. Итак, это характер сосредоточенный, сильный и твердый, но развившийся в дурной обстановке, которая ему никаких сдерживающих нравственных начал дать не могла.

Посмотрим теперь на его жену. O ней также характе­ристичные показания: эта женщина невысокого роста, тол­стая, белокурая, флегматическая, молчаливая и терпели­вая: «Всякие тиранства от моей жены, капризной жен­щины, переносила, никогда слова не сказала», — говорит о ней свидетель Одинцов. «Слова от нее трудно до­биться»,— прибавил он. Итак, это вот какая личность:ти- хая, покорная, вялая и скучная, главное — скучная. Затем выступает Аграфена Сурина. Вы ее видели и слышали: вы можете относиться к ней не с симпатией, но вы не отка­жете ей в одном; она бойка и даже здесь за словом в кар­ман не лезет, не может удержать улыбки, споря с подсу­димым, она, очевидно, очень живого, веселого характера, энергическая, своего не уступит даром, у нее черные глаза, румяные щеки, черные волосы. Это совсем другой тип, дру­гой темперамент.

Вот такие-то три лица сводятся судьбою вместе. Ко­нечно, и природа, и обстановка указывают, что Егор дол­жен скорее сойтись с Аграфеною; сильный всегда влечется к сильному, энергическая натура сторонится от всего вя­лого и слишком тихого. Егор женится, однако, на Лукерье. Чем она понравилась ему? Вероятно, свежестью, чисто­тою, невинностью. B этих ее свойствах нельзя сомневаться. Егор сам не отрицает, что она вышла за него, сохранив девическою чистоту. Для него эти ее свойства, эта ее не­прикосновенность должны были представлять большой соблазн, сильную приманку, потому что он жил последние годы в такой сфере, где девической чистоты вовсе не пола­гается; для него обладание молодою, невинною женою должно было быть привлекательным. Оно имело прелесть новизны, оно так резко и так хорошо противоречило общему складу окружающей его жизни. He забудем, что это не простой крестьянин, грубоватый, но прямодушный, — это крестьянин, который с 16 лет в Петербурге, в номер­ных банях, который, одним слозом, «хлебнул» Петербурга. И вот он вступает в брак с Лукерьею, которая, вероятно, иначе ему не могла принадлежать; но первые порывы страсти прошли, он охлаждается* а затем начинается обыч­ная жизнь, жена его приходит к ночи, тихая, покорная, молчаливая... Разве это ему нужно с его живым характе­ром, с его страстною натурою, испытавшею житье с Агра­феною? И ему, особенно при его обстановке, приходилось видывать виды, и ему, может быть, желательна некоторая завлекательность в жене, молодой задор, юркость, бой­кость. Ему, по характеру его, нужна жена живая, веселая, а Лукерья — совершенная противоположность этому. Ох­лаждение понятно, естественно. A тут Аграфена снует, бе­гает по коридору, поминутно суется на глаза, подсмеивается и не прочь его снова завлечь. Она зовет, манит, туманит, раздражает, и когда он снова ею увлечен, когда она снова позволяет обнять себя, поцеловать; в решительную ми­нуту, когда он хочет обладать ею, она говорит: «Нет, Егор, я вашего закона нарушать не хочу», — т. e. каждую ми­нуту напоминает о сделанной им ошибке, корит его тем, что он женился, не думая, что делает, не рассчитав послед­ствий, сглупив... Он знает при этом, что она от него ни в чем более не зависит, что она может выйти замуж и про­пасть для него навсегда. Понятно, что ему остается или мах­нуть на нее рукою и вернуться к скучной и молчаливой жене, или отдаться Аграфене. Ho какотдаться?Вместе,одновре- менно с женою? Это невозможно. Во-первых,этовматери- альном отношении дорого будет стоить, потому что ведь при­дется и материальным образом иногда выразить любовь к Суриной; во-вторых, жена его стесняет; он человек само­любивый, гордый, привыкший действовать самостоятельно, свободно, а тут надо ходить тайком по номерам, лгагь, скрываться от жены или слушать брань ее с Аграфеною и с собою — и так навеки! Конечно, из этого надо най­ти исход. И если страсть сильна, а голос совести слаб, то исход может быть самый решительный. И вот является первая мысль о том, что от жены надо изба­виться.

Мъісль эта является в ту минуту, когда Аграфена вновь стала принадлежать ему, когда он снова вкусил от сла­дости старой любви и когда Аграфена отдалась ему, ска­зав, что это, как говорится в таких случаях, «в первый и в последний раз». O появлении этой мысли говорит Агра­фена Сурина: «He сяду под арест без того, чтобы Лукерьи не было», — сказал ей Емельянов. Мы бы могли не сов­сем поверить ей, но слова ее подтверждаются другим бес­пристрастным и добросовестным свидетелем, сестрою Лу­керьи, которая говорит, что накануне смерти, через неделю после свидания Егора с Суриною, Лукерья передавала ей слова мужа: «тебе бы в Ждановку». B каком смысле было это сказано — понятно, так как она отвечала ему: «Как хо­чешь, Егор, но я сама на себя рук накладывать не стану». Видно мысль, на которую указывает Аграфена, в течение недели пробежала целый путь и уже облеклась в опреде­ленную и ясную форму — «тебе бы в Ждановку». Почему же именно в Ждановку? Вглядитесь в обстановку Егора и отношения его к жене. Надо от нее избавиться. Как, что для этого сделать? Убить... Ho как убить? Зарезать ее — будет кровь, нож, явные следы, — ведь они видятся только Bk бане, куда она приходит ночевать. Отравить? Ho как достать яду, как скрыть следы преступления, и т. д. Самое лучшее и, пожалуй, единственное средство — утопить. Ho когда?А когда она пойдет провожать его в участок, — это время самое удобное, потому, что при обнаружении убий­ства он окажется под арестом и даже как нежный супруг и несчастный вдовец пойдет потом хоронить утопившуюся или утонувшую жену. Такое предположение вполне под­крепляется рассказом Суриной. Скажут, что Сурина пока­зывает о самом убийстве темно, туманно, путается, сби­вается. Bce это так, но у того, кто даже как посторонний зритель бывает свидетелем убийства,частотрясутсярукии колотится сердце от зрелища ужасной картины; когда же зритель не совсем посторонний, когда он даже очень бли­зок к убийце, когда убийство происходит в пустынном ме­сте, осеннею и сырою ночью, тогда немудрено, что Аграфе­на не совсем может собрать свои мысли и не вполне разгля­дела, что именно и как именно делал Егор. Ho сущность ее показаний все-таки сводится к одному, т. e. к тому, что она ви­дела Егора топившим жену; в этом она тверда и впечатле­ние это передает с силою и настойчивостью. Она говорит, что, испугавшись, бросилась бежать, затем он догнал ее, а жены не было; значит, думала она, он-таки утопил ее; спросила о жене — Егор не отвечал. Показание ее затем вполне под­тверждается во всем, что касается ее ухода из дома вече­ром 14 ноября. Подсудимый говорит, что он не приходил за ней, но Анна Николаева удостоверяет противопо­ложное и говорит, что Аграфена, ушедшая с Егором, вер­нулась через 20 минут. По показанию Аграфены, она как раз прошла и пробежала такое пространство, для которого нужно было, по расчету, употребить около 20 минут времени.

Нам могут возразить против показания Суриной, что смерть Лукерьи могла произойти от самоубийства или же сама Сурина могла убить ее. Обратимся к разбору этих, могущих быть, возражений. Прежде всего нам скажут, что борьбы не было, потому что платье утопленницы не ра­зорвано, не запачкано, что сапоги у подсудимого, который должен был войти в воду, не были мокры и т. д. Вгляди­тесь в эти два пункта возражений и вы увидите, что они вовсе не так существенны, как кажутся с первого взгляда. Начнем с грязи и борьбы. Вы слышали показание одного свидетеля, что грязь была жидкая, что была слякоть; вы знаете, что место, где совершено убийство, весьма крутое, скат в 9 шагов, под углом 45°. Понятно, что, начав бороться с кем-нибудь на откосе, можно было съехать по грязи в несколько секунд до низу и если затем человек, которого сталкивают, запачканного грязью, в текущую воду, оста­ется в ней целую ночь, то нет ничего удивительного, что на платье, пропитанном насквозь водою, слякоть расплы­вается и следов ее не останется: природа сама выстирает платье утопленницы. Скажут, что нет следов борьбы. Я не стану утверждать, чтобы она была, хотя разорванная пола куцавейки наводит, однако, на мысль, что нельзя отрицать ее существования. Затем скажут: сапоги! Да, сапоги эти, по-видимому, очень опасны для обвинения, но только по­видимому. Припомните часы: когда Егор вышел из дама, это было три четверти десятого, а пришел он в участок де­сять минут одиннадцатого, т. e. чрез '25 минут по выходе из дома и минут чрез 10 после того, что было им совер­шено, по словам Суриной. Ho в часть, где собственно со­держатся арестанты и где его осматривали, он пришел в 11 часов, через час после того дела, в совершении кото­рого он обвиняется. B течение этого времени OH много хо­дил, был в теплой комнате и затем его уже обыскивают.

Когда его обыскивали, вы могли заключить из показаний свидетелей; один из полицейских объяснил, что на него не обратили внимания, потому что он приведен на 7 дней; другой сказал сначала, что всего его обыскивал, и потом объяснил, что сапоги подсудимый снял сам, а он осмотрел только карманы. Очевидно, что в этот промежуток вре­мени он мог успеть обсохнуть, а если и оставалась сы­рость на платье и сапогах, то она не отличалась от той, которая могла образоваться от слякоти и дождя. Да, на­конец, если вы представите себе обстановку убийства так, как описывает Сурина, вы убедитесь, что ему не было на­добности входить в воду по колени. Завязывается борьба на откосе, подсудимый пихает жену, они скатываются в минуту по жидкой грязи, затем он схватывает ее за плечи и, нагнув ее голову, сует в воду. Человек может задохнуться в течение двух-трех минут, особенно если не давать ему ни на секунду вынырнуть, если придержать голову под водой. При такой обстановке, которую описывает Сурина, всякая женщина в положении Лукерьи будет поражена вне­запным нападением, — в сильныхруках разъяренногомужа не соберется с силами, чтобы сопротивляться, особенно если принять в соображение положение убийцы, который &ержал ее одною рукою за руку, на которой и остались синяки от пальцев, а другою нагибал ей голову к воде. Чем ей сопротивляться, чем ей удержаться от утопления? У нее свободна одна лишь рука, но перед нею вода, за ко­торую ухватиться, о которую опереться нельзя. Платье Егора могло быть при этом сыро, забрызгано водою, за­пачкано и грязью немного, но при поверхностном осмотре, который ему делали, это могло остаться незамеченным. Насколько это вероятно, вы можете судить по показаниям свидетелей; один говорит, что он засажен в часть в сапо­гах, другой говорит босиком; один показывает, что он был в сюртуке, другой говорит — в чуйке и т. д. Наконец, из­вестно, что ему позволили самому явиться под арест, что он был свой человек в участке, — станут ли такого чело­века обыскивать и осматривать подробно?

Посмотрим, насколько возможно предположение о са­моубийстве. Думаю, что нам не станут говорить о само­убийстве с горя, что мужа посадили на 7 дней под арест. Надо быть детски-легковерным, чтобы поверить подобному мотиву. Мы знаем, что Лукерья приняла известие об аресте мужа спокойно, хладнокровно, да и приходить в такое от­чаяние, чтобы топиться ввиду семидневной разлуки, было бы редким, чтобы не сказать невозможным, примером суп­ружеской привязанности. Итак, была другая причина, но какая же? Быть может, жестокое обращение мужа, но мъг, однако, не видим такого обращения: все говорят, что они жили мирно, явных ссор не происходило. Правда, она раз, накануне смерти, жаловалась, что муж стал грубо отве­чать, лез с кулаками и даже советовал ей «в Ждановку». Ho, живя в России, мы знаем, каково в простом классе жестокое обращение с женою. Оно выражается гораздо грубее и резче, в нем муж, считая себя в своем неотъемле­мом праве, старается не только причинить боль, но и на­шуметь, сорвать сердце. Здесь такого жестокого обраще­ния не было и быть не могло. Оно, по большей части, есть следствие грубого возмущения какою-нибудь стороною B личности жены, которую нужно, по мнению мужа, испра­вить, наказуя и истязуя. Здесь было другое чувство, бо­лее сильное и всегда более страшное по своим результатам. Это была глубокая, затаенная ненависть. Наконец, мы знаем, что никто так не склонен жаловаться и плакаться на жестокое обращение, как женщина, и Лукерья точно так же не удержалась бы, чтобы не рассказывать хоть близким, хоть сестре, что нет житья с мужем, как расска­зала о нем накануне смерти. Итак, нет повода к самоубий­ству. Посмотрим на выполнение этого самоубийства. Она никому не намекает даже о своем намерении, напротив, го­ворит накануне противоположное, а именно: что рук на себя не наложит; затем она берет у сестры — у бедной женщины — кофту: для чего же? — чтобы внейутопиться; наконец, местом утопления она выбирает Ждановку, где воды всего на аршин. Как же тут утопиться? Ведь надо согнуться, нужно чем-нибудь придержаться за дно, чтобы не всплыть на поверхность... Ho чувство самосохранения непременно скажется, — молодая жизнь восстала бы про­тив своего преждевременного прекращения, и Лукерья сама выскочила бы из воды. Известно, что во многих слу­чаях самоубийцы потому ітолько гибнут под водою, что или не умеют плавать, или же несвоевременно придет по­мощь, которую они обыкновенно сами призывают. Всякий, кто знаком с обстановкою самоубийства, знает, что уто­пление, а также бросание с высоты, — два преимуществен­но женских способа самоубийства, — совершаются так, что самоубийца старается ринуться, броситься как бы с тем, чтобы поскорей, сразу, без возможности колебания и воз* врата, прервать связь с окружающим миром. B воду «бро­саются», а не ищут такого места, где бы надо было «вхо­дить» в воду, почти как по ступенькам.ТопясьвЖдановке, Лукерья должна была войти в воду, нагнуться, даже сесть и не допустить себя встать, пока не отлетит от нее жизнь. Ho это положение немыслимое! И зачем оно, когда в де­сяти шагах течет Нева, которая не часто отдает жизни тех, кто пойдет искать утешения в ее глубоких и холод­ных струях. Наконец, самое время для самоубийства выбирается такое, когда сама судьба послала ей семи­дневную отсрочку, когда она может вздохнуть и пожить на свободе без мужа, около сестры. Итак, это не само­убийство.

Ho, быть может, это убийство, совершенное Аграфе­ной Суриной, как намекает на это подсудимый? Я ста­рался доказать, что не Аграфене Суриной, а мужу Лу­керьи можно было желать убить ее, и притом, если мы остановимся на показании обвиняемого, то мы должны брать его целиком, особенно в отношении Суриной. Он здесь настойчиво требовал от свидетелей подтверждения того, что Лукерья плакалась от угроз Суриной удавить ее или утюгом хватить. Свидетели этого не подтвердили, но если все-таки верить обвиняемому, то надо признать, что Лукерья окончательно лишилась рассудка, чтобы идти ночью на глухой берег Ждановки с такою женщиною, которая ей враг, которая грозила убить ее! Скажут, что Сурина могла напасть на нее, когда она возвращалась, про­водив мужа. Ho факты, неумолимые факты докажут нам противное. Егор ушел из бань в три четверти десятого, пришел в участок в десять минут одиннадцатого, следова­тельно, пробыл в дороге 25 минут. Одновременно с уходом из дому он вызвал Аграфену, как говорит Николаева. Сле­довательно, Сурина могла напасть на Лукерью только по истечении этих 25 минут. Ho та же Николаева говорила, что Аграфена Сурина вернулась домой через двадцать ми­нут после ухода. Наконец, могла ли Сурина один-на-один сладить с Лукерьею, как мог сладить с нею ее муж и пове­литель? Вот тут-то были бы следы той борьбы, которой так тщетно искала защита на платье покойной. Итак, пред­положение о Суриной как убийце Лукерьи рушится и мы приходим к тому, что показание Суриной в существе своем верно. Затем остаются неразъясненными два обстоятель­ства: во-первых, зачем обвиняемый вызывал Аграфену, когда шел убивать жену, и, во-вторых, зачем он говорил, по показанию Суриной, что «брал девку, а вышла баба», и упрекал в том жену, в последние моменты ее жизни? He лжет ли Сурина? Ho, господа присяжные, не одними внешними обстоятельствами, которые режут глаза, опре­деляется характер действий человека; при известных случаях надо посмотреть и на те душевные проявления, кото­рые свойственны большинству людей при известной обста­новке. Зачем он бросил тень на честь своей жены в гла­зах Аграфены? Да потому, что, несмотря на некоторую свою испорченность, он живет в своеобразном мире, где при разных, подчас грубых и не вполне нравственных яв­лениях существует известный, определенный, простой и строгий нравственный кодекс. Влияние кодекса этого выра­зилось в словах Аграфены: «Я вашегозаконанарушать не хочу!» Подсудимый — человек самолюбивый,гордый ивла- стный; прийти просто просить у Аграфены прощения и молить о старой любви — значило бы прямо сказать, что он жену не любит потому, что женился «сдуру», не спро- сясь броду; Аграфена стала бы смеяться.Надо былоиметь возможность сказать Аграфене, что она может нарушить закон, потому что этого закона нет, потому что жена внесла бесчестье в дом и опозорила закон сама. He тоскующим и сделавшим ошибку, непоправимую на всю жизнь, должен он был прийти к Аграфене, а человеком оскорбленным, презирающим жену, не смогшую до свадьбы «себя соб­люсти». B таких условиях Аграфена стала бы его, быть может, жалеть, но он не был бы смешон в ее глазах. И при­том — это общечеловеческое свойство, печальное, но вер­ное, — когда человек беспричинно ненавидит другого, несправедлив к нему, то он силится найти в нем хоть ка­кую-нибудь, хотя вымышленную, вину, чтоб оправдаться в посторонних глазах, чтобы даже в глазах самого ненавиди­мого быть как бы в своем праве. Вот почему лгал Егор о жене Аграфене и в решительную минуту при них обеих повторял эту ложь, в виде вопроса жене о том, кому про­дала она свою честь, хотя теперь и утверждает, что жена была целомудренна.

Зачем он вызвал Аграфену, идя на убийство? Вы озна­комились с Аграфеною Суриною и, вероятно, согласитесь, что эта женщина способна вносить смуту и раздор в ду­шевный мир человека, ею увлеченного. От нее нечего

ждать, что она успокоит его, станет говорить как добрая, любящая женщина. Напротив, она скорей всего в ответ на уверения в прочности вновь возникшей привязанности станет дразнить, скажет: «Как же, поверь тебе, хотелведь на мне жениться — два года водил, да и женился на Дру­гой». Понятно, что в человеке самолюбивом, молодом, страстном, желающем приобрести Аграфену, должно было явиться желание доказать, что у него твердо намерение обладать ею, что он готов даже уничтожить жену-разлуч- ницу, да не на словах, которым Аграфена не верит и над которыми смеется, но на деле. Притом она уже раз испытала его неверность, она может выйти замуж, не век же находить­ся под его гнетом; надо ее закрепить надолго, навсегда, по­делившись с неюстрашноютайною.Тогдавсегдабудетвоз- можность сказать: «Смотри, Аграфена! Я скажу все,

мне будет скверно, да и тебе, чай, не сладко придется. Вместе погибать пойдем, ведь из-за тебя же Лукерьи душу загубил...»

Вот для чего надо было вызвать Аграфену, удалив, во что бы то ни стало, плаксивую мать, которая дважды вы­зывалась идти его провожать. Затем, могли быть и практи­ческие соображения: зайдя за ней, он мог потом, в случае обнаружения каких-нибудь следов убийства, сказать: яси- дел в участке, а в участок шел с Грушей, что же — разве при ней я совершил убийство? Спросите ее! Она будет молчать, конечно, и тем дело кончится. Ho в этом расчете он ошибся. Он не сообразил, какое впечатление может произвести на Сурину то, что ей придется видеть, он по­забыл, что на молчание такой восприимчивой женщины, как Сурина, положиться нельзя... Вот те соображения, ко­торые я считал нужным вам представить. Мне кажется, что все они сводятся к тому, что обвинение против под­судимого имеет достаточные основания. Поэтому я обви­няю его в том, что, возненавидев свою жену и вступив в связь с другою женщиною, он завел жену ночью на речку Ждановку и там утопил.

Кончая обвинение, я не могу не повторить, что такое дело, как настоящее, для разрешения своего потребует больших усилий ума и совести. Ho я уверен, что вы не от­ступите перед трудностью задачи, как не отступила перед ней обвинительная власть, хотя, быть может, разрешите ее иначе. Я нахожу, что подсудимый Емельянов совершил дело ужасное, нахожу, что, постановив жестокий и неспра­ведливый приговор над своею бедною H HH в чем не по­винною женою, OH со всею строгостью привел его в испол­нение. Если вы, господа присяжные, вынесете из дела такое же убеждение, как и я, если мои доводы подтвердят в вас это убеждение, то я думаю, что не далее, как через несколько часов, подсудимый услышит из ваших уст приговор, конечно, менее строгий, но, без сомнения, более спра­ведливый, чем тот, который он сам произнес над своею женою.